QuadGod

Они встретились ровно через полчаса у главного входа в олимпийскую деревню, Илья пришёл чуть раньше. Он стоял, уперевшись плечом о холодную бетонную стену, нервно перебирая в руках ключи от номера и, то и дело поглядывая на часы. Беззубик остался лежать на тумбочке в номере, и сейчас это почему-то казалось дурной приметой. Внутри было неспокойно — вдруг Пётр передумает? Вдруг что-то случится? Но Пётр появился ровно в назначенное время — чуть запыхавшийся, в свободной толстовке, потёртых джинсах и наспех накинутой куртке. На плече висела небольшая сумка. — Прости, — выдохнул он, подходя почти вплотную, — чуть не опоздал. Тренер всё пыталась выяснить, куда это я собрался в такое время. — И что ты сказал? — с интересом спросил Илья. — Правду, — Пётр пожал плечами с абсолютно невозмутимым лицом, — сказал, что иду культурно обогащаться. В общем, как обычно. Илья усмехнулся, выдохнул, сбрасывая напряжение, и они направились к стоянке такси, которое уже было заказано. Белый «Фиат» уже ждал, мигая аварийкой. Малинин назвал какой-то сложно выговариваемый адрес, водитель еле заметно кивнул, и они тронулись.

***

Через полчаса такси остановилось на тихой улочке недалеко от центра. — Вот оно, — Илья кивнул на неброскую вывеску, украшенную силуэтами кошачьих мордочек. — «Crazy Cat Café». Кафе располагалось на первом этаже старинного миланского здания с облупившейся штукатуркой и резными ставнями на окнах второго этажа. Вход был почти неприметным — никаких ярких вывесок или кричащих плакатов, только небольшая деревянная табличка с выжженным силуэтом кота и витрина, затонированная так, что с улицы почти ничего не было видно. Сквозь матовое стекло едва угадывались силуэты людей и мелькающие тени пушистых обитателей. Именно это и привлекло Илью, когда он наткнулся на это место в Инстаграме. Закрытое пространство, мало окон, низкая проходимость — идеальное место, чтобы провести время вдвоём и не быть замеченным. Они толкнули тяжёлую деревянную дверь, и их встретил тихий перезвон старинного колокольчика. Внутри царила атмосфера абсолютного уюта. Воздух был наполнен тёплым ароматом свежесваренного кофе, ванили. Мягкий, приглушённый свет струился из кованых светильников под потолком, рисуя на стенах причудливые тени. Илья замер на пороге, разглядывая помещение. Вдоль стен тянулись диваны, обитые тканью нежных пастельных тонов — серой, мятной, пыльно-розовой. На каждом из них были разбросаны пледы ручной вязки — толстые, уютные, в которые хотелось завернуться с головой. Подушки всевозможных форм и размеров валялись не только на диванах, но и на полу, на котором спокойно ютились множество котов. На низких деревянных столиках располагались не только чашки и меню, но и небольшие игрушки — мышки из меха на верёвочках, перьевые дразнилки, мячики с звонкими колокольчиками внутри. В углах комнаты возвышались многоуровневые кошачьи домики и когтеточки, обтянутые сизалем. Но самым впечатляющим было то, что творилось под потолком. Прямо под высокими сводами, на высоте двух метров, была сооружена целая полоса препятствий. Деревянные мостики с перилами соединялись переходами, висячие гамаки из плотной ткани покачивались при каждом движении, а по стенам вились узкие полочки, по которым ловко передвигались кошки. Один рыжий кот в этот момент как раз перебирался по такому мостику, лениво переставляя лапы и поглядывая вниз на посетителей. Несколько гамаков были подвешены прямо над столиками — в одном из них, свесив пушистую лапу, дремал полосатый кот, абсолютно не обращая внимания на происходящее внизу. Посетителей было немного — молодой парень за дальним столиком с ноутбуком и девушка, которая кормила котика с руки. Идеально. Илья выдохнул с облегчением. Последнее, что сейчас нужно было им обоим — это быть замеченными фанатами. Слухи разлетаются быстро, а фотографии в соцсетях — ещё быстрее. И без того слишком много вопросов возникло бы у тех, кто увидел бы двух фигуристов из конкурирующих сборных за одним столиком в уютном миланском кафе. К ним тут же подошла официантка — милая итальянка лет двадцати пяти, с осветлёнными кудрявыми волосами, собранными в небрежный пучок, и тёплой улыбкой. На ней был фартук с изображением кошачьих мордочек и удобные кеды. — Buongiorno! Benvenuti al Crazy Cat Cafe, — затараторила она на итальянском, жестом приглашая их пройти. Илья замер, пытаясь уловить хоть слово. Он открыл рот, собираясь блеснуть знаниями, но в голове была только каша из «грация», «чао» и «мама мия», которая к реальному итальянскому не имела никакого отношения. Пётр стоял рядом, даже не пытаясь делать вид, что понимает хоть что-то. Он вообще не скрывал своего полного незнания языка, и это почему-то ещё сильнее смущало Илью. Официантка, заметив их замешательство, понимающе улыбнулась и легко переключилась на английский: — Sorry! Welcome to Crazy Cat Cafe. Is this your first time here? — Yes, — кивнул Илья, всё ещё чувствуя, как краснеют щёки после провальной попытки понять итальянский. — First time. — Perfect! — Официантка просияла ещё ярче. — Then let me quickly explain the rules. Table for two? — Yes, please, — выдохнул Илья с облегчением. — Follow me. Она провела их через весь зал к уютному диванчику в углу, откуда открывался лучший обзор на всё кафе, и жестом предложила им располагаться. — So, the rules are very simple, — начала она, когда они устроились на мягких подушках. — You can pet the cats, play with them, take photos — but please, don't wake them if they're sleeping. — она усмехнулась, показывая рукой на спящих по углам пушистых котов, — And please, don't feed them from your plates. Human food is not good for cats, but if you want to treat them, we have special snacks at the counter. That's it. Enjoy your time! Here are the menus, — официантка положила перед ними две небольшие папки из тиснёной кожи. — Take your time. Just press the button when you're ready to order. Она указала на небольшую кнопку, встроенную прямо в столешницу, и, ещё раз улыбнувшись, упорхнула. Илья откинулся на спинку дивана и позволил себе наконец расслабиться. Свет мягко падал на их столик, создавая вокруг них уютный полумрак. Откуда-то из колонок лилась тихая, ненавязчивая музыка — кажется, что-то джазовое с ленивыми партиями саксофона. — Ну как тебе? — спросил он, посмотрев на Петра. Пётр оглядывался по сторонам с огромным любопытством. В его взгляде читалось искреннее восхищение. — Здесь нереально круто, — выдохнул он. — Я такое только в интернете видел. Никогда не думал, что окажусь в подобном месте. — Нравится? — Очень. Илья почувствовал, как внутри разливается тепло. — Что будешь заказывать? — спросил Малинин, открывая меню. — Затрудняюсь ответить, — с загадочным видом ответил Пётр. — Что? Почему? — Илья тут же захлопнул своё меню и уставился на Гуменника, готовый помочь. Пётр молча развернул своё меню и ткнул пальцем в страницу. Илья проследил за его жестом и... понял. Меню было полностью на итальянском. Ни единого английского слова. Даже иллюстраций не было — только названия, напечатанные изящным курсивом. — Оу, — выдохнул он. — Оу, — Пётр откинулся на спинку, скрестив руки на груди, и в его глазах заплясали те самые чёртики, которые обычно означали, что он что-то задумал. — Ну что, лингвист, поможешь разобраться? Илья почувствовал, как щёки начинают теплеть. — Ну... I'll try, — пробормотал он, вглядываясь в незнакомые слова. Он начал читать первое попавшееся название: — Spaghetti alla... — Малинин запнулся. — Ну? — подбодрил Пётр, подсаживаясь ближе и с интересом наблюдая за его мучениями. — Spaghetti alla... — Илья нахмурился, пытаясь вспомнить, что значит следующее слово, и окончательно запутался. — Короче, спагетти. With... Whatever... — Убедительно, — кивнул Пётр с абсолютно серьёзным лицом. — Подожди, тут дальше... Risotto alla... — Илья снова замялся, чувствуя, как предательски краснеют уши, — ну, ризотто. Тоже с чем-то. — Ты просто мастер перевода, — не выдержал Пётр, и в голосе его зазвучали смешливые нотки. Илья поднял на него взгляд и замер. Пётр даже не смотрел в своё меню. Он сидел, подперев голову рукой, и с доброй, чуть насмешливой улыбкой наблюдал за его тщетными попытками быть переводчиком. Мягкий свет падал на его лицо, делая черты ещё мягче, а глаза — ещё темнее. Он явно наслаждался моментом. Каждой секундой. — Чего? — спросил Илья, начиная подозревать неладное. — Да ничего, — пожал плечами Пётр. — Просто... я уже перевёл всё. — What... Чего? — Телефоном, — Пётр достал из кармана мобильник и помахал им в воздухе. — Сфоткал меню, загрузил в переводчик. Всё просто. — Bastard! — Илья возмущённо ударил его по плечу. — Ты специально надо мной издевался?! — Немного, — честно признался Пётр, и его улыбка стала шире. — Позорище! — Илья закрыл лицо руками, но сквозь пальцы уже начал пробиваться смех. — I'm doing my utmost, итальянский с трудом вспоминаю, а он... специально меня позорит! — Очень мило вышло, — Пётр легонько толкнул его плечом. — Ты краснеешь, когда смущаешься. Это... ну, симпатично. Илья убрал руки от лица и посмотрел на него. Встретился взглядом с этими тёплыми карими глазами — и понял, что не может злиться. Совсем. — Действительно идиот, — выдохнул он, но улыбка уже расползалась по лицу, побеждая остатки смущения. — Сам такой. Они рассмеялись — легко, искренне, как могли смеяться только люди, которым действительно хорошо друг с другом. Их смех разнёсся по уютному залу, и даже рыжий кот на подоконнике лениво приоткрыл один глаз, покосился на них с осуждением и снова уснул. Пётр, всё ещё улыбаясь, нажал кнопку вызова официантки. Та подошла почти мгновенно. — Ready to order? Гуменник уверенно прочитал по бумажке названия салата, который выбрал заранее, и попросил к нему капучино. После он вопросительно уставился на Малинина. Тот сначала на секунду замялся, а после произнёс: — I would like to order a calzone... And, — он пробежался глазами по списку газированных напитков, их названия — единственное, что было написано на английском, — and a can of Coke, please. — We have a sugar free coke if you need, — предложила официантка. — No, there's no need. — Perfetto, — кивнула официантка, записывая заказ, и снова исчезла. — Вау, не знал, что ты такое ешь. Я думал, у тебя всё строго, — неожиданно произнёс Пётр, и Илья посмотрел на него с недопониманием. — Я имею в виду, ну знаешь... Не бери в голову. Он успел сам пожалеть о том, что начал эту тему. Мысль вылетела быстрее, чем Гуменник успел подумать, и в ней не было ничего осуждающего, скорее наоборот. Факт того, что Илья питается, сильно не заботясь о калорийности блюд, радовал. Начало казаться, будто Малинину становилось лучше, и он больше не тонул в саморазрушающих мыслях. — Слишком много жиров для спортсмена, — Илья закончил предложение вместо Петра, — нет, я больше не вижу смысла в лишних ограничениях. Пока фигуристы ждали еду, кафе начало наполняться жизнью. Коты постепенно начали отходить от сна и расходиться по всему кафе. К ним подошли двое котиков. Один — пушистый рыжий, тот самый, что дремал на подоконнике, — спрыгнул вниз и деловито, с чувством собственного достоинства, направился прямо к Петру. Его походка была плавной, текучей, будто он не шёл, а парил над полом. Уселся у ног Петра, обернул хвост вокруг лап и уставился на него немигающим взглядом янтарных глаз. Второй — серый, с белыми лапками и розовым носом, — запрыгнул на диван рядом с Ильёй и сразу начал тереться о его руку, требуя внимания. Его мурчание было слышно даже через ткань толстовки. — Hi sweetie, — Илья почесал серого за ухом, и тот довольно зажмурился, вытягивая шею. Пётр тем временем замер, глядя на рыжего кота. Протянул руку, чтобы погладить, но на полпути отдёрнул, встретившись с невозмутимым кошачьим взглядом. — Ну чего ты смотришь? — пробормотал он. — Будешь со мной играть или нет? Кот моргнул. Один раз. Медленно, почти презрительно. И продолжил сидеть с таким видом, будто Пётр был недостоин его внимания. В его взгляде читалось: «Ты кто вообще такой, чтобы я с тобой играл?» Илья, наблюдавший за этой сценой, не выдержал и рассмеялся. Смех вышел звонким, искренним, эхом разлетелся по залу. — Они не кусаются, ты чего? — Очень смешно, — обиженно отозвался Пётр, но в глазах его уже загорался азарт. — Просто он на меня так смотрит... как будто не хочет со мной играть. А я хочу! — Так погладь, если он не сопротивляется. — Да нет, он как-то недружелюбно настроен. — Потому что ты сам напряжённый, — Илья усмехнулся, продолжая гладить своего серого. — Кошки всё чувствуют. Они как барометры. Если ты нервничаешь, они это считывают и думают, что ты опасен. — Я не нервничаю, — возразил Пётр, но голос его прозвучал неуверенно. — Ага, рассказывай. Илья аккуратно переложил своего серого на диван, подсел ближе к Петру, взял его руку в свою и аккуратно, медленно положил на рыжего кота. Ладонь Петра была тёплой и чуть влажной. — Расслабься, — тихо сказал Илья, чувствуя, как участился пульс у него самого от этого прикосновения. — Просто гладь. Медленно. Не дёргайся. Он начал водить ладонью Петра по пушистой шёрстке — мягко, медленно, почти невесомо, показывая, как нужно. Рыжий кот сначала замер, его уши настороженно дёрнулись, но через пару секунд он расслабился. Его тело под ладонями Петра обмякло, он довольно прищурился и... залез на колени к Петру. Устроился там клубочком, поджав под себя лапы, и замурчал так громко, что было слышно даже Илье. Его мурчание напоминало работу маленького моторчика. — О! — Пётр просиял. Его лицо осветилось такой искренней, почти детской радостью, что у Ильи перехватило дыхание. — Смотри, я ему понравился! — Конечно... — тихо ответил Илья, глядя на эту картину. Он смотрел, как Пётр осторожно, боясь спугнуть, гладит кота, как тот трётся головой о его ладонь, как урчит довольно, и чувствовал, как сердце наполняется чем-то огромным, тёплым, почти болезненным. «Не только ему», — хотел добавить он, слова уже вертелись на языке, готовые сорваться. Но он промолчал. Только усмехнулся про себя и вернулся к своему серому котику, который уже успел обидеться, что его бросили, и теперь требовательно тыкался носом в ладонь, напоминая о своём существовании. — И ты у меня красивый, — прошептал Илья, почесывая серого за ухом, и тот тут же простил его, заваливаясь на спину, подставляя пушистый живот. Принесли еду. Официантка поставила большую керамическую тарелку перед Ильей, на которой лежала закрытая пицца — кальцоне. Когда Илья разрезал пиццу ножом, корочка хрустнула, и наружу повалил горячий ароматный воздух. Из разреза потекла тягучая моцарелла — сыр тянулся за ножом длинными нитями. Внутри оказалось много начинки: томатный соус, кусочки ветчины, сочные помидорки и листики базилика. Все это выглядело очень аппетитно, хотелось сразу откусить кусочек. Кальцоне было горячим, сытным и пахло итальянской кухней — тестом, сыром и травами. Илья отломил кусок, обмакнул в соус и довольно улыбнулся. — Вкусно? — спросил Петр, наматывая салат на вилку. — М-м, — Илья кивнул, не в силах говорить с набитым ртом, и показал большой палец. Глаза его были закрыты от удовольствия. Рыжий кот так и не слез с колен Петра, только иногда менял позу, устраиваясь поудобнее, и продолжал урчать, создавая фоновую вибрацию. Еда была выше всяких похвал. Каждый кусочек таял во рту, оставляя послевкусие настоящей итальянской кухни. Илья поймал себя на мысли, что давно не ел с таким аппетитом. После еды они ещё долго играли с котиками. Серый окончательно перебрался к Илье на колени и теперь спал там, свернувшись калачиком, изредка подёргивая ухом, когда мимо пробегали другие коты. Рыжий по-прежнему не покидал Петра, и Гуменник уже разговаривал с ним в полголоса, рассказывая какие-то глупости, от которых кот только жмурился и урчал громче. А потом появился трёхцветный котёнок — маленький, юркий, с разноцветными пятнами на белой шёрстке. Он притащил в зубах перьевую дразнилку и бросил её прямо под ноги Илье, вопросительно глядя на него огромными зелёными глазами. — Оh, you want to play? — Илья подхватил игрушку и начал водить ею перед котёнком. Тот взвился в воздух, пытаясь поймать перья, крутился на месте, подпрыгивал, смешно перебирал лапами в воздухе. Илья смеялся, глядя на его кульбиты, и даже Пётр отвлёкся от своего рыжего, чтобы посмотреть на это представление. — Какой смешной, — улыбнулся он. — Прямо как ты. — Кто? Я? — возмутился Илья. — Ну да, такой же энергичный и забавный. Илья хотел возмутиться, но не смог — улыбка расползалась по лицу сама собой. — Это ты еще МиюМию не видел. — Кого? — Это одна из моих любимиц, моя кошка. — гордо сказал Малинин. — О, расскажешь? — Ну, — Илья задумался, подбирая слова. — Одна — Мисти. Она чёрная, пушистая, очень красивая. Но характер — difficult like you have. — усмехнулся Илья и продолжил — Она на меня смотрит так, будто я её… you know… as I were her personal servant, а не хозяин. Иногда я вообще сомневаюсь, любит ли она меня. — Как это? — не понял Пётр. — Well, она редко показывает эмоции. Может подойти, потереться о ноги, когда хочет есть, а в остальное время просто игнорирует. Лежит себе на своём лежаке и смотрит на мир с таким видом, like everything, что происходит вокруг, недостойно её внимания. Пётр рассмеялся. — То есть ты не уверен, что твоя собственная кошка тебя любит? — Exactly, — Илья развёл руками. — Может, она вообще меня терпит только ради еды. Я с этим уже смирился. — А вторая? — О, вторая — полная противоположность, — голос Ильи потеплел. — Миамиа. Белая, с чёрной мордочкой и голубыми глазами. И она… она такая ласковая, что иногда даже слишком. Постоянно трётся, лезет на руки, purrs so loudly. Если я сажусь — она уже у меня на коленях. Если ложусь — она снова рядом. — Милый контраст, — улыбнулся Пётр, и его глаза наполнились тем самым теплом, от которого у Ильи внутри всё переворачивалось. — Ага, — кивнул Илья, отводя взгляд к окну, чтобы скрыть смущение. — it’s never full at home. Время пролетело незаметно. Минуты складывались в часы, а они всё сидели в этом уютном уголке, окружённые пушистыми созданиями, и разговаривали. Обо всём и ни о чём. Когда они уже собрались уходить, к столику подошла та самая официантка. Она заметно нервничала, теребя край фартука и переминаясь с ноги на ногу. — Excuse me, — начала она, и голос её дрогнул. — I'm so sorry to bother you, but... are you Ilya Malinin? And... — она перевела взгляд на Петра. — Petr Gumennik? Илья и Пётр переглянулись. В глазах Петра мелькнуло удивление, смешанное с лёгкой тревогой. — Yes, — осторожно ответил Илья. Официантка всплеснула руками и затараторила на английском с таким сильным итальянским акцентом, что слова смешивались в один восторженный поток: — I knew it! I'm a huge fan of figure skating! I watched all your performances! The short program, the free skate — everything! You were amazing! Both of you! — Она прижала руки к груди, и глаза её сияли. — Could I please... maybe... get your autographs? It would mean so much to me! I'll never forget this! Илья расслабился и улыбнулся. Пётр тоже кивнул, пряча облегчение. — Of course, — сказал он, беря у неё блокнот. Они расписались на чистой странице — сначала Пётр, потом Илья. Девушка смотрела на них сияющими глазами, не веря своему счастью. — Grazie mille! Thank you so much! You've made my day! My whole year! — Prego, — ответил Илья, и это слово вышло у него почти без акцента. Он даже сам себе удивился. Они вышли из кафе под тихий перезвон колокольчика, оставив внутри тёплый уют, пушистых котиков и счастливую официантку с автографами. На улице уже вечерело. Воздух наполнился прохладой, а небо над Миланом окрасилось в мягкие розово-оранжевые тона. Где-то вдалеке зажигались первые фонари, и город медленно готовился к вечеру. Илья остановился на пороге, задержавшись на секунду дольше, чем нужно. Не хотелось уходить. Совсем. — Красиво, — тихо сказал Пётр, глядя на закат. — Yeah, — отозвался Илья, но мысли были совершенно о другом. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад они были просто соперниками, именами в турнирных таблицах, лицами на экранах. А сейчас... сейчас стоять вот так, плечом к плечу, провожая закат после нескольких часов, проведённых в компании пушистых котов и глупых шуток, казалось чем-то настолько правильным, будто так было всегда. Будто они знали друг друга не несколько дней, а целую вечность. — Надо возвращаться, — вздохнул Пётр, но в голосе его не было уверенности. — Скоро короткая программа у девушек. Думаю, Аделия там вся на нервах. — Да, — кивнул Илья, чувствуя, как внутри шевельнулось сожаление. Они должны были быть там. Поддержать подруг, посмотреть на прокаты, переживать, радоваться, злиться на судей. Но где-то в глубине души Илья ловил себя на мысли, что с радостью променял бы все соревнования мира на ещё один час в этом кафе. На ещё одну возможность сидеть вот так, вдвоём, в тишине, под мерное урчание спящих котов. — Поехали, — тихо сказал он, и это «поехали» значило гораздо больше, чем просто предложение вызвать такси. Пётр посмотрел на него. В его глазах, подсвеченных закатным солнцем, читалось то же самое. — Поехали, — эхом отозвался он. Они пошли к дороге, где можно было поймать машину. Идти молча, но это молчание не давило — оно было тёплым, уютным, как те пледы, что остались внутри кафе. Илья краем глаза следил за тенью Петра на асфальте, за тем, как вечерний свет путается в его волосах, и думал о том, что ему не хочется, чтобы день заканчивался.

***

Они приехали в олимпийскую деревню, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая здания в тёплые золотистые тона. Машина остановилась у главного входа, и Илья с Петром переглянулись. — Увидимся там, — коротко бросил Пётр, выходя из такси, сомневаясь в своих словах, так как скорее они будут сидеть на разных трибунах. — Ага, — кивнул Илья, и фигуристы разбежались в разные стороны — каждый к своему корпусу, в свой номер, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Хотя сегодня они не выступали, папарацци и журналисты не упустят лишнего шанса запечатлеть любимых спортсменов. Пара интервью после прокатов — обязательно. Камеры будут везде, и выходить в мятой толстовке после целого дня, проведённого в кафе с пушистыми зверьками, было бы верхом легкомыслия.

***

Пётр забежал в номер, быстро принял душ, переоделся в свежую одежду — тёмные джинсы, свободный свитер, сверху олимпийка сборной. Гуменник вышел из корпуса и быстрым шагом направился к основной арене. Внутри уже начинало нарастать знакомое волнение — не за себя, за Аделию. Когда он добрался до зоны, куда пускали только своих, и увидел её, сердце пропустило удар. Аделия стояла в зоне ожидания, уже полностью готовая к выступлению. Красный пиджак, расшитый тысячами мелких пайеток, который будет переливаться в свете прожекторов, приковывая взгляды. Под ним — белая майка, создающая идеальный контраст. Шикарные чёрные штаны с серебристыми вставками по бокам делали силуэт ещё более изящным, а перчатки в тон завершали образ. Также в её образе играл большую роль макияж — ярко подведённые чёрным карандашом глаза сразу стали более выразительными, почти магическими. Но в них читалось такое знакомое волнение. Он видел этот взгляд. Сам смотрел в зеркало точно с таким же перед своей короткой. Хотелось подойти, сказать что-то ободряющее, но к Аделии никого не подпускали. Даже Этери Тутберидзе не была допущена к фигуристке и в настоящий момент сидела как обычный зритель на трибунах. Только Даниил Глейхенгауз едва получил одобрение — видимо, его присутствие действительно было нужно фигуристке. Пётр был рад, что хоть кто-то из них рядом, но всё равно мысленно пытался передать ей свою поддержку. Ситуация усложнялась тем, что Аделия выступала второй. Как спортсменка без рейтинга, она была одной из тех, кто открывал соревнования. Первой была девушка из Беларуси, Виктория Сафонова. И Пётр, как никто другой, понимал, насколько это невероятно трудно. Сам он недавно прошёл через это — стоять у бортика, ждать своего выхода, когда ты первый, когда на тебя смотрят тысячи глаз, и внутри всё сжимается от холода и страха. Он помнил, как уверенно говорил на камеры, что у него всё под контролем, что это стратегия, что он спокоен. Но внутри всё дрожало. Поэтому приходилось лишь пытаться перетерпеть это чувство или совладать с ним.

***

Разминка пролетела быстро. Девушки выходили на лёд, пробовали прыжки, делали дорожки, но Пётр смотрел только на одну. Аделия двигалась собранно, но в каждом её жесте чувствовалась нервозность. Она то и дело поправляла перчатки, проводила рукой по волосам, смотрела на трибуны в поисках того самого взгляда тренера. Первой на лёд выходила Виктория Сафонова. Она появилась на льду. Скромная, сосредоточенная представительница из Беларуси. Никто не ждал от неё сенсации. Спортсменка без рейтинга, выступающая первой в разминке. Её прокат пролетел быстро, почти мимолётно. Виктория двигалась по льду старательно, но чувствовалось напряжение — плечи зажаты, дыхание сбито. На заходе на каскад она дрогнула: тройной флип приземлила, но вместо тройного тулупа докрутила только двойной. Ошибка, за которую судьи снимут баллы безжалостно. Когда музыка стихла, девушка замерла в центре, опустив руки. В её позе читалось сожаление. Баллы, загоревшиеся на табло, оказались предсказуемо низкими. Фигуристка из дружественной страны получила так мало, что шансов пройти в произвольную программу у неё практически не оставалось. Пётр смотрел на её поникшие плечи, на то, как она, сдерживая слёзы, кивала тренеру, и чувствовал знакомую горечь. От этого волнение за Аделию усилилось. И вот он — момент истины. Назад пути нет. Петросян уверенно появилась на льду и остановилась в центре ледовой арены, приветствуя зрителей. Приветственные аплодисменты стихли, и остался только лёд. Тишина давила, сердце колотилось где-то в горле, ладони в перчатках вспотели. Секунда растянулась в вечность. Глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, расправил грудь. Выдох. Медленный, плавный. Вместе с воздухом ушли страх и сомнения, осталась только чистая уверенность в своём прокате. Аделия подняла голову. Открыла глаза. И заиграла музыка. «They don't really care about us.» Пётр почувствовал, как мурашки побежали по коже. Эта песня Майкла Джексона — культовая, наполненная таким глубоким смыслом, что невозможно было остаться равнодушным. Поставить короткую программу под неё было вызовом. Криком о несправедливости, которую русские спортсмены чувствовали каждой клеточкой тела. Все видели, как засудили Петра за идеальный прокат. Все понимали, почему. И сейчас Аделия выходила на лёд, чтобы показать: она не сдастся, даже не попробовав. Первые движения — резкие, точные, хлёсткие. Дорожка шагов четвёртого уровня. Пётр затаил дыхание. Она делала всё идеально — рёбра, глубина, скорость. Каждый шаг бил в такт музыке, каждый жест кричал о том, что она здесь, чтобы бороться. Первый прыжок — двойной аксель. Идеально. Пётр выдохнул. Аделия приземлилась мягко, будто и не было этих двух с половиной оборотов в воздухе. Она чувствовала лёд, своё тело и музыку. И в этот момент, кажется, поняла, что решение не идти на тройной аксель было правильным. «Рисковать нельзя», — сказала Этери на финальных тренировках перед Олимпийскими играми. И она была права. Рискнуть Аделия ещё успеет на этой Олимпиаде — в произвольной. А сегодня нужно было сделать всё чисто. Тройной лутц — идеально. Трибуны взорвались аплодисментами. Аделия позволила себе короткую, но искреннюю улыбку. Пётр сжал кулаки, провожая её взглядом по льду. Музыка нарастала. Припев грянул во всю мощь, и в этот момент Аделия закрутилась для захода на каскад. Тройной флип — тройной тулуп. Один прыжок, второй, приземление — и она выехала на одной ноге, идеально держа равновесие. Зрители снова зааплодировали. Пётр поймал себя на том, что не дышит. Вращение в либеле, четвёртый уровень сложности. Смена позиции — центровка идеальная, ни миллиметра смещения. Следующая дорожка шагов, снова четвёртый уровень. Она летела по льду, разрывая его коньками, и каждый шаг был выверен, отточен, прекрасен. В этот момент Аделия уже не думала. Тело работало само, отточенное тысячами часов тренировок до идеального автомата. Но где-то на периферии сознания билась мысль: «Получается. Всё получается». Она крутилась в либеле, чувствуя, как ветер от вращения ослабляет тугой пучок, выпуская на свободу тонкие тёмные пряди. Лёд под коньками превратился в размытую белую ленту, трибуны — в сплошное цветное пятно. Внутри было удивительно спокойно. Тихо. Почти как в те редкие моменты, когда остаёшься на катке одна после тренировки, и лёд слушается без единого усилия. «Я справлюсь». Она сменила позицию, переходя в волчок, и поймала себя на том, что уголки губ сами ползут вверх. Программа ещё не закончена, но улыбка всё равно прорывалась. Последние обороты. Центровка держалась идеально. Замедление. Мышцы напряглись, посылая последний импульс, и она вышла из вращения плавно, мягко, будто не было этих секунд бешеного кружения. Лезвие конька коснулось льда, и Аделия замерла в финальной позе, подняв руки вверх. Музыка стихла. Аделия замерла в центре арены, тяжело дыша, и на секунду ей показалось, что время остановилось. Ни звука. Ни движения. Только её сердце, колотящееся где-то в горле, и лёгкое головокружение после вращения. Трибуны зашумели, зааплодировали, закричали. Кто-то вскочил с места, кто-то свистел, кто-то просто хлопал так громко, что закладывало уши. Пётр выдохнул. Так, будто сам только что откатал эту программу. Он смотрел, как Аделия подъезжает к бортику, как её обнимает Даниил Глейхенгауз, как она улыбается — той самой улыбкой, которая бывает только когда понимаешь, что ты действительно сделал всё то, что требовалось. Она заслужила эти овации. Каждой секундой своего непосильного труда, каждой бессонной ночью. Петра распирало от гордости, будто это была его победа. Спорить с тем, что данный прокат, возможно, будет одним из лучших, было трудно, поэтому на таблице всплыли вполне ожидаемые высокие баллы, которые составили 72.89. Гуменник и весь их состав, что сидел на трибунах, были безумно счастливы. Они обнимались, хлопали друг друга по плечам, не скрывая эмоций — такого чистого, идеального проката от Аделии никто не ожидал даже в самых смелых прогнозах. Пётр чувствовал, как гордость распирает грудную клетку, и уже не мог дождаться момента, когда сможет спуститься и поздравить её лично. Эта хрупкая, казавшаяся такой юной фигуристка показала свой характер и титанический труд в одной короткой программе. Каждое движение, каждый прыжок, каждая секунда на льду кричали о том, сколько сил, слёз и бессонных ночей было вложено в эти минуты. Именно поэтому зал провожал её аплодисментами до тех пор, пока на льду не появилась следующая участница.