QuadGod

Одной рукой Пётр по-прежнему удерживал Илью за талию, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки его горячую кожу. Второй рукой он сперва коснулся чужой шеи — кончиками пальцев провёл по впадинке у кадыка, где бешено колотился пульс, затем, скользя вниз, провёл по плечу, предплечью и, наконец, сжал его здоровую ладонь, переплетая с ним пальцы. Пётр настойчиво потянул парня за собой вглубь полумрака номера к залитой светом уличных фонарей кровати, что стояла у окна. На полпути Илья остановился — пришлось отстраниться, чтобы слитным движением стянуть с себя объемную белую куртку и оставить ее лежать на полу. Но уже в следующую секунду Малинин снова поймал ладонь Петра, вновь крепко переплетая их пальцы, будто боясь, что если отпустит, то потеряет не только тепло чужого тела, но и что-то гораздо более важное. Когда Пётр мягко, но настойчиво толкнул его на кровать, Илья не удержал равновесия и почти упал, ложась спиной на скомканное постельное бельё. — Петь, я… — голос сорвался, не в силах сложиться в слова. Он не знал, что именно хотел сказать. Может, спросить, действительно ли они это сделают. Может, попросить не останавливаться. Может, признаться, что ему страшно — не от того, что происходит, а от того, как сильно он этого хочет. Илья посмотрел на Петра снизу-вверх, и в его глазах читалась беззащитная растерянность. Он не отводил взгляда, но и не решался сделать следующий шаг. Только смотрел, чувствуя, как пульс отдаётся где-то в горле, а пальцы здоровой руки непроизвольно сжимаются в кулак, цепляясь за простыню. На краткий миг Пётр замер над ним, словно забыв, как нужно дышать. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая сделать вдох. Илья, лежавший на белой простыне, казался призрачным видением. Светлые волосы нимбом разметались вокруг головы, а на бледных щеках вспыхнул яркий румянец. Тусклые лучи фонарей подсвечивали его лицо, заставляя голубые глаза мерцать влажным блеском. — С ума меня сводишь… — выдохнул Пётр, будто признавая собственное поражение. Малинин судорожно сглотнул, кадык дёрнулся. Грудь его вздымалась всё глубже и чаще, сердце набирало обороты, отдаваясь пульсом в висках. Смущённый, он, наконец, отвёл взгляд в сторону, пряча глаза за тенью ресниц. Пётр наклонился над Ильей, тяжело опираясь коленом о край кровати, вжимаясь им в мягкий матрас между чужих, послушно разведённых ног. Он приблизился к его лицу, давая ощутить своё сбитое дыхание, а затем оставил обжигающий поцелуй где-то на шее. Бледная кожа под его губами в ту же секунду покрылась мурашками, и Илья шумно, судорожно выдохнул, подставляясь. Пётр запустил обе ладони под его футболку. Он медленно подтянул ткань вверх, оголяя живот, грудь, наконец, полностью обнажая подтянутое тело. В тусклом свете кожа Ильи казалась фарфоровой, почти прозрачной, и на ней, проступали тёмные разводы синяков — следы неудачных падений, россыпь мелких царапин и бледных шрамов. Гуменник широко провёл ладонью по его телу, будто изучая. Медленно, не торопясь, спускался ниже — от шеи, где только что под кончиками пальцев чувствовался ускоренный пульс, к месту чуть ниже ключиц, под тонкой кожей которого отчаянно билось сердце. Пётр замер на мгновение, прислушиваясь к этому биению, громкому и живому. А потом прижался губами к горячей коже, и оставил маленькую тёмную отметину. Илья выдохнул — коротко, рвано, будто его ударило током. Пётр продолжил вести ладонями ниже, очерчивая рёбра, заставляя мышцы живота поджиматься под его прикосновениями, пока не достиг края штанов. Пальцы замерли на поясе. На мгновение он остановился, не веря в реальность происходящего, а после дрожащими пальцами расстегнул пуговицу. Резко звякнула молния ширинки, и Гуменник, наконец, коснулся пальцами края чужого белья, чувствуя сквозь тонкий хлопок жар нетерпеливого тела. Разрешения спрашивать не требовалось, так как в ту же секунду раздался голос блондина. — Please… — еле слышно, срывающимся шёпотом выдохнул Илья. Он зажмурился, пряча пылающее лицо в сгибе локтя, и замер, сгорая в пламени одновременно жгучего стыда и всепоглощающего желания. Осмелев, Пётр запустил пальцы под резинку серых боксеров. Он провёл по гладко выбритому лобку, и затем его пальцы сомкнулись вокруг уже твёрдого, пульсирующего члена Ильи. — Блять… какой ты… — Голос Петра сорвался, превратившись в хрип. Мысли путались, исчезали. Весь мир вдруг сузился до ощущения чужого распалённого тела. Илья лежал под ним изнывающий, возбуждённый до предела, хотя Пётр, по сути, ещё ничего не успел сделать. Тяжёлое, сбивчивое дыхание с шумом вырывалось из его груди. Гуменник уткнулся лбом во влажную от испарины ключицу Ильи, закрыл глаза, полностью отдаваясь осязанию. Теперь он действовал наощупь, ведомый только стонами и дрожью партнёра. Он коснулся Ильи у самого основания, обхватывая прохладными пальцами его разгорячённую плоть, чувствуя, как под кожей перекатываются вены. Медленно, с мучительной нежностью провёл вверх, к головке, большим пальцем собирая крупную, тягучую каплю выступившей смазки. Он бережно распределил её по всей длине, делая кожу скользкой, влажной, невероятно горячей. Теперь каждое движение стало плавнее, интимнее. В голове Петра мелькнула мысль о том, что он действительно может сойти с ума от одних лишь этих ощущений, даже не прикасаясь к себе. Малинин кусал губы, хмурился, сводя брови к переносице, сжимал зубы так, что на скулах выступали желваки. Он отчаянно пытался сохранить тишину, но, когда Пётр с напором провёл большим пальцем по уздечке, короткий, сдавленный стон, похожий на всхлип, разрезал тишину номера. Сердце Петра в этот момент, кажется, пропустило удар. Он делал всё невероятно нежно, томительно медленно, почти до исступления растягивая каждое мгновение. Тело Ильи невольно выгибалось ему навстречу, бёдра мелко дрожали, пытаясь толкнуться в плотно сжатую ладонь, ища спасительное трение. Собственное возбуждение Петра стало почти болезненным. Член подрагивал в штанах каждый раз, когда Илья не справлялся с собой и с его приоткрытых губ срывался очередной хриплый, тихий стон. Было почти невыносимо, но Гуменник не обращал на это внимания. Он не мог отвести взгляда. Илья плавился в его руках — медленно, необратимо, как воск горящей свечи. Каждое прикосновение, каждое движение ладоней вырывало из него новый вздох, новую судорогу удовольствия, которую он с трудом мог контролировать. Его ресницы трепетали, скрывая за собой застеленные пеленой возбуждения глаза, в которых не осталось ничего, кроме чистой чувственности. Пётр, на пробу, чуть сильнее сжал пальцы на потяжелевшем, налившемся члене. Он очерчивал пальцами головку, надавливая на самое чувствительное место, постепенно, неумолимо увеличивая ритм. Илья дышал загнанно, со свистом, не справляясь с нарастающей волной ощущений. Он уже не пытался сдерживать стоны — они вырывались из груди сами, тихие и прерывистые. Каждая мышца его тела напряглась до предела, где-то внизу живота завязывался тугой, невыносимо сладкий узел. — I'm… — Голос Ильи охрип и оборвался, сменившись шумным, сбитым выдохом. — Oh God, I'm so… Close. — Тогда… — выдохнул Пётр, и его горячее дыхание обожгло влажную кожу ключицы. — Сделай это… Для меня, — Он быстро, сбивчиво провёл рукой по его скользкой, влажной плоти, сжимая ладонь чуть сильнее на движении вверх. — Ну же… Вот так. Малинин судорожно выдохнул, и вдруг его тело напряглось, крупно задрожало, и вымученный стон пробился сквозь сжатые губы. Он кончил, зажмурившись, пачкая мутными, горячими каплями ладонь Гуменника и низ своего живота. Несколько долгих, бесконечных секунд он не мог пошевелиться, ощущая, как расслабляются мышцы, как по телу разливается тягучая нега. С трудом разлепив веки, он посмотрел в потолок затуманенным взглядом и вдруг тихо произнёс: — Петь… А ты… Гуменник, всё ещё упираясь взмокшим лбом в его ключицу, лишь отрицательно помотал головой. — Не нужно. Спустя несколько долгих, тяжёлых секунд он заставил себя подняться. Молча поправил сбившуюся, помятую одежду и, не поднимая глаз, скрылся в ванной, оставив после себя лишь тишину.

***

Дверь ванной со скрипом закрылась. Пётр прислонился к ней спиной, запрокинул голову и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание всё ещё сбивалось, а в ушах стоял этот сладкий стон — тот самый, с которым Илья кончил пару минут назад. «Твою мать». Он провёл чистой ладонью по лицу, стирая испарину, и только тогда заметил, что вторая рука всё ещё липкая. Нужно смыть. Сейчас же. Пётр подошёл к раковине и включил холодную воду. Намылил руки, тщательно, методично, смыл пену, намылил снова. Вода стекала по запястьям, затекала под рукава, но он не останавливался, пока не почувствовал, что кожа стала чистой. Он поднял глаза на своё отражение в зеркале. Взлохмаченный, губы искусаны, в глазах стоял всё ещё тот самый голод, с которым он смотрел на Илью минуту назад. Член до сих пор ныл в штанах, напоминая о себе с каждой секундой. Он выключил воду, опёрся руками о края раковины и низко опустил голову, глядя в пустоту перед собой. Илья сам не свой. Эти синяки под глазами, эти вечные «нормально», когда видно, что совсем не нормально. Он замыкается, уходит в себя, делает вид, будто всё в порядке, и от этого хочется обреченно разбить что-нибудь об стену, но нельзя, потому что он не позволит. Потому что он оттолкнёт, если полезть с расспросами. Сегодня был другой день, сегодня Илья позволил. Расслабился сам, отдался. Смотрел на Петра этими своими голубыми глазами, в которых плескалось столько доверия, что у самого сердце заходилось. «Я не имел права это испортить». Пётр провёл мокрой рукой по затылку, сжимая пальцами влажные волосы. Если бы Илья дотронулся до него сейчас, если бы эти губы, ещё припухшие после поцелуев, что-то прошептали, если бы его ладонь легла туда, где всё горело огнём — Пётр бы сломался. Увидел бы потом в этих глазах тень растерянности. Или, хуже, чувство неисполненного долга: «Я должен, он сделал для меня, теперь моя очередь». А Пётр не хотел, чтобы Илья был ему должен. Не хотел, чтобы этот вечер превратился в сделку. Он выпрямился и посмотрел в глаза своему отражению. «Идиот.» В этом слове не было злости. Только усталость и странная, щемящая нежность. Он действительно идиот, потому что стоит здесь, в холодной ванной, с пульсирующей болью в паху, вместо того чтобы лежать в кровати и чувствовать, как Илья засыпает у него на плече. Но если бы он лёг сейчас, с этим нерастраченным жаром, он бы просто не уснул. Он бы трогал его, гладил, целовал, будил, просил снова — и Илья бы соглашался. Потому что не умеет отказывать. Потому что посчитал бы, что должен. Задумавшись о об этом, Пётр вдруг одним складным движением стянул с себя футболку через голову, а затем отбросил её в сторону. Он перегнулся через край ванны и до упора повернул кран с холодной водой. Резкий вдох — и он подставил голову под ледяной поток. Вода с шумом обрушилась на его затылок, побежала по лопаткам, плавной линии позвоночника, обжигая холодом разгоряченную кожу. По телу прошла крупная дрожь, когда он, не выключая воды, провел ладонями по лицу, отбрасывая мокрые длинные волосы назад. Он стоял так несколько мгновений, позволяя струям стекать по груди и животу, пока дыхание не начало перехватывать от холода. Наконец, с хриплым выдохом он выпрямился и, схватив первое попавшееся полотенце, наспех провел им по лицу, шее и плечам. Бросив влажное полотенце на стиральную машину, он вновь провёл рукой по волосам, взъерошивая их. Пётр отошёл от ванны и бесшумно открыл аптечку. Рука сама потянулась к мятным пластинкам. Пётр закинул в рот сразу две, с хрустом раздавил зубами. Холодок разбежался по горлу, ударил в нос, на секунду перекрывая дыхание. Помогло снять жар. Чуть-чуть. Он сел на мокрый край ванны, упёрся локтями в колени и опустил голову. Смотреть больше не на что, только на белую плитку пола. Считать разводы на кафеле. Дышать. Ровно. Глубоко. Не думать о том, как Илья лежит там, на смятых простынях, растрёпанный, расслабленный... Но думать получалось только об этом. Пётр закрыл глаза и позволил себе вспомнить, то, как Илья зажмурился в самый последний момент. Как прикусил губу, пытаясь сдержать стон, и не сдержал. Как его пальцы вцепились в простыню, а потом разжались, когда всё кончилось. Это воспоминание работало лучше любого холода. Страсть отступала, уступая место чему-то другому — тёплому, тягучему, от чего щемило в груди. «Я люблю его.» Мысль пришла сама собой, без спроса. Пётр не стал её прогонять. Посидел ещё немного, пережёвывая мятную горечь, чувствуя, как пульс окончательно приходит в норму, как отпускает тело, как уходит это невыносимое напряжение.

***

Малинин медленно дотянулся до тумбочки. Достал упаковку влажных салфеток, вытащил одну, брезгливо протёр липкий живот. Комок испачканных салфеток полетел в мусорное ведро. Переодевшись в пижаму, он лёг на бок и закрыл глаза, пытаясь побороться со своими мыслями и осознать, что вообще сейчас произошло. Мысли разбегались тараканами, не желая собираться в стройную картину. В голове было пусто и одновременно слишком шумно. «Что это было? Почему я позволил? Я же всегда считал… я думал, что я…» — Илья зажмурился сильнее, будто это могло помочь прогнать навязчивые вопросы. Всю свою жизнь он был уверен, что это не про него. А теперь… Теперь все песочные замки, в которые он верил, рассыпались в прах, оставляя после себя только растерянность и страх перед собственными желаниями. Долгие, нервные минуты прошли в гнетущем ожидании, пока из-за двери ванной не донесся звук шагов. Пётр вышел, бесшумно ступая босыми ногами по полу. В полумраке номера он сразу заметил Илью — тот лежал на боку, почти у самого края кровати, спиной к нему, сжавшись в комок. Слишком неподвижно. Слишком напряжённо для спящего человека. Пётр замер на мгновение, вслушиваясь в тишину. Дыхание Ильи было неровным, слишком частым, слишком контролируемым. Он не спал. Гуменник бесшумно приблизился, опустился на корточки рядом с кроватью, чтобы видеть лицо Малинина. Тот лежал с закрытыми глазами, но ресницы его предательски подрагивали, выдавая напряжение с каждой секундой. — Всё в порядке, Илья? — тихо спросил Пётр, почти шепотом, будто боялся спугнуть. Илья не отвечал. Лежал, затаив дыхание, надеясь, что Пётр уйдёт, оставит его наедине с этим хаосом в голове. — Илья, — снова позвал Пётр, чуть настойчивее, и в голосе его проскользнула знакомая тревога. Он видел, как подрагивают ресницы, как неестественно застыло тело. — Я же вижу, что ты не спишь. Почему ты снова закрываешься от меня? Я сделал что-то не так? Илья стиснул зубы. Внутри всё кричало: «Не открывай глаза, не смотри на него, притворяйся дальше». Но голос Петра — такой тихий, такой обеспокоенный, такой родной — пробивал все барьеры, которые он отчаянно пытался выстроить. Он сдался. Губы дрогнули, сжались в тонкую линию, и Илья медленно открыл глаза. И в этот момент Петра будто окатило ледяной водой. Он ожидал увидеть мутный, пьяный взгляд — тот самый, который был у Ильи пару часов назад, когда они только вернулись из центра Милана и Малинин еле держался на ногах от выпитого. Пётр думал, что это просто алкоголь. Что утром тот протрезвеет и всё станет на свои места. Что его возбуждение, его податливость, его поцелуи — просто следствие опьянения, которое к утру выветрится, оставив после себя только неловкость. Но в этих глазах не было ни капли алкоголя. Там было что-то другое. Что-то гораздо более страшное. Пустота. Та самая, которую Пётр видел после его провальной произвольной. Губы дрогнули, сжались в тонкую линию, и Илья медленно открыл глаза. В них блестели слёзы — предательские, солёные, которые он не успел задавить. Он резко сел на кровати, свесив ноги с края, и запустил пальцы в волосы, с силой оттягивая их назад, будто эта боль могла привести мысли в порядок. Пётр замер, узнавая этот жест. Точно так же Илья стоял на льду после провальной произвольной — с таким же пустым, непонимающим взглядом, потерянный, раздавленный, сжимающий голову руками, пытаясь удержать остатки самообладания. — Илья… — выдохнул Пётр, и в этом имени сейчас было столько боли, сколько Илья не слышал никогда. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Илья поднял глаза — мокрые, опухшие, полные той самой пустоты, от которой у Петра сжималось сердце.