QuadGod

Всё тело Ильи ломило от усталости, но сознание вдруг будто резко прояснилось, и в эту пустоту хлынули отвратительные, давящие мысли. Гормональный коктейль из окситоцина и эндорфинов, который дарил эйфорию несколько минут назад, резко пошёл на спад, и обнажилась голая, беззащитная реальность. — Илюш, — Пётр осёкся, будто боясь спугнуть. — Что случилось? Скажи мне что-нибудь, пожалуйста. Ты меня пугаешь. Илья мотнул головой — резко, почти раздражённо. Губы сжались в тонкую линию, будто он боялся разомкнуть их. По щеке скатилась слеза. Илья даже не попытался её стереть — только до боли закусил губу, давя рвущийся наружу всхлип. Смотреть на плачущего человека тяжело. Смотреть на утопающего в слезах любимого человека — ещё тяжелее. По сердцу Петра будто провели тонким и невероятно острым лезвием. То же самое он чувствовал, когда увидел реакцию Ильи на провальный прокат. Хотелось взять всю его боль на себя и не давать ему больше сталкиваться с такими трудностями. Но сейчас он мог лишь просить Малинина рассказать, что с ним происходит. — Можно я сяду рядом? — тихо спросил Пётр, меняя тактику. Кивок. Едва заметный. Гуменник осторожно опустился на кровать, почти вплотную к Малинину. Секунду помедлил, давая возможность отстраниться, а потом обнял Илью за плечи, притягивая к себе. Тот сначала дёрнулся, пытаясь отстраниться, — тело будто протестовало против этой нежности, против того, чтобы быть слабым и ведомым, — но потом он обмяк и прижался к чужому телу, утыкаясь лбом в ключицу. — Я здесь, — тихо сказал Пётр. — Я никуда не уйду. Слышишь? Илья ничего не отвечал, тишину номера нарушало только его тяжёлое, рваное дыхание. Но потом он резко зажмурился, шумно выдохнул и вдруг заговорил — сбивчиво, обрывками фраз, словно слова путались, натыкались друг на друга. — Я не могу… Не могу перестать думать об этом прокате. Всё испортил. Всё, к чему шёл… Столько лет. Подвёл всех. Команду. Тренеров. Маму… Фанатов… — голос сорвался в хриплый шёпот. Голос срывался, слова тонули в тихих всхлипах, которые Илья всё ещё пытался давить, но уже не мог контролировать. Пётр молча гладил его по голове. — Я заходил в соцсети. There… Там поддержка, но негатив… Его больше. Он запоминается. Я читаю и не могу остановиться. Each word is будто… врезается в голову. И я начинаю бояться. Бояться, что сделаю что-то не так снова. Что опять всех подведу. Что эти слова… These words are… True. Пётр слушал молча, чувствуя, как каждое слово Ильи тяжело оседает где-то глубоко в груди. Он понимал это чувство. Сам ловил себя на том, что ночами листает комментарии, выискивая те самые, что бьют больнее всего. — Илья, — тихо начал он, осторожно поглаживая большим пальцем его плечо. — У всех есть фанаты. И у всех есть хейтеры. Это… это просто часть того, чем мы занимаемся. Но ты не должен позволять им залезать к себе в голову. Илья шмыгнул носом, но взгляд не поднял. — Знаешь, говорят, что сильный не тот, кто никогда не падает. Сильный — тот, кто падает и всё равно поднимается. Снова и снова. Илья всхлипнул, но в этот раз — тише, спокойнее. Слова Петра ложились на душу чем-то тёплым, успокаивающим. — Ты поднялся, — тихо сказал Пётр. — В тот же вечер. Ты доделал программу до конца. Может, не так, как хотел. Но ты не сдался. И это… Это дорогого стоит, Илья. Малинин молчал, переваривая услышанное. В груди медленно разрасталось странное, почти забытое чувство — спокойствие. Рядом с Петром всё переставало казаться таким катастрофичным. Его голос, его слова, его присутствие — они работали лучше любых успокоительных. А потом вдруг — резко, как удар под дых — накатило другое. Стыд. Горячий, невыносимый. Он поднялся по шее к щекам, заливая краской лицо и уши. Илья вспомнил бар. Ту девушку. То, как она улыбалась Гуменнику, а Малинин почувствовал глупый укол ревности и едва не поссорился с Петром в номере уже после бара. Мысли завертелись в голове с новой силой. «Кто ты такой? Что ты творишь? Ты слабый. Ты жалкий. Ты испортил прокат, ты не можешь контролировать эмоции, ты даже это не можешь сделать как мужчина — чтобы потом не расклеиваться и не реветь в чужое плечо». — Петь, — выдохнул он, и в голосе его появились новые нотки — виноватые, почти испуганные. — Я… Мне так стыдно. И вот теперь, когда всё закончилось, когда пелена спала, Илья посмотрел на это со стороны. И его захлестнула жгучая волна отвращения к себе. — За что? — Пётр нахмурился, не понимая. — За то, как я с тобой… разговаривал. — Илья уткнулся лицом глубже в плечо, будто хотел спрятаться от собственных слов. — The girl… Она так с тобой заигрывала. А я… я смотрел на неё, будто она… Будто она у меня тебя забирает. Ревновать к какой-то незнакомой девушке. Мы даже не… — он в моменте запнулся, сглатывая ком в горле. — Мы ничего друг другу не обещали. А я уже сидел там и ненавидел её. А потом пришёл сюда и… И набросился на тебя. Илья всхлипнул, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, но тело уже не слушалось — его затрясло, пальцы вцепились в край чужой футболки. Он не умел плакать. Правда не умел. Всю жизнь его учили держать лицо. И сейчас, когда слёзы прорвались наружу, он не знал, что нужно делать. Он плакал молча, уткнувшись лицом в плечо Гуменника, сотрясаясь всем телом, но не издавая почти ни звука. Будто боялся, что кто-то услышит. Будто стыдился даже сейчас, даже здесь, в безопасности этих рук. Потому что глубоко внутри сидел чужой голос — отца, тренеров, кого-то из прошлого — который твердил: «Соберись, тряпка. Веди себя как мужчина». Наверное, поэтому в тот момент, после произвольной, нанести себе вред было проще, чем выговориться. Проще было изрезать руку стеклом, замучить себя тренировками, облить себя холодной водой. Пётр молча гладил его по голове, по спине, шептал что-то неразборчивое, успокаивающее. Его спокойствие передавалось Илье постепенно, как тепло от огня. Дыхание выравнивалось, дрожь затихала, пальцы немного расслаблялись. — Тише, — шептал Пётр. — Тише, Илья. Я здесь. Ты не один. Слышишь? Не один. Илья кивнул куда-то в его плечо. Слёзы всё ещё текли, но уже не разрывали изнутри. Где-то глубоко, под всей этой болью и страхом, начало разгораться крошечное, хрупкое тепло. Тепло от того, что рядом есть кто-то, кто не осуждает. Кто не требует быть сильным. — Илья, — тихо сказал Пётр, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Послушай меня. Я смотрел только на тебя весь вечер. Ты понимаешь? Только на тебя. Илья поднял на него покрасневшие, опухшие глаза. — И если ты ревновал — значит, тебе не всё равно. Значит, я тебе нужен. А это… Это лучше любой самой красивой барменши, — Пётр беззлобно усмехнулся. Илья толкнул его локтем в бок и, спустя долгое мгновение, не думая, не позволяя себе остановиться, потянулся вперёд. Их губы встретились — неуверенно, почти робко. Поцелуй вышел солёным от слёз, сбивчивым, неловким, но настолько нужным, что у обоих перехватило дыхание. Илья прижимался к Петру жадно, будто пытался вобрать в себя всё его тепло, всю его поддержку, все его слова. Но одновременно где-то на периферии сознания билась мысль: «Это неправильно. Грязно. Мужчины не должны целоваться». Пётр ответил сразу — мягко, бережно, одной рукой придерживая его за затылок, второй обнимая за талию, притягивая ближе — этот голос стих, так же как это произошло несколько минут назад, когда Илья позволил Гуменнику касаться себя там. Когда они оторвались друг от друга, Илья выдохнул: — Прости… я просто… я не умею это… — Не извиняйся, — Пётр провёл большим пальцем по его мокрой щеке. — Никогда не извиняйся за свои чувства. Ладно? Илья кивнул и снова уткнулся лицом куда-то ему в шею — уставший, опустошённый, но впервые за долгое время — почти спокойный.

***

Они уснули вновь на одной кровати, запутавшись в смятом постельном белье. Рука Петра всё ещё лежала на талии Ильи. Гуменник спал спокойно и глубоко, так будто ничего не могло его потревожить. Где-то в четыре часа утра, проснувшись вновь от беспокойного сна, Малинин, пытаясь не разбудить Петра, бесшумно встал с кровати, подхватил телефон и скрылся в ванной. В помещении было холоднее, чем в спальне. Илья устроился на полу, подогнув под себя ноги и уперевшись спиной в бортик ванной, отделанный белой плиткой. Он включил телефон, с трудом разблокировал экран — пальцы мелко подрагивали, то ли от холода, то ли от того, что он собирался сделать. Зашёл в заметки, пролистал многочисленные записи про тренировки, режим питания, выступления и показательные. Сухие списки, цифры и факты, которые легко было контролировать. И, наконец, добрался до того, что старательно скрывал даже от самого себя. Папка с названием «Разное». Он открывал её только в те моменты, когда врать себе становилось невозможно. Илья провёл пальцем по экрану, останавливаясь на самой первой записи. "March 15, 3:42 a.m. I can't sleep again. I keep thinking about it. That when I look at some guys in the locker room, it gets… Nvm. I don't know what to call it. I don't want to name it. Tomorrow's practice is at 8, I need to go to bed. I just have to stop thinking about it." Он помнил ту ночь. Помнил, как удалил заметку, а потом восстановил. Как убеждал себя, что это просто переходный возраст, просто гормоны, просто усталость. Что это пройдёт. Не прошло. «June 3rd. Saw him at training camp today. He was laughing, and his eyes were… beautiful. It's stupid to write that about a guy. Girls can have beautiful eyes. His are just… light. That's all. It doesn't matter.» Пальцы замерли над экраном. Илья нервно сглотнул — в горле пересохло. Он помнил, о ком писал. Это был высокий парень из другой группы, с которым они даже не общались толком. Но Илья ловил себя на том, что ищет его взглядом в столовой, прислушивается к его голосу, замечает, как его взмокшие волосы падают на лоб после тренировки. Тогда это было впервые. Впервые он не смог списать свои чувства на случайность. «August 8th Watched that video. The one everyone's talking about. Can't stop thinking about it. I'm scared. If it's true — then what's wrong with me? Why am I like this? Mom says it's not normal. The news says it's a disease. I don't want to be like this. I won't be like this.» Илья сильно зажмурился, чувствуя, как глаза снова начинает жечь. Он помнил этот день до мелочей — как сидел в телефоне в раздевалке, спрятавшись ото всех, и смотрел репортаж про какую-то акцию ЛГБТ-активистов где-то в Европе. Комментарии под видео были чудовищными. А он всё сидел и вчитывался в каждый, примеряя на себя, вживаясь в каждое слово. «Психи», «извращенцы», «им лечиться надо». Все эти слова комом застряли в горле, перекрывая доступ кислороду. «September 21st I've decided. I just won't think about it. Sport is my life. Training, competitions, medals. There's no room for… (whatever). If I don't think about it — it'll disappear. Probably. It has to disappear. I'll make it disappear.» Он и заставлял это исчезнуть, годами. Тренировался до потери сознания, а после вгонял себя в ледяные ванны, чтобы тело от холода болело настолько, что в голове не оставалось места для мыслей. Смотрел на девушек, пытаясь найти в них то самое тепло. Пару раз даже ходил на свидания — с одной, с другой. С ними было приятно, спокойно и удобно. Только вот в постели приходилось закрывать глаза и думать о чём-то другом. Или о ком-то. «February 12th Gumennik. He hugged me when I almost fell due to my knee trauma. But my heart dropped to my stomach. I couldn't focus for ten minutes after. It was just support. It doesn't mean anything. It doesn't mean anything. It doesn't mean anything.» Илья провёл пальцем по этим словам. Три раза повторённое «it doesn't mean anything» звучало как мантра, в которую он сам с трудом верил. «February 13th Dreamt about my free program and about him tonight. We slept in the same bed. Woke up in a cold sweat. It felt so real. His concern mixed with my defeat. His hands, his lips. I want it to happen again. I shouldn't want this. I can't want this. It's wrong.» В горле встал ком. Илья отложил телефон на колени экраном вниз, закрыл лицо руками и просидел так несколько минут, пытаясь выровнять дыхание. Холод плитки пробирался сквозь футболку, но внутри всё горело. То, что случилось сегодня… То, что случилось между ними с Петром… Отдавалось в памяти гулким эхом. Он впервые оказался настолько близко с тем человеком, которого по-настоящему желал. И самый болезненный факт заключался в том, что сейчас этот человек спит в его кровати, тёплый и родной, и даже не знает, что Илья сидит здесь, на холодном полу, и пытается принять произошедшее. «It was good». Мысль пришла сама собой, против воли. Руки Петра, его губы, его шёпот, его запах. То, как он завороженно смотрел — будто Илья был действительно ему важен. А потом вслед за первой мыслью пришли остальные. Как всегда. «You shouldn't have wanted that». «You should have felt disgust». «You should be normal». Илья поднял телефон, пролистал дальше. « ##### I hate myself. For not being able to control this. For waking up and the first thought being about him. For being afraid someone will find out. For being afraid he will find out. For knowing that if he finds out — he'll turn away. And he'd be right. Who would want someone like me?» Дата последней записи не была указана, будто Малинин старался отгородиться от неё, забыть о её существовании. Единственное, что останется в его памяти — это то, что он напечатал эту заметку до того, как всё зашло так далеко. До того, как они переспали. До того, как Илья позволил себе упасть в чужие объятия и не захотел выбираться. Он нажал «новая заметка». На экране появилась клавиатура, курсор замигал. «Today, 4:17 AM It happened. With him. I wanted it. I want it again. And that's the scariest part. Because I can't stop and I can't accept it. There are two people inside me. One — who melts at his touch. The other — who hates the first one for it. They're tearing me apart. He's sleeping there, warm, and doesn't even know I'm in here fighting myself. I don't want him to see this. This dirt. This wrongness. This… me.»

Пальцы замерли над экраном. Илья перечитал написанное. Каждое слово будто било током, заставляло ёжиться не от холода, а от стыда. Илья закрыл заметку, не сохраняя. Зачем? Он всё равно вернётся сюда завтра или через неделю, когда оставаться с самим собой наедине станет невыносимо, и напишет снова. «Тебе понравилось. Ты хочешь ещё. Ты хочешь его». «Ты больной. Тебе лечиться надо. Ты позор для семьи, для спорта, для страны». «Но с ним тепло. С ним спокойно. С ним я хотя бы на минуту перестаю бояться». «А завтра ты выйдешь на лёд, и все будут смотреть. И никто не должен узнать. Никто». Где-то в спальне заворочался Пётр. Илья замер, прислушиваясь. Тишина. Наверное, показалось. Он осторожно поднялся с пола — затёкшие ноги противно закололи. Подошёл к раковине, посмотрел в зеркало. На него смотрел совершенно чужой человек с опухшим лицом и покрасневшими глазами, очерченными тёмными синяками. Таким он был в те ночи, когда не мог спать. Таким он был всегда, просто научился это скрывать. Илья умылся холодной водой, вытер лицо полотенцем и бесшумно вернулся в спальню. Пётр спал, закинув руку туда, где недавно лежал Малинин. Будто даже во сне искал его. Илья замер на секунду, глядя на это. В груди снова разлилось то самое тепло — и тут же сердце сдавил жгучий стыд. «Не смей. Не смей привыкать к этому. Это не для тебя. Такие, как ты, не заслуживают счастья. Ты просто должен быть хорош на льду. А всё остальное — это лишнее. Это надо выжечь». Малинин осторожно опустился в кресло, стоявшее в углу комнаты, свернувшись в клубок. Холодный пол ванной всё ещё чувствовался в костях, но возвращаться туда не хотелось. Хотелось, чтобы утром всё оказалось сном. Или чтобы утра не было совсем.