QuadGod

Миланское солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу бледные золотистые полосы. Где-то за окном, в Олимпийской деревне, уже начал просыпаться город, доносились приглушённые гудки машин, редкие голоса рано проснувшихся спортсменов. Но здесь, в этом номере, время будто застыло в утреннем полумраке. Илья открыл глаза не сразу. Сначала просто лежал, чувствуя тепло чужого тела рядом, тяжёлую руку на своей талии, ровное дыхание, касающееся затылка. Плюшевый Беззубик ночью укатился куда-то под кровать, но Илья даже не думал его искать — сейчас было хорошо и так. Он осторожно, затаив дыхание, повернул голову. Пётр спал рядом — спокойный и расслабленный. Длинные ресницы отбрасывали тени на острые скулы, губы были чуть приоткрыты, а волосы растрепались и рассыпались по подушке. Взгляд Ильи чуть дольше положенного скользил по чужому лицу. — Что пялишься? – раздался чужой хриплый после сна голос. Пётр не открыл глаза, но уголок его губ предательски дрогнул в усмешке. — Nothing, — Илья поспешно отвернулся к потолку, чувствуя как румянец начал расползаться по щекам. — Не пялюсь. — Ага. Верю. Повисла пауза — тёплая, уютная, приятно неловкая. Такая, когда не нужно заполнять тишину словами, потому что само присутствие друг друга говорит громче любых фраз. Илья лежал неподвижно, боясь даже дышать слишком громко — вдруг этот момент рассыплется, как карточный домик, если сделать лишнее движение. Тяжесть руки Петра на своей талии ощущалась совершенно естественно, будто лежала там всегда. Пётр перевернулся на спину, потянулся так, что хрустнули позвонки, и приоткрыл глаза, щурясь от пробивающегося сквозь шторы света. — Сколько времени? — No idea. My phone's somewhere over there, — Илья кивнул в сторону. Он даже не хотел думать о том, сколько пропущенных звонков и сообщений его там ждёт. Потом. Всё потом. — Надо вставать, — сказал Пётр, но не пошевелился. Только вздохнул глубоко, будто собираясь с силами. — Надо. – согласился Малинин. Илья тоже не двигался. Во-первых, потому что просыпаться и окунаться с головой обратно в разрушенную реальность совершенно не хотелось. Во-вторых, потому что каждое движение напоминало о вчерашнем — нога ныла, ладонь под бинтом пульсировала, а голова всё ещё была тяжёлой от пережитых эмоций. Но главное — стоило встать с кровати, и этот момент закончится. А он не хотел, чтобы он заканчивался. Пётр, кажется, думал о том же. Они продолжали лежать. Минуту. Две. Тепло тела Петра, его дыхание, его запах — смесь хвойного геля для душа, антибактериальной мази, которой он вчера обрабатывал Илье руку, и чего-то такого родного, что хотелось вдыхать и вдыхать. Малинин поймал себя на том, что неосознанно придвинулся ближе. — Ты как? — вдруг тихо спросил Пётр, не открывая глаз. Илья задумался. Как он? Странный вопрос. Он не знал, как он. Вчера хотелось умереть. Сегодня... сегодня хотелось лежать вот так вечность и ни о чём не думать. Словно Пётр действовал на него как самое сильное успокоительно. Рядом с ним не хотелось никуда спешить, не хотелось переживать. Хотелось просто жить, наслаждаться и ценить каждый момент. Эти мысли где-то грели внутри и одновременно пугали. — I don’t know, — честно ответил он. — I guess... fine. If what I did yesterday can be called fine. — Не начинай, — перебил Пётр. — Вчера закончилось. Сегодня новый день. Как там говорят американцы? Today is a gift? — That's why it's called the present, — машинально закончил Илья и усмехнулся. — Ты это специально, да? — Ага, — Пётр наконец открыл глаза и повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Работает? — Не знаю. Кажется, да. — Значит, работает. – Гуменник довольно улыбнулся своему успеху. И от этой улыбки у Ильи что-то ёкнуло в груди. Потому он попытался улыбнуться ему в ответ. Слабо, краешком губ, но искренне. — Ладно, — сказал Пётр решительно, рывком сел на кровати, откидывая одеяло, и по комнате тут же пополз холодок, — Если мы сейчас не встанем, то не встанем уже никогда. А нам правда надо. Илья мученически простонал что-то нечленораздельное, но тоже начал подниматься. Тело слушалось с трудом, забитые мышцы ныли, но эта боль уже не была такой разрушительной, как прошлым вечером. Пётр провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и посмотрел на Илью уже серьёзно. — Скоро показательные, тренировки никто не отменял. Ты как? Нога? Илья пошевелил коленом, прислушиваясь к ощущениям. — Better. Much better than yesterday. Твой тейп, наверное, правда волшебный. — Волшебный, — усмехнулся Пётр. — Но давай-ка я посмотрю. И перевяжем заново. Нечего рисковать. Илья смотрел, как Гуменник несколько секунд копался в своей барсетке, и вдруг в глаза бросился цвет мотка тейпа, который тот достал. — Зелёный? — удивился Малинин. — Ага. – буднично ответил Пётр, бегая взглядом по комнате, – Где ножницы? — Там же, на кухне в ящике, – Илья лениво кивнул в сторону. Вопрос Пётра показался ему странным, будто фигурист пытался уйти от темы, потому что Гуменник очевидно хорошо запомнил за эти несколько дней, где в номере находятся необходимые ему вещи, — В прошлый раз был розовый тейп. — Ну да, малиновый, – Голос Пётра прозвучал глухо и заметно тише, будто его настигло смущение. Илья прищурился. — Do you have, like, a stash of tape in every color of the rainbow? Пётр хмыкнул, возвращаясь к кровати и усаживаясь рядом. Пару секунд он потратил на раздумье перед тем, как ответить. — Вообще-то я себе всегда чёрные клею. Обычные, скучные, незаметные, — он осторожно ощупал чужое колено, проверяя старую намотку, — А для тебя специально выбираю... Чтобы жизнь ярче была. — Чтобы жизнь ярче была, — медленно повторил Илья. — So you consciously put pink and green on me? — Ага, – Пётр аккуратно потянул за край старого тейпа. Из-за того, что Малинин прошлым вечером долго простоял под душем, клей частично смылся и лента начала отходить от кожи легко, почти без приложенного усилия. Малинин завороженно наблюдал за движениями пальцев Гуменника. За тем, как тот аккуратно отрезал новый кусочек тейпа, закругляя на нём края, за тем как прикладывал его к больному колену, примеряясь, и за тем, как Пётр, наконец, приклеил тейп к коже. Гуменник сосредоточенно разглаживал ленту, осторожно, почти невесомо касаясь чужой ноги, проверяя натяжение. Зелёный тейп ложился ровно, идеально повторяя контуры сустава — Пётр делал это с такой тщательностью, будто от этого зависела не просто тренировка, а вся жизнь. Илья затаил дыхание. Не от боли, а от того, что происходило внутри. В груди разрасталось что-то тёплое, тягучее, почти забытое. Чувство, когда о тебе заботятся не потому что должны, не потому что это их работа или обязанность, а потому что… Потому что хотят. Потому что ты важен. Он смотрел на склонённую голову Петра, на его сосредоточенное лицо, на то, как он чуть хмурится, проверяя, насколько хорошо прикреился край ленты, и вдруг подумал: «Ему самому это нравится». — Что? — Пётр поднял глаза, заметив его пристальный взгляд. Распущенные волосы упали на его лицо, и он красивым, чётким движением убрал их за ухо. — Ничего, — быстро ответил Илья, но не отвернулся. — I’m just… You know....Watching. — На что? — На то, как ты… — Малинин запнулся, пытаясь подобрать слова, — Заботишься обо мне. Пётр замер на секунду, потом снова опустил глаза к колену, но уголок его губ нервно дрогнул. — А что такого? — Не знаю. Просто… Приятно. Пётр ничего не ответил, но кончики его пальцев задержались на чужой коже чуть дольше, чем требовалось для перевязки. Илья почувствовал это прикосновение всем телом — будто током ударило, но не резко и болезненно, а скорее мягко, тепло и правильно. Они оба замолчали. Пётр закончил, ещё пару раз провёл ладонью по ленте, вновь теплом от трения активируя клей, и поднял глаза. — Готово. Как чувствуешь? — Like I could jump another quad. — Не надо пока, — Пётр посмотрел на него нахмурившись, — Тренируйся, но без фанатизма. Deal? — Deal. Илья смущенно отвёл от него взгляд и осмотрел номер. Спокойствие тут же сменилось тяжёлым, липким осознанием. Комната была в ужасном беспорядке. Разбросанная одежда — черный костюм, в котором выступал Малинин, валялся смятый, будто его сдирали в спешке, не заботясь ни о чём. Скомканное одеяло на полу, осколки бутылки, разлетевшиеся веером по паркету, и тёмные пятна — при взгляде на них, Илья почувствовал как руки будто обожгло, а раны под пластырями запульсировали. Илья помнил этот вечер обрывками. Как залетел в номер, не разбирая дороги, задел плечом комод, и бутылка с водой полетела на пол, разбиваясь на тысячу осколков. Он даже не остановился. Просто пошёл дальше, будто это было в порядке вещей. А потом началось то, что он помнил уже хуже. Какое-то странное, мутное состояние — пьянящее от боли, от злости, от отчаяния. Он метался по номеру, попадающиеся под руку вещи швырял в стороны, отчаянно срывал с себя костюм. Ему хотелось рушить всё вокруг — потому что разрушить себя было страшно. Осколки бутылки блестели на полу, холодные, острые, притягательные. Илья помнил, как наклонился, как взял один в руку, как сжал, чувствуя, как стекло впивается в ладонь. Помнил, что боль, кажется, пришла не сразу — сначала только холод, потом жжение, потом что-то тёплое, потекшее по пальцам. Он смотрел на это заворожённо, будто со стороны, и в голове было пусто. А потом — резкий обрыв. Сознание будто включилось заново, и он увидел свою руку, всю в крови, и осколок, зажатый в пальцах, и понял: «Что я творю?» Он отшвырнул стекло, вскочил и почти бегом рванул в ванную. Вода — он помнил воду. Холодную, обжигающе холодную, которой он заливал лицо, руки, запястья, пытаясь смыть с себя не только кровь, но и этот чудовищный, липкий позор, прилипший к коже после проваленной программы. Как он стоял под душем, упёршись лбом в плитку, и трясся — то ли от холода, то ли от рыданий, то ли от всего сразу. Как вода смывала розовые разводы в слив, а он всё стоял и стоял, пока не кончились силы и пока он не услышал взволнованный голос Петра. И сразу в этот момент сознание вернулось. Сейчас этот самый Пётр пытался избавится от всех следов вчерашнего дня. Он лёгкими движениями смел осколки в кучку, высыпал их в мусорное ведро, оттёр запёкшуюся на полу кровь влажной салфеткой. Илья заворожённо наблюдал за тем, как номер постепенно становится чистым, таким, будто ничего из того, о чем он вспоминал мгновение назад не происходило. – Илья, сходи в душ, я пока вещи уберу, – Малинин хотел возразить, отказаться от помощи, но лишь покорно согласился и, подхватив свежее полотенце, исчез ванной.

***

Закончив со сборами, они остановились у двери. — Нам в разные стороны, — сказал Пётр. — Мне к тренеру, она уже, наверное, с ума сходит. Тебе… к отцу. Илья вздрогнул. — Ага. — Держись. И помни — ты не виноват в том, что он сделал. И в том, что вчера произошло — тоже. Ты сделал всё, что мог. Илья кивнул, не поднимая глаз. Пётр на секунду задержался, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. Просто вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Отец ждал Илью прямо у входа в кафе, где они обычно завтракали. Роман Скорняков выглядел так, будто не спал всю ночь — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, нервно сжимающий в руках стакан с кофе. — Илья, — он шагнул навстречу, но сын остановил его жестом. — Don't. Let's just sit down. Они заняли столик в углу. Тишина висела тяжёлая, как бетонная плита. — Я смотрел записи с камер, — наконец сказал отец, не глядя на Илью. — На разминке перед произвольной. У тебя что-то с правым коленом. Я видел, как ты хромаешь. Это подметили некоторые репортеры. Я сказал им, что... Что они ошибаются. Илья молчал. — Почему ты мне не сказал о том, что у тебя травма? — And what would you have changed? — Я бы… — Роман запнулся. — Я бы помог. Сделал бы что-то. — You've already done it, — голос Ильи прозвучал глухо. Он специально говорил с отцом на английском, пытаясь выстроить невидимую стену, — You've done enough. Отец поднял на него удивлённый взгляд. — Что ты имеешь в виду? — Nothing, — отрезал Илья и отвёл взгляд. — Илья. Я не понимаю. Ты злишься на меня? За что? — For doing things I never asked you to do… — выдохнул Малинин, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — For deciding for me what's right and what's not. For… — он осёкся, чуть не сказав лишнего. В голове пронеслось вчерашнее: слова Петра, его усталый голос, когда он рассказывал про угрозы отца. «Сказал, что если я ещё раз подойду к тебе, он сделает всё, чтобы меня отстранили». Илья тогда чуть не задохнулся от злости. Этот человек, его отец, который должен был защищать, — он связал ему руки. Запугал единственного, кто реально был рядом. Огородил их друг от друга, думая, что защищает. А на самом деле просто оставил Илью одного в самый хреновый момент жизни. — Что? Договаривай. — Doesn't matter. Просто… оставь меня в покое. I can handle it. — Ты ведёшь себя как капризный ребёнок! — Роман повысил голос. — Я пытаюсь тебе помочь, а ты… — I didn't ask for your help! — Илья встал, опираясь руками о стол, проходящие мимо спортсмены оглянулись на шум, и фигуристу пришлось понизить тон, — Especially not the kind of help you won't even tell me about... Несколько секунд они смотрели друг на друга. В глазах отца плескались боль, непонимание и гнев. В глазах Ильи — усталость и обида, слишком глубокая, чтобы выразить её словами. — Я опаздываю на тренировку, — бросил Илья и вышел, не оглядываясь.

***

Тренировочный каток встретил его привычным холодом. Илья вышел на арену, сделал несколько кругов, чувствуя, как свежезалитый лёд вновь скользит под коньками, как колено слушается почти идеально — зелёный тейп работал. Мысли о вчерашнем провале вернулись с новой силой. Пётр отгонял их ночью, заполняя собой всё пространство, но сейчас, в тишине пустой арены, они накрыли Илью с головой. Он снова видел себя на льду — только не здесь, не сейчас, а вчера. В том кошмаре, который транслировали на весь мир. Четверной аксель, который превратился в жалкий одинарный. Падение на каскаде, когда он ударился коленом об лёд — тем самым, травмированным, которое должно было выдержать, но подвело. Сальто назад, на которое он зашел от безысходности, от желания просто перестать чувствовать эту боль. Восьмое место. Цифра врезалась в память калёным железом. Он снова и снова видел табло, эти проклятые цифры. Мысли начали тяжелеть, сталкиваться в голове, давить на плечи. Илья на секунду прикрыл ладонями глаза, так же, как он сделал это в конце произвольной программы. А потом всплыло другое. Давнее, почти забытое. Мамин рассказ о её собственной Олимпиаде, о том, как она мечтала о медали, как готовилась, как выкладывалась — и тоже стала восьмой. «Видно, это наше семейное проклятие, Малинины всегда восьмые». – промелькнула пугающая до ужаса мысль, когда он направился в середину льда. Илья тряхнул головой, прогоняя видение, и поправил волосы. Но осадок от воспоминаний остался — липкий, тошнотворный и выматывающий. Вместо отработки показательной программы он начал прокатывать произвольную. Снова. И снова. И снова. Четверной флип — чисто. Четверной лутц — чисто. Каскад — идеально. Дорожка шагов — лучше, чем когда-либо. Он вновь зашёл на четверные прыжки, вновь повторил дорожку шагов, вращения. Снова и вновь, снова и вновь. Всё получалось. Всё выходило так, как должно было выходить вчера. На самом главном соревновании в его жизни, как и в жизни любого спортсмена. Илья остановился посреди арены, тяжело дыша, нагнулся, упираясь руками на колени, и уставился в одну точку. В груди разрасталась холодная, удушающая пустота. «Почему? Почему это случилось именно там? Почему я не смог?» Ответа не было. Только злость на себя. Только апатия, засасывающая, как болото. — Опять себя мучаешь? — раздалось сбоку. Илья вздрогнул и обернулся. Пётр стоял у борта, уже переодетый в черные тренировочные штаны и светлую футболку. Он смотрел на него, мягко улыбаясь, но в глазах его читалось беспокойство. — How do you… — Угадал, — Пётр плавным движением перешагул бортик, вышел на лёд, и скользнул к нему. — Ты слишком громко думаешь. Я аж с той стороны арены услышал. — I didn’t… — Всё, Малинин. Хватит. Давай лучше покатаем вместе. Они начали с простых элементов. Потом разминка перешла в лёгкое, почти игровое соперничество где не было судей, не было оценок, был только лёд и они двое. Пётр разогнался, прыгнул — идеальный четверной тулуп, мягкое приземление, выезд на одной ноге. Он поднял руку в шутливом жесте, будто принимая аплодисменты несуществующих зрителей. — Твоя очередь, Малинин. Не опозорься. Илья усмехнулся, но в глазах загорелся знакомый азарт. Он ушёл в разгон, чувствуя, как колено слушается почти идеально — зелёный тейп держал крепко. Четверной лутц. Толчок, вращение, приземление — и он выехал на одной ноге, даже чище, чем Пётр. — Неплохо, — признал Пётр, пряча улыбку. Пётр снова пошёл в атаку — четверной сальхов, безупречный, с идеальным выездом. Илья ответил каскадом — четверной тулуп — тройной тулуп, даже не задумываясь о сложности. Они носились по арене наперегонки, передразнивали элементы друг друга, дурачились как дети. Они любили этот вид спорта всем сердцем, но иногда забывали об этом. Точнее, чаще это делал Илья, обремененный тяжестью ответственности и чужими ожиданиями. Пётр специально выбирал прыжки чуть проще, чуть спокойнее, давая Илье возможность почувствовать себя увереннее, но при этом не отставал, показывая такие же идеальные элементы. — А слабо тебе четвёрной флип? — крикнул Пётр, пролетая мимо. — Слабо мне? — Илья уже разгонялся, входя в дугу и через мгновение резко отталкиваясь зубцом конька от льда. Флип вышел идеальным. Чистым, высоким, с запасом, кажется, достаточным для пятого оборота. Он приземлился, тут же добавив к флипу одинарный прыжок, и обернулся к Петру, ожидая очередного подкола. Но Пётр просто стоял и смотрел на него с каким-то… восхищением? — Ойлер? Ты хотел пойти на каскад? — Wait, — выдохнул Илья, останавливаясь. — Let me breathe. Пётр подъехал ближе, внимательно посмотрел на него. — Ты как вообще? Нога? — Нога нормально… — Илья пожал плечами. Грудь его тяжело вздымалась, пока он пытался отдышаться. Пётр кивнул, но в глазах его осталось беспокойство — то самое, которое Илья замечал уже несколько раз за утро. Гуменник смотрел на него слишком внимательно, слишком пристально, будто пытался прочитать между строк то, что Илья так старательно прятал. — Илья, — Пётр говорил ровно, без нажима, но в голосе слышалась та особенная интонация, от которой невозможно было отмахнуться. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — Илья пожал плечами и отвёл взгляд, — Говорю, всё отлично. — А если без дежурного «нормально»? — А если без допросов? – Малинин нахмурился, начиная чувствовать медленно нарастающее раздражание. Пётр усмехнулся уголком губ, но не отступил. — Ладно. Тогда просто скажи: после тренировки что будешь делать? — Не знаю, — Илья присел на одну ногу, упёрся здоровым коленом об лёд, и сделал вид, что очень занят проверкой шнурков на коньках. Пётр помолчал секунду, будто давая Илье пару секунд для честного ответа, но, не так и не дождавшись его, мягко продолжил свою мысль: — Обед уже. Тренировка закончена. Есть идея. — Какая? — Город красивый, погода хорошая, солнечная. Мне надо сувениров набрать — семье там, родственникам. Сестра косметику просила, олимпийскую атрибутику всякую. Поехали со мной. Илья открыл рот, чтобы отказаться. Привычное «нет, спасибо, я лучше один» уже вертелось на языке, готовое сорваться и поставить точку в этом разговоре. Но Пётр смотрел на него с такой спокойной уверенностью, будто уже знал, что Илья собирается сказать, и заранее не принял этот ответ. — Не торопись отказываться, — мягко сказал Пётр, прежде чем Илья успел выдавить из себя хоть звук. — Просто подумай. Хочешь снова в номере сидеть и пережёвывать в сотый раз вчерашний день или, наконец, выйти на улицу, – Малинин сглотнул подступающий к горлу ком, но возражать не стал, – Мы живём недалеко от Милана, а так кроме льда ничего и не увидели. Илья все так же молчал, глядя куда-то в сторону. — Ногам, кстати, полезно будет, — продолжил Пётр, чуть наклонив голову, будто оценивал его реакцию. — По асфальту пройтись. Другая нагрузка, другое движение. Иногда это даже лучше, чем просто лежать. Илья смотрел на него долгую секунду. Пётр не отводил взгляда. В этом молчании неуловимо проскальзовало что-то такое, отчего внутри потихоньку отпускало то напряжение, копившееся с самого утра. Но неприятные мысли все ещё кружили в голове. — You just don't want to leave me alone, do you? — спросил Илья тихо, – Боишься, что... Ну, что я что-то сделаю. Пётр задержал дыхание на мгновение, потом робко кивнул. — И это тоже, — признался он. — Но дело не только в этом. Правда, не только. Я… — он запнулся, подбирая слова. — Я не знаю, как объяснить. Просто рядом с тобой мне самому легче. Глупо, да? Илья покачал головой. — Не глупо. — Ну вот. Так что поехали. Илья выдохнул. Впервые за долгое время выдохнул так, будто с плеч свалился тяжёлый груз. Ему самому не очень-то хотелось оставаться одному в давящей тишине номера. — Ладно, — робко сказал он, — Поехали. Пётр кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Отлично. Тогда дуй переодеваться. Я пока сумку соберу, воды куплю, карты посмотрю. Встречаемся у выхода через… — он глянул на часы, — через минут двадцать. Успеешь? — Успею. Вторая половина дня обещала быть интереснее.