QuadGod

Илья проснулся от яркого света первых лучей миланского солнца, что пробивались сквозь неплотно задернутые шторы. Они падали на пол мягкими золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки. В номере было удивительно тихо — только приглушенные, редкие звуки доносились с улицы, и где-то в стене гудела вентиляция.   На удивление, он чувствовал себя хорошо. Даже выспался. Хотя вчерашний вечер в баре с его цветастыми коктейлями должен был аукнуться тяжелой головой и подступающей к горлу тошнотой, но, видимо, после всех тех разговоров, слёз и признаний алкоголь полностью выветрился. Или дело было вовсе не в алкоголе. Или дело было в Петре.   Илья сел на кровати, потянулся, хрустнув шеей, и вдруг замер.   «Как странно. Я ведь уснул в кресле».

***

  Он точно помнил, как вернулся из ванной в четыре утра. Как бесшумно прикрыл за собой дверь, стараясь не разбудить спящего Петра. В номере было темно, только свет уличных фонарей пробивались сквозь щели в шторах. Он помнил, как с болью в сердце посмотрел на Гуменника. Помнил, как опустил взгляд и медленно устроился в кресле, стоявшем в углу комнаты. Поджал ноги, обхватил колени руками, уткнулся в них подбородком. Холод пробирался сквозь тонкую футболку, но возвращаться в кровать Малинин не хотел. Не мог.   «Ты и так слишком много для меня сделал, Петь. Слишком много видел. Слишком много знаешь. Я не имею права просить большего. Это не для меня».   Мысли в голове путались, натыкались друг на друга. Где-то глубоко внутри билось что-то тёплое — благодарность, нежность, желание быть рядом. Но сверху, как тяжёлая плита, лежало другое: стыд, вина и страх.   «Он не просил об этом. Он не хотел разбираться с твоими истериками, твоими срывами, твоими признаниями. Он просто хотел помочь. А ты… Ты пользуешься. Это неправильно. Это эгоистично».   Илья зажмурился, прогоняя картинку умиротворенно спящего Петра из головы. Холод потихоньку забирал тепло из тела, затормаживая мысли и помогая перестать думать.  

***

Утром он проснулся на кровати, укрытый аккуратно взбитым одеялом, и со странным тягучим чувством в груди. Илья медленно повернул голову в сторону второй половины кровати.   Пустота. Холодная, смятая простыня. Никого.   Петра не было в номере.   Илья замер, прислушиваясь к себе. В груди шевельнулось что-то тревожное, но он поспешил это задавить. Наверное, он ушёл по делам. Тренировка, сборы, завтрак. У всех свои планы. Малинину не стоит быть таким привязанным и зависимым. От этого только тяжелее.   Он откинул одеяло, поднялся и побрёл в ванную. Холодная вода помогла прогнать остатки сна и те самые мысли, что уже начинали закрадываться в голову.   «Что, если он ушёл, потому что…» «Нет». «Что, если он понял, что всё это было ошибкой?» «Нет». «Что, если он больше не придёт?» «Заткнись».   Илья посмотрел на себя в зеркало. Отеки с глаз почти спали, синяки под ними всё ещё были видны, но уже не такие жуткие, как ночью. Он провёл мокрой рукой по волосам, убирая их назад, и попытался улыбнуться своему отражению.   Вышло криво.   Одевшись в первое, что попалось под руку — свободные спортивные штаны и толстовку сборной США с мягким флисом внутри, — он вышел из номера и направился в кафетерий.   В голове была каша. Думать ни о чём не хотелось. Искать Петра — тем более. Если честно, Илья боялся. Боялся увидеть его и прочитать в глазах то, что так пугало все эти дни. Боялся, что вчерашнее признание, его слёзы, его слабость — всё это заставило Гуменника передумать. Что он посмотрел на Илью утром, пока тот спал в кресле, такой жалкий и беззащитный, и решил:  «Нет, мне это не нужно. От него слишком много проблем».   Илья отогнал эту мысль. Решительно. Почти физическим усилием выкинул её из головы и сосредоточился на завтраке.   В кафетерии олимпийской деревни было многолюдно. Спортсмены из разных сборных сидели за пластиковыми столиками, тихо переговариваясь, кто-то читал новости в телефоне, кто-то тупо смотрел в стену, допивая кофе из бумажного стаканчика.   Илья взял поднос и двинулся вдоль линии раздачи.   Фигуристам нужно соблюдать строгий баланс: достаточно углеводов для энергии, белок для восстановления мышц, но без лишнего жира, чтобы сохранять лёгкость на льду. Он наложил себе овсянку на воде — никакого молока, только горсть замороженных ягоды сверху для вкуса и клетчатки. Добавил пару варёных яиц и ломтик цельнозернового тоста из общей корзинки. Рядом с тостом пристроился небольшая порция бледно-зеленого авокадо. Из напитков взял зелёный чай без сахара и стакан воды с долькой с лимона.   Кто-то из американских тренеров кивнул ему издалека, Илья ответил тем же. Кто-то из знакомых японцев помахал рукой — он помахал в ответ. Всё как всегда. Привычная рутина. Только внутри было непривычно пусто и холодно, так же, как было в номере после ухода Петра.   Он сел за свободный столик у окна, выходящего на внутренний дворик с чахлыми деревьями в кадках, и уставился в тарелку. Овсянка быстро остывала, яйца лежали нетронутыми. Есть не хотелось. Совсем. Настолько, что запах еды вызывал лишь лёгкую тошноту.   Мысли то и дело возвращались к одному и тому же, будто двигаясь по замкнутому кругу.   «Где он? Почему ушёл, не разбудив? Может, ему стало неловко? Может, он пожалел о вчерашнем?»   Илья тряхнул головой, взял кусок тоста с размятым авокадо и заставил себя есть. Вкуса он не чувствовал. Только текстуру — и то с трудом.   Илья заставил себя откусить ещё кусочек тоста, потом ещё один. Жевать приходилось почти через силу — еда казалась безвкусной, но он продолжал есть, глядя в окно на затянувшееся облаками миланское небо.   «Не думай. Не думай о вчерашнем. Не думай о нём. У тебя сегодня тренировка. Только тренировка».   Он повторял это как мантру, пока доедал овсянку, запивая её терпким зелёным чаем. Яйца исчезли с тарелки почти незаметно — организм брал своё, даже если голова была занята другим.   Закончив с завтраком, Илья отнёс поднос на стойку для грязной посуды и, не оглядываясь, направился к выходу из кафетерия. В раздевалку. На лёд. Туда, где всё было просто и понятно. Где не нужно было думать о чувствах, только о прыжках, вращениях и дорожках шагов.   Переодевшись, он вышел к арене и сразу наткнулся на отца. Роман Скорняков стоял у входа в служебную зону, обсуждая что-то с кем-то из тренерского штаба, но, заметив сына, жестом подозвал его к себе.   — Ну как ты? — спросил отец по-русски, внимательно оглядывая Илью. — Выглядишь нормально. Выспался?   — Yeah, I'm fine, — ответил Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без лишних эмоций. — Slept well.   — Хорошо. Слушай, по поводу показательного. Твой образ уже утвердили. Помнишь, мы обсуждали ту задумку?   Илья кивнул. Он помнил. Это ведь было важно для него.   — Значит так, — Роман достал телефон, пролистнул несколько фотографий в галерее и показал сыну. — Trompe l'oeil print jeans от Balmain. И серая толстовка. Никакой яркости, никаких страз и пайеток. Всё, как ты хотел.   Илья всмотрелся в экран. Джинсы с оптическим принтом, создающим иллюзию объёма, и простая, почти обыденная серая толстовка.  — It's perfect, — тихо сказал он. — Exactly what I wanted.   Задумка его показательного была не в том, чтобы ослепить блеском или поразить сложностью костюма. Скорее наоборот — снять с себя всё лишнее. Без привычной брони из страз и ярких цветов, за которыми так удобно прятаться от самого себя. В этой простой серой толстовке и джинсах с их обманчивым, играющим с реальностью принтом он выходил на лёд не как «QuadGod», не как фаворит, не как тот, кому все должны медали. А просто как Илья. Тот самый, который до сих пор сам до конца не знает, кто он есть на самом деле.   Роман коротко кивнул и, бросив взгляд на часы, добавил:   — Ладно, иди работай.    Илья развернулся и направился ко льду.  

***

  Тренировка началась, как обычно — разминка на полу, тщательная растяжка, первые скольжения. Илья выехал на лёд и первым делом, краем глаза, почти против воли, окинул взглядом всю арену. Надежда промелькнула где-то на периферии сознания.   Но российского фигуриста не было. Только знакомые лица из других стран: японцы в тренировочных костюмах, канадец в яркой шапке, пара американцев, обсуждающих программу у борта.   «Не ждал. Я не ждал его».   Врёшь. Ждал. Все утро только об этом и думал. Себе то хоть не ври.   Илья тряхнул головой, отгоняя лишнее, и сосредоточился на работе. На удивление колено почти не болело. Тот тупой ноющий фон, что сопровождал его последние несколько дней, сегодня был едва ощутим. Видимо, вчерашний разгрузочный день — первый за долгое время без многочасовых тренировок — пошёл на пользу. Или дело было не только в отдыхе.   Лёд под коньками казался другим. Илья скользил, делал дуги, пробовал вращения, и в голове было… спокойно. Впервые за долгое время спокойно.   Он всё ещё помнил тот провальный прокат. Помнил каждую ошибку, каждое падение, каждый сорванный прыжок. Но время сделало своё дело — боль притупилась, уступив место разуму. Он смог оценить себя со стороны. Свои ошибки. Своё состояние. И понял, что готов встать и идти дальше.   Отчасти в этом была заслуга Петра. Тот вчерашний разговор, когда Илья высказал всё, что копилось годами, когда позволил себе быть слабым и получил в ответ не осуждение, а поддержку — он что-то перевернул внутри. Будто сломал стену, за которой Илья прятал свои страхи.   Малинин зашёл на четверной тулуп. Толчок, вращение – раз, два, три, четыре, – и в этот момент — совершенно не вовремя — в голову ворвалась мысль о Петре. О том, как он смотрел на него вчера. О том, как его руки обнимали, успокаивали, не давали развалиться на части. О том, где он сейчас и почему ушёл, не разбудив.   Мысль развивалась, тянула за собой другую, третью — и Илья потерялся в этом лабиринте ровно на долю секунды. На ту самую самой долю, которой ему не хватило, чтобы сгруппироваться и удержать контроль над телом.   — Fuck!   Приземление вышло кривым, удар пришёлся на плоскость лезвия, он качнулся, едва не заваливаясь на бок, но в последний момент успел раскрыться и выровняться, лишь легонько коснувшись льда рукой. Ледяная крошка больно обожгла холодом кожу.   Он выдохнул, отъезжая к бортику, и прижался лбом к прохладному пластику.   «Просто работа. Соберись».   Глубокий вдох. Выдох. Илья оттолкнулся и поехал дальше, стараясь больше не отвлекаться.    Тренировка закончилась хорошо. Малинин заставил себя выкинуть из головы всё лишнее и сосредоточиться только на прыжках. Четверные выходили чисто, вращения — идеально. Он даже сам себе удивился: тело слушалось, лёд не сопротивлялся, а мысли наконец-то замолчали.   Попрощавшись с другими фигуристами, что ещё оставались на льду, Илья направился в раздевалку. Мышцы вновь гудели от усталости. Быстро переоделся, бросил форму в сумку, закинул лямку на плечо и вышел в длинный, освещенный неоновыми лампами коридор, уже прокручивая в голове планы на остаток дня.   Дверь перед ним резко распахнулась, едва не ударив его.   Малинин еле успел отшатнуться, как в проёме появился Пётр — запыхавшийся, в одной руке он держал спортивную сумку, а второй пытался удержать олимпийскую куртку, наспех накинутую на плечи. Олимпийка была застёгнута криво, одна пола висела ниже другой, молния перекосилась. Тёмные волосы, обычно аккуратно собранные в хвост, растрепались, и несколько прядей выбились, падая на вспотевший лоб. Он тяжело дышал, раскрыв рот, будто бежал сюда через всю олимпийскую деревню, не останавливаясь ни на секунду. На щеках выступил неровный румянец.   Пётр замер, увидев Илью, и выдохнул с лёгкой полуулыбкой.   — Я опоздал, да?   Малинин моргнул. Слова долетали до него будто сквозь пелену. Он смотрел на Петра и не мог понять, что происходит. Почему он вообще стоит здесь? Почему выглядит таким… нормальным? Почему смотрит так, будто ничего не случилось?   — Что?   — Я говорю, опоздал на тренировку? — Пётр повторил чуть медленнее, всё ещё пытаясь отдышаться, хватая воздух ртом. — Я же хотел с тобой в одно время позаниматься, но, видимо, не успел.   — А-а… — протянул Илья, и только в этот момент до него дошёл смысл сказанного.   «Он разговаривает со мной. Обычно. Спокойно. Будто вчера ничего не было. Будто я не разваливался у него на руках. Будто… будто всё в порядке».   Волнение, которое копилось всё утро, сжимало грудь и заставляло сердце биться где-то в горле, начало потихоньку отпускать. Пётр выглядел совершенно нормально. В его взгляде не было ни тени осуждения, ни неловкости, ни того самого холода, которого Илья боялся больше всего. Он просто стоял, запыхавшийся, растрёпанный, с этой своей криво застёгнутой олимпийкой, и смотрел на Илью с теплотой, от которой внутри всё переворачивалось.   — Прости, — Пётр провёл рукой по лицу, убирая выбившуюся прядь. — Утром увидел сообщения от Вероники Анатольевны и тут же пошёл к ней. Думал, быстро все сделаю, но она загрузила меня какими-то организационными вопросами. Я еле вырвался.   — Понятно, — бросил Илья.   Он стоял как вкопанный, не в силах выдавить из себя ничего большего. Взгляд метался по Петру: от его олимпийки и покрасневших щек к выбившимся растрепанным волосам и энергичной жестикуляции.   — Я специально просил записать меня на тренировки с тобой в одно время, — продолжил Пётр расстроенным тоном, — Хотел потренироваться вместе, ну, знаешь, как вчера. А теперь смотрю на тебя, уже уходишь, и понимаю, что всё пропустил.   В его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. Совсем лёгкое, но Илья успел его уловить. И это почему-то подействовало сильнее любых слов.   Илья наконец встрепенулся, будто отмирая.   — Без волнений , — выпалил он, может, даже слишком быстро. — Я могу позаниматься с тобой ещё часик. Другой.   Пётр поднял на него взгляд, и лицо его осветилось неподдельной радостью. Глаза, всего секунду назад расстроенные и тусклые, теперь сияли, а на губах заиграла тёплая улыбка.   — О-о, это очень мило с твоей стороны, — протянул Пётр, чуть склонив голову набок. — Но думаю, ты и так достаточно выложился на своей тренировке.   — Да брось, я могу ещё, — Илья сам удивился, как легко это прозвучало. Без капли притворства.   — У тебя впереди показательные выступления, — Пётр покачал головой, — Ногу надо беречь. Хотя мой тейп тебя спасает, но он не заменит отдыха и полноценного восстановления. Так что иди отдыхай.   — Ты невыносим, — выдохнул Илья, и в голосе его вопреки всему проступили смешливые нотки. — Слишком сильно меня опекаешь.   — Кто-то же должен это делать, — пожал плечами Пётр с абсолютно серьёзным лицом.   — Давай я тогда хотя бы посмотрю на твою тренировку? — предложил Илья и замер, не ожидая от себя такой смелости.   Пётр приподнял бровь, и улыбка его стала шире.   — QuadGod хочет оценить этого ничтожного российского спортсмена и его жалкие тройные аксели? Хочешь позлорадствовать над моими ошибками?   — А может, и хочу, — усмехнулся Илья, и вдруг почувствовал, как его улыбка сама по себе стала ярче.   Он не мог это контролировать. Так было всегда, когда он находился рядом с Гуменником. От него ничего не хотелось скрывать и прятать. Илья чувствовал, что с Петром можно быть любым — сильным, слабым, весёлым, грустным — и его не отвергнут.   «Я ему нужен. Я правда ему нужен».   От этой мысли голова шла кругом.   — Хорошо, — Пётр хлопнул его по плечу, задерживая ладонь на плече и возвращая в реальность. — Тогда я быстро переоденусь и вернусь. Жди здесь?   — Давай, — кивнул Илья, всё ещё не в силах стереть с лица эту дурацкую, счастливую улыбку.   Пётр скрылся в раздевалке, а Илья остался стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но теперь уже совсем не от страха.  

***

Тренировка Петра заворожила Илью с первых секунд.   Малинин устроился на скамейке у бортика, делая вид, что просто отдыхает после своей тренировки и залипает в телефон, но на самом деле он не мог оторвать взгляда от фигуриста на льду. Пётр двигался так, будто не катался, а танцевал — плавно, текуче, с той особенной грацией, которая была заметна даже в простых разминочных элементах.   Илья смотрел, как он разгоняется перед прыжком, как его тело собирается в группировку перед вращением, как конёк врезается в лёд, высекая ледяную крошку, сверкнувшую в свете прожекторов. Четверной риттбергер вышел идеально. Четверной сальхов с мягким приземление, будто и не было этих сложных оборотов в воздухе. Каскад из тройного акселя и тройного тулупа — чисто, даже несмотря на лёгкий степ-аут на выезде, когда Петр качнулся, не удержав равновесие.   «Он правда заслуживает медаль» — подумал Илья, и эта мысль пришла легко, без привычной ревности или соперничества. — «После того, что судьи сделали с ним в короткой... Он должен был быть в призёрах».   Илья вспомнил тот вечер. Как Гуменник стоял в микст-зоне и улыбался на камеру, говоря, что Олимпиада — это уже праздник. Как не позволил себе ни одной жалобы, ни одного слова упрёка в адрес судей. А ведь имел полное право. Его чистое катание оценили ниже, чем прокаты с очевидными ошибками.   «Несправедливо. Всё это несправедливо».   Но сейчас, глядя на то, как Пётр отдаёт всего себя тренировке, как наслаждается каждым движением, Илья понял: этому спортсмену не нужна была жалость. Он просто делал своё дело. И делал его чёртовски хорошо.   В каждом его жесте чувствовалась любовь — та самая, искренняя, которую невозможно подделать. Пётр не прыгал — он взлетал. Не скользил, а парил над льдом.    Илья вдруг вспомнил Алису Лью. Та тоже казалась спокойной по отношению к результатам, но у неё это было вызвано скорее беспечностью человека, которому всё даётся легко и который не привык сражаться за каждую десятую балла. У Петра было иначе. У него была цель, был тернистый путь, полный трудностей и несправедливости. Но несмотря на всё — на заниженные оценки, на предвзятость судей – он умудрялся сохранить это удивительное, почти аристократичное спокойствие.   Именно это заставляло Илью восхищаться им. Не квады, не медали, не рекорды. А это спокойствие. Эта собранность. Эта нерушимая уверенность в себе, которая не нуждалась в подтверждении баллами.   «Я тоже так хочу», — подумал Илья. — «Хочу быть таким же спокойным, собранным».   Мысли о собственных заслугах — о том первом месте в короткой, о квадах, о звании фаворита — попытались подкрасться, зашептать что-то про конкуренцию и необходимость быть лучше. Но Илья легко отмахнулся от них, как от назойливой мухи. Сейчас не до этого. Сейчас есть только лёд, залитый ярким светом и Пётр.   Гуменник был высоким — заметно выше большинства фигуристов, которые обычно не отличаются рослостью, ведь так легче крутить многооборотные прыжки. И именно это делало его катание особенным. Каждый его прыжок выглядел более зрелищным, более масштабным. Длинные, невероятно красивые ноги, идеальные линии рук, аристократичная осанка.   «Феномен», — подумал Илья, завороженно следя за тем, как Пётр входит в очередное вращение,  — «Он просто феномен. Как ему вообще удаётся так прыгать с таким ростом?»   Ответа у него не было. Было только чистое, почти эстетическое удовольствие от того, как Гуменник двигается по льду.

***

  Когда тренировка закончилась, Илья остался сидеть на скамейке, делая вид, что очень занят разглядыванием следов от коньков на льду. Пётр подъехал к бортику, перекинулся парой слов с тренером, потом скользнул взглядом по трибунам и, заметив Илью, помахал рукой.   Через десять минут он вышел из раздевалки — уже переодетый, с влажными после душа волосами, которые он небрежно зачесал назад.   — Ну как тебе? — спросил Пётр, подходя ближе. В голосе его слышалось любопытство, но ни капли неуверенности.   Илья усмехнулся, задирая подбородок.   — Ты знаешь, чтобы быть честным, риттбергер у тебя был с микропомаркой на въезде, нога подкосилась. И в том каскаде с акселем — степ-аут, я заметил.   Пётр приподнял бровь, и уголки его губ дрогнули.   — Ого. Целых две ошибки. Позор мне. Наверное, мне пора заканчивать с фигурным катанием.   — Я же говорю, — Илья развёл руками с напускной серьёзностью. — Мелко плаваешь, Гуменник. Никогда тебе с QuadGod'ом не сравниться. Работай больше.   Пётр рассмеялся — легко, открыто, запрокидывая голову.   — Ну да, ну да. Куда уж мне, убогому, с моими жалкими тройными.    — Yeah, — кивнул Илья, но улыбка уже расползалась по лицу, и скрывать её не было никаких сил.   — Слушай, — Пётр вдруг посерьёзнел, но в глазах всё ещё плясали чёртики. — Есть предложение.   — Какое?   — Ты как насчёт того, чтобы немного отдохнуть? В смысле, не просто сидеть в номере, а… ну, поиграть во что-нибудь? Тут есть комната отдыха, я узнал. Там приставка, джойстики, даже аэрохоккей вроде есть.   Илья на секунду задумался.   — С чего это ты вдруг решил так время провести?   Пётр пожал плечами, убирая с лица выбившуюся прядь влажных волос.   — Да по пути к Веронике Анатольевне встретил Владимира Литвинцева, из Азербайджана. Ну, знаешь его? Он мне и рассказал про эту комнату. Говорит, там можно отлично отвлечься от тренировок, голову разгрузить. А нам, думаю, не помешает.   Илья замялся. Идея была хорошей. Даже очень. Но перспектива сидеть в общей комнате, где полно других спортсменов, которые будут пялиться, обсуждать, подходить, отвлекать вопросами… Ему хотелось побыть с Петром вдвоём. Не делить его внимание с кем-то ещё. Не ловить на себе чужие взгляды, полные любопытства или осуждения. Не объяснять никому, почему они тут вместе.   — Ладно, — кивнул Илья, — Пошли. Посмотрим, что там за комната.  

***

  Комната отдыха оказалась больше, чем Илья ожидал. Несколько диванов, низкие столики, вдоль стен стояли мощные игровые компьютеры, за которыми уже сидели какие-то спортсмены, увлечённо кликать мышками. В углу был стол для аэрохоккея, а напротив него несколько больших панелей с приставками.   — Ничего себе, — выдохнул Пётр, оглядываясь. — Тут реально можно потерять пару часов.    Он уже двинулся в сторону столика, но по пути его окликнул кто-то из знакомых — кажется, грузинский фигурист, с которым они пересекались на прошлых соревнованиях. Пётр задержался, обмениваясь парой фраз, потом ещё кто-то помахал ему рукой.   Илья стоял в стороне, наблюдая, как легко Пётр вписывается в эту атмосферу, как искренне улыбается другим спортсменам, как обменивается с ними короткими, но тёплыми приветствиями.    Илья перевёл взгляд на приставку. Телевизор в углу, диванчик рядом, несколько проводов, валяющихся на полу. И главное — это место находилось достаточно далеко от основной группы людей, увлечённых компьютерными играми. И никаких охранников в поле зрения.   План созрел мгновенно.   Когда Пётр наконец вернулся к нему, Илья уже стоял с самым невозмутимым видом, на какой только был способен.   — Бери второй джойстик, — быстро сказал он, кивая на приставку. — И провода. Все, которые есть.   — Что? — Пётр непонимающе моргнул. — Зачем?   Ответа не последовала, так как Илья подхватил приставку вместе и быстрым шагом направился к выходу из комнаты.   Пётр застыл на месте, глядя ему вслед с выражением лица, которое можно было описать только как «что за хрень сейчас произошла». Но уже через секунду, опомнившись, он схватил оставшиеся провода, второй джойстик и рванул за Ильей.   — Ты что творишь?! — зашипел он, догоняя Малинина в коридоре. — Ты зачем приставку спёр?! Совсем с ума сошёл?   Илья шёл быстро, почти бежал, и Пётр пристроился рядом, стараясь не отставать. Они неслись по коридору, как два нашкодивших подростка, и от этого всего происходящего внутри начало разливаться что-то тёплое, щекочущее.   — У меня игривое настроение, — Подмигнул Илья, не в силах сдержать улыбку. — Хочу поиграть в приставку. В номере.   — В своём?   — В любом. Главное, чтобы they didn’t catch us red-handed, пока мы по коридору бродим.   Пётр фыркнул, пытаясь сдержать смех, и это вышло у него откровенно плохо.   — Ты идиот, Малинин. Ты просто идиот.   — Сам такой.   Они переглянулись — и обоих прорвало. Смех вырвался наружу — тихий, приглушённый, чтобы не привлекать внимания, но от этого не менее искренний. Илья чувствовал, как в груди распускается что-то большое и тёплое. Это было так по-детски, так глупо, так неправильно — но почему-то именно сейчас, в этой нелепой ситуации, он чувствовал себя счастливым.   — Мой номер ближе, — выдохнул Пётр, всё ещё посмеиваясь. — Пошли ко мне, пока нас не заметили.   Они свернули за угол, пробежали ещё несколько метров и наконец остановились у двери. Пётр лихорадочно шарил по карманам в поисках ключ-карты, Илья переминался рядом, прижимая к груди украденную приставку и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле — от бега, от смеха, от того, как близко сейчас был Пётр.   — Нашёл! — Пётр приложил карту к замку, раздался щелчок.   Дверь распахнулась, и они ввалились внутрь, захлопнув её за собой.   В номере повисла тишина, нарушаемая только их сбившимся дыханием. Илья прислонился спиной к двери и посмотрел на Петра. Тот стоял напротив, растрёпанный, раскрасневшийся от быстрого бега, и улыбался так, что у Ильи внутри всё переворачивалось.   — Ну ты и авантюрист, — выдохнул Пётр.   Илья только усмехнулся, крепче прижимая к груди приставку.