QuadGod

Пётр быстрым шагом добрался до номера Ильи. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он уже был здесь однажды — в тот вечер, когда они впервые оказались наедине. Тогда казалось, что мир сузился до размеров этого самого номера. Сейчас всё было иначе. Несколько раз постучав в дверь и не получив ответа, Пётр дрожащими пальцами подцепил из кармана брелок с ключ-картой. Пластик выскальзывал из рук, но Гуменник все же смог открыть дверь и войти внутрь. От прежнего уюта не осталось и следа. В комнате царил полный хаос: разбросанная одежда, мятые простыни, телефон Ильи с разбитым экраном валялся где-то в углу комнаты. Гуменник хотел было пройти дальше по коридору, но что-то хрустнуло под подошвой ботинка, и он опустил взгляд вниз. Сердце, казалось, пропустило удар. Пётр не верил тому, что видел. На полу у его ног были рассыпаны стеклянные осколки, а среди них – тёмные размазанные капли застывшей крови. — Илья! – хриплым голосом позвал Гуменник. Ответа не последовало. Пётр замер, прислушиваясь. Из ванной доносился шум воды. Он подошёл к двери, постучал. — Илья? Вода стихла. Пётр попытался прислушаться к тому, что происходило за дверью. — Илья, с тобой всё в порядке? Что ты там делаешь? Несколько секунд прошли в полной тишине. Пётр уже прикидывал, с какого плеча выбить дверь, когда раздался голос — заторможенный, чужой, будто из глубокого колодца. — Why did you come? Пётр выдохнул. Облегчение было настолько сильным, что на мгновение закружилась голова. Он здесь, он жив, он отвечает. — Ты так быстро ушёл после награждения, — Пётр прижался лбом к двери, закрыв глаза. В носу защипало от подступающих слёз, — Все переживают. Тишина. Потом шорох, звук шагов босых ног по кафелю. И снова тишина. Пётр сполз по двери вниз, сел на пол, прислонившись спиной к косяку, и уронил голову на согнутые колени. Он подождет. Сколько угодно.

***

Прошло минут десять, а может, целая вечность. Наконец замок щёлкнул. Дверь приоткрылась, выпуская из ванной теплый, влажный воздух, пахнущий гелем для душа. В проёме показался Илья. Он выглядел измученным и ужасно уставшим. Кожа побледнела, мокрые волосы прилипли к лицу, глаза были красными, опухшими, а под ними ярко выделялись тёмные круги. — Зачем ты пришёл? — повторил он по-русски, но уже тише, безжизненно, почти без интонации. Пётр рывком поднялся с пола, заглянул ему за спину. В ванной горел свет, зеркало было запотевшим, на полу — лужи воды, скомканное темно-синее полотенце и ещё несколько капель крови. — Покажи руки, — вместо ответа сказал Пётр. — Что? – Малинин моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и с недопониманием посмотрел ему в глаза. — Руки покажи, Илья. Парень спрятал ладонь за спину. Движение было слишком быстрым, слишком нервным. — Не надо. — Илья. – Гуменник сделал шаг к нему. — Я сказал, не надо. Пётр отступил, понимая, что давить сильнее сейчас нельзя. — Тогда выйди сюда и сядь, — Пётр шагнул в комнату, быстрым, нервным движением сгрёб в охапку с кровати скомканную одежду Ильи и бросил её на кресло, – Просто сядь и расскажи, что случилось. Малинин не отреагировал и продолжил стоять в дверях ванной, не двигаясь. Мокрые волосы падали на лицо, скрывая глаза. Он выглядел таким потерянным, таким сломленным, что у Петра сжалось сердце. — Иди сюда, — мягче повторил Пётр, — Пожалуйста. Илья сделал шаг. Потом ещё один. Он тяжело опустился на край кровати, невидящим взглядом уставившись в пол. Пётр присел перед ним на корточки, осторожно взял его за влажное запястье и выдохнул. Опасения не оправдались, кожа на предплечье была нетронутой, но, стоило Гуменнику коснуться кисти руки, Илья дёрнулся и зашипел сквозь зубы. Пётр аккуратным, слитным движением разжал его пальцы и увидел покрасневшую ладонь. Многочисленные рванные порезы рассекали кожу вдоль и поперёк, сочились сукровицей, где-то все еще проступала кровь. Их было много, но почти все, кроме одного, были неглубокими. — Что это? — тихо спросил Пётр, хотя, ему казалось, что он уже знал ответ. Илья промолчал. Взгляд его усталых глаз был направлен куда-то сквозь Петра, сквозь стены, сквозь весь этот мир. — Илюш. — Бутылка разбилась, — он сглотнул, голос прозвучал слабо и глухо. — Я наступил. — Рукой? Илья отвернулся и не ответил. Пётр вздохнул, поднялся с пола, чувствуя, как затекли ноги, и пошёл искать аптечку. Нашёл быстро — в ванной, на полке. Вернулся, сел рядом с Ильёй на кровать, обхватил кисть его влажной, холодной руки своей ладонью. — Будет щипать, — предупредил он, выдавливая мазь из алюминиевого тюбика на свернутый вдвое ватный диск. Илья дёрнулся, когда антисептик попал в рану, но не издал ни звука. Только закусил губу. Гуменник поднёс его ладонь к губам и аккуратно подул на порез, пытаясь снять жжение. Пётр продолжил педантично обрабатывать каждую царапину, будто Илья был сделан из стекла. В какой-то момент тот поднял голову и посмотрел на него. Долго, изучающе, странно. — Why you? — Вдруг спросил Малинин. — Что? – взгляд Гуменника столкнулся с холодом голубых глаз. — Why are you here? Why not my father? Why not someone from our team? Почему ты, Пётр? I thought you hated me... Пётр продолжил бинтовать, не поднимая глаз. Пальцы снова предательски задрожали, и он сильнее сжал чужую руку. — Я тебя не ненавижу, – тихо ответил Гуменник. — But you were ignoring me, — голос Ильи треснул на середине. — Today you acted like I didn't exist... Я хотел подойти, хотел поговорить, а ты отворачивался, like I was nobody! То, как билингв переключался с английского на русский посреди фразы, выдавало его состояние лучше любых слов — Малинин не мыслил здраво. Мысли рвались, путались, натыкались друг на друга. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался глухим стуком в ушах. Пётр замер. Рука с бинтом застыла в воздухе. — Ты думаешь, я сам этого хотел? – он, наконец, поднял взгляд и посмотрел в глаза Илье. — What was I supposed to think?! — Малинин отдёрнул руку, хотел было вскочить с кровати, но ноющее колено не позволило. Глаза его блестели от слёз, злости вперемешку с горькой обидой, той самой, что копилась все эти дни. — Что ты просто так ко мне пришёл? That you just randomly taped me up, gave me tea, and the next day acted like we didn't even know each other?! Чего ты добивался, Петр? What did you want to prove? Пётр поднялся, его фигура устрашающе возвысилась над сидящем на краю кровати Ильей. Лицо его оставалось безэмоциональным, но внутри всё кипело. — Ты хочешь знать, чего я добивался? — голос прозвучал твердо и глухо. Вся нежность в одночасье испарилась. — Я ничего не добивался. Это твой отец решил, что я чего-то добиваюсь. Илья замер. — What? Пётр устало провёл рукой по лицу. — Он нашёл меня. Утром, после того вечера. Он спросил, что я делал в твоём номере. Я сказал правду — что помог тебе, что ты был травмирован, что я просто хотел… — And? — И он сказал, что я вру. Что русские фигуристы так просто не помогают. Что я наверняка что-то подмешал тебе в чай. Допинг. Или ещё что-то. — Пётр горько усмехнулся. — Сказал, что если я ещё раз подойду к тебе, он сделает всё, чтобы мое нахождение здесь стало и без того нелегким. У него хватит влияния это устроить. Илья смотрел на него, не веря своим ушам. — Это совсем на него не похоже. — В голосе Ильи зазвенело что-то острое, почти чужое. — How dare he threaten you like that? This misunderstanding happened because of him! В глазах Малинина промелькнули огоньки — не слёзы, нет. Что-то другое. Злое. Тяжёлое. Ненависть, направленная на единственного человека, который всегда был рядом. — Илья. Тише. — Но он не имел права... — Его можно понять, — перебил Пётр мягко, но твёрдо. — Он твой отец, Илья. Он думал, что защищает тебя. На кону Олимпийские игры — всё, к чему вы оба шли столько лет. Ничто и никто не должен был тебя беспокоить. Не отвлекать. Не трогать. Даже если для этого пришлось бы убрать с дороги каждого, кто мог бы тебе навредить. Пётр говорил спокойно, ровно, но в глазах у него тоже что-то мелькнуло — понимание? Принятие? Горечь? — Даже если он ошибался. Даже если я не желал тебе зла. Он не знал этого. Он просто... защищал тебя. Илья смотрел на него, и огоньки в глазах медленно гасли, сменяясь чем-то другим — усталостью, виной, бесконечной пустотой. — My God, — Илья рухнул спиной на кровать, закрыл лицо здоровой ладонью. — Господи, Петь… I didn't know. I really didn't know. Пётр стоял напротив, все ещё сжимая в руке бинт. — Думаешь, мне легко было? Думаешь, я хотел тебя игнорировать? Я смотрел в твою сторону и отворачивался, потому что боялся, что он увидит. Что он сделает то, чем угрожал. — Но почему ты мне не сказал? — А когда? — Пётр повысил голос впервые за весь вечер. — Когда я должен был тебе это сказать? Когда ты разваливался на льду? Когда резал себе руку в ванной? Когда твой отец смотрел на меня как на врага? Илья нервно убрал чёлку с лица и поднял на него глаза. В них плескалось что-то страшное — смесь вины, боли и отчаяния. — Прости, — судорожно выдохнул он. — Я не знал. Я правда не знал. Пётр смотрел на него долгую секунду. Потом шагнул ближе, сел рядом, взял его перевязанную руку в свои. — Дай гляну, — Пётр осторожно коснулся его ладони. — я уже обработал, осталось только перевязать как следует. Илья молча наблюдал, как Пётр сосредоточенно и аккуратно перевязывает небольшие ранки на его руках. Бинт ложился ровно, пальцы Гуменника двигались осторожно, будто он имел дело не с порезами, а с чем-то бесконечно хрупким. Илья поймал себя на мысли, что ему приятно. Приятно, что кто-то так беспокоится из-за такой, в общем-то, мелочи. Пара царапин — подумаешь. Но Пётр смотрел на них так, словно от того, как он забинтует эти ладони, зависела судьба мира. «Наверное, именно это мне в нём и нравится больше всего. Его забота и внимание к мелочам». Мысль пришла неожиданно, но не испугала. Не заставила отшатнуться. Просто легла где-то в груди тёплым, тягучим чувством. — Готово, — Пётр поднял глаза. — Теперь слушай. Надо сказать твоему отцу, что ты в порядке. Он там, наверное, с ума сходит. Илья дёрнул плечом. — I don’t want… — Илья. — Ладно, — выдохнул он устало. — Ладно. Пётр поднялся, нашёл в углу комнаты телефон — тот самый, что был сейчас разбит. Протянул Илье. Илья набрал номер, включил громкую связь. — Илья! — голос отца ворвался в тишину — встревоженный, с хрипотцой. — Ты где?! Я звонил, ты не отвечал! Я еле отбился от этих… от журналистов. Сейчас буду у тебя. — I'm fine, — Илья говорил ровно, но в голосе проскальзывало что-то холодное. — I'm already going to sleep. Пауза. — Точно нормально? — Yes. We'll talk tomorrow. — Илья… — Tomorrow, Dad. I'm tired. В голосе сына отчётливо слышалось раздражение — то самое, что копилось всё это время, с тех пор как он узнал, что отец натворил. Обида, спрятанная глубоко, но всё равно просачивающаяся наружу. Роман молчал несколько секунд. — Хорошо, — ответил он наконец. — Завтра. Напиши мне утром. Или позвони. Пожалуйста. Илья сбросил вызов и отложил телефон в сторону. Пётр осторожно обнял его, притягивая ближе. Илья не сопротивлялся — наоборот, уткнулся лицом куда-то в плечо, выдыхая весь воздух, что держал в лёгких последние минуты. Так они и сидели на кровати, в полной тишине, прижавшись друг к другу, будто боялись, что если отпустят — всё рухнет снова. Потом, не сговариваясь, они медленно опустились на подушки. Илья лежал, глядя в потолок, чувствуя тепло тела рядом с собой, и вдруг тихо сказал: — Тебя засудили сегодня. Нечестно. Пётр усмехнулся, провёл рукой по его волосам. — Малинин. — Что? — Давай не сейчас. — Он повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Поговорим об этом в другой раз. Ладно? Илья молчал. — Сейчас мы просто… просто будем здесь. Вместе. Хорошо? Тишина. Потом Илья кивнул — едва заметно, но Пётр почувствовал. Они лежали молча, чувствуя тепло друг друга. Где-то далеко продолжалась жизнь с её проблемами и соревнованиями. А здесь, в этом номере, было тихо. Сон пришёл незаметно — тёплый, тягучий, укрывая их обоих одним одеялом. Илья проваливался в него медленно, чувствуя, как рука Петра всё ещё лежит на его плече, как дыхание русского фигуриста становится ровнее, спокойнее. «Может, не всё так плохо», — подумал он перед тем, как закрыть глаза. И провалился в сон.

***

Резкая вспышка мелькнула перед глазами. Он снова там. На льду. Тысячи глаз уставились в его сторону. Он пытается пошевелиться, но тело не слушается, музыка оглушает, яркий свет софитов заставляет жмуриться. Он закрывает ладонями лицо, но слышит кричащие наперебой голоса. Они вторят друг другу, речь почти невозможно разобрать, слышатся только отдельные слова. — Самозванец. Ты только на это способен? Позор. Восьмое место. Илья содрогается всем телом и резко поднимается на кровати. Пара долгих секунд уходит на то, чтобы прийти в себя. Он в номере, рядом размеренно дышит Пётр. Илья накрывает холодной ладонью, взмокший от ужаса лоб и шумно выдыхает. — Что-то не так? — спрашивает Пётр, видимо, разбуженный скрипом кровати. — Нет, я… то есть. Nevermind. — Плохой сон? — Да, есть такое… — несколько долгих секунд проходит перед тем, как Илья продолжает говорить. Он, видно, сомневается, стоит ли об этом просить. — Петь, подай, пожалуйста… — Телефон? — Гуменник приподнялся на локте и посмотрел на него с непониманием, но в глазах его читалась готовность сделать что угодно. — Toothless. — Что? — Вон там. Гуменник поворачивает голову, замечая за кроватью валяющееся на полу одеяло, которое они так и не убрали. Чёрное пятно виднеется между складок белой помятой ткани. Включив лампу, стоявшую на тумбочке, и протерев ладонью глаза, он наконец видит: под завалом из наволочки и пухового одеяла торчит плюшевая голова с яркими жёлтыми глазами. Пётр протягивает руку и, чуть покопошившись, поднимает с пола Беззубика, который беспомощно валялся в куче вещей, разбросанных в порыве ярости. Чёрный дракон — один из сотни подаренных фанатами игрушек. Однажды Малинин упомянул, что ему нравится этот мультик и главный герой в нём, и теперь подобных игрушек у Ильи была целая коллекция. Размеры, материалы, выражения мордочек — все разные, но одинаково любимые. Этого конкретного Илья особенно любил. Может, потому что первым подарили. Может, потому что он смешной — с чуть криво пришитыми крыльями и торчащими ушами. Или просто потому что мягкий и тёплый, как всё, что связано с поддержкой людей, которые за него болеют. Пётр покосился на игрушку и ухмыльнулся. — Мило. — Только не надо тут смеяться, — буркнул Илья, прижимая дракона к груди. — Я не смеюсь. — Ты ухмыляешься. — Я улыбаюсь, — поправил Пётр, и в голосе его определённо слышалась усмешка. Илья хотел возмутиться, но передумал. Просто ткнулся носом в драконью голову и закрыл глаза. Пётр рядом молчал, но его молчание было тёплым, уютным, правильным.