QuadGod

Трибуны гудели. Илья сидел на своём месте, в окружении американской делегации, и пытался смотреть женскую короткую программу. Пытался — потому что мысли то и дело ускользали, возвращаясь к одному и тому же лицу, одному и тому же человеку, который сейчас был на другом конце арены.   Аделия Петросян откатала просто шикарно. Под таким давлением, под таким взглядом судей, которые наверняка уже точили зубы, чтобы срезать баллы за каждую мелочь, она вышла и сделала всё чисто. Илья видел, как она двигалась по льду, как её красный пиджак сверкал, как она улыбалась в конце, когда поняла, что справилась.   Он очень хотел в этот момент быть рядом с Петром. Смотреть этот прокат вместе с ним, видеть, как его глаза загораются при каждом удачном элементе, как он сжимает кулаки, когда музыка затихает, как облегчённо выдыхает, когда баллы всплывают на табло. Хотел держать его за руку, чувствовать тепло его ладони, разделять с ним эту радость, поддерживать, когда напряжение становится невыносимым.   Но он был на другом конце трибун. В окружении американских тренеров, отца, других фигуристов своей страны. Он должен был здесь. Должен был поддерживать своих — Изабо, Алису, Эмбер, с которыми приехал в Милан, с которыми забрал золото в командном соревновании.   «Но не в одиночном»   Голос в голове прозвучал резко, неожиданно. Противный, мерзкий, от которого по коже побежали мурашки. Он словно наконец-то смог появится в голове, преодолев все те барьеры, которые так тщательно выстраивал Пётр.   Илья дёрнул плечом, словно пытаясь сбросить наваждение. Не сейчас. Не здесь.   Он заставил себя смотреть дальше. Разминки сменяли друг друга, прокаты пролетали почти незаметно. Вся интрига для Америки была впереди, и Илья ждал выхода знакомых девушек, надеясь, что атмосфера соревнований заглушит этот голос, который уже начал просачиваться в его сознание.   Алиса Лью вышла на лёд первой из их тройки. Лёгкая, улыбчивая, уверенная. Её образ всегда подкупал зрителей, а сегодня — особенно. Программа не подвела: почти всё было исполнено идеально, только каскад тройной лутц и тройной риттбергер получил помарку с пометкой q, но это не помешало Алисе получить 76.59 баллов и обойти российскую фигуристку.   Илья порадовался за неё. Искренне. Хлопал, улыбался, но где-то внутри уже шевельнулось то самое, что он так старался забыть.   Малинин невольно мысленно вернулся к своим результатам.   Хотя казалось, что за эти дни он уже смирился. С тем восьмым местом, с провалом, с тем, как рухнули все надежды. Ему даже удалось отвлечься — прогулки по Милану, кафе с котиками, вечер, проведённый в компании Петра. Но сейчас, оказавшись в кругу людей, которые должны были быть своими, он чувствовал себя совершенно одиноким.   С ними он не чувствовал себя хорошо. Не ощущал той поддержки, той тихой, спокойной уверенности, которая появлялась, когда рядом был Пётр. Только с ним он мог быть собой. Только рядом с ним переставал бояться. А здесь, среди своих, он снова был один.   Изабо Левито вышла на лёд следующей и привлекла на себя внимание. Её неподдельные эмоции, яркие программы всегда заряжали зрителей. Сегодня не было исключением. Она чисто исполнила тройной флип и тройной тулуп, двойной аксель, и только небольшая помарка на тройном риттбергере омрачила прокат. Но даже с ней Изабо оставалась в сильной десятке.   Илья снова был счастлив за подругу. Но когда на экране повторили тот самый риттбергер с помаркой, по телу снова пробежал неприятный холодок. Пальцы, которыми он до этого рассеянно теребил край толстовки, замерли. В горле пересохло.   «Как тогда»   Мысль пришла сама, без спроса, вонзилась куда-то под рёбра. Илья сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, заставляя себя сосредоточиться на происходящем на льду. Боль отрезвляла, помогала удержаться здесь, в реальности. Но процесс уже запустился — где-то глубоко внутри заворочалось что-то тяжёлое, готовое вырваться наружу.   Эмбер Гленн.   Илья никому не признавался, но за эту девушку он болел больше всех. Они были старые знакомые, много времени проводили вместе, и он восхищался тем, что она в двадцать семь лет на равных конкурирует с молодыми фигуристками. Такое же восхищение вызывала у него Сакамото Каори, но болеть за своих было всё же приятнее.   Эмбер вышла на лёд в красивом красном платье, которое дополняло золотое колье, красиво собранные в пучок волосы и ее фирменный макияж, где она подвела глаза синеватым карандашом и выделила под цвет платье губы темно-вишневым цветом. Её тройной аксель — идеальный, чистый, высокий начинал ее короткую программу. Илья выдохнул, чувствуя, как напряжение в груди отпускает. Сжатые кулаки разжались, плечи опустились. Всё идёт хорошо. Она справится.   Заход на тройной флип в каскаде с тройным тулупом был мощным, стремительным. В воздухе Эмбер держалась идеально, и Илья уже приготовился хлопать, но приземление вышло кривое и шаткое. Небольшая, но все же помарка. Ничего страшного, небольшую погрешность покроют GOE, и баллы всё равно будут высокими.   Но внутри у Ильи что-то кольнуло. Он сам не мог объяснить почему — может, слишком хорошо знал это чувство, когда что-то идёт не так, а ты продолжаешь, надеясь, что дальше будет лучше.   Вращение четвёртого уровня. Эмбер крутилась идеально, центровка не сбивалась ни на миллиметр. Короткая пауза, передышка перед следующим прыжком. Илья почти успокоился, чувствуя, как сердце замедляет бешеный ритм.   Потом был риттбергер.   Эмбер разогналась по дуге, её движения были точными, уверенными. Илья видел, как она закручивается несколько раз перед прыжком. Малинин не мог объяснить, но уже по этим подготовительным оборотам можно было понять, что спортсменка не уверена и слишком долго подготавливает к прыжку. И, к сожалению, он оказался прав.  Гленн оттолкнулась, начала вращение в воздухе, сделала один оборот, едва второй и раскрылась. Ей не хватило высоты, она не успела докрутить, и когда лезвие коснулось льда, она просто… не удержалась. Прыжок рассыпался, не сложился. Элемент не засчитали.   Трибуны выдохнули — не аплодисменты, не крики, а именно выдох. Тот самый, который Илья слышал несколько дней назад, когда сам лежал на льду после неудачного приземления. Короткий, растерянный, полный непонимания: как же так?   Лицо Эмбер опустело. Будто она выпала из программы после этого, но продолжала двигаться по инерции, ноги сами несли её по льду, хотя взгляд был пустым, отстранённым, направленным куда-то внутрь себя. Дорожка шагов, которую она исполняла после, потеряла скорость, глубину, грацию. Табло горело желтыми карточками пересмотрами. Судьи будут искать ошибки, чтобы снизить баллы за элемент и, в последствии, за компоненты.    Илья смотрел на это и чувствовал, как ледяные пальцы сжимают его горло. Он знал это состояние. Знал этот взгляд, эту безысходность, когда тело работает на автомате, а ты уже не здесь. Ты уже в другом месте — в том, где всё пошло не так, где ты упал, где всё рухнуло.   Когда музыка стихла, Эмбер опустилась на лёд. Села на колени посреди арены, прижала руки к груди и застыла, глядя вниз, не смея поднять взгляд. Она не плакала, но эмоции на её лице были страшнее любых слёз.   Илье казалось, что его сердце сейчас разорвётся.   В провале близкой подруги он увидел свой. Словно с цепи сорвались воспоминания — яркие, резкие, болезненные. Вспышки падений на льду. Та злополучная мелодия, под которую он должен был летать с семью четверными, но рухнул. Тишина и редкие вздохи, накрывавшие арену после очередной ошибки.   Он снова был там. В том вакууме, где нет ничего, кроме льда, света и собственного ужаса. Где каждое движение, каждый прыжок, каждая секунда напоминают о том, что он не справился. Что он подвёл. Что он не тот, кем его считали.   Рука отца, тяжело опустившаяся на плечо, вырвала его из оцепенения. Илья поднял взгляд на огромный экран, где мелькнуло его лицо — бледное, застывшее, с расширенными зрачками. Он выглядел так, будто только что сам упал на этом льду.   Илья заставил себя улыбнуться. Собрал в кулак всё, что осталось от самообладания, и выдавил из себя улыбку, поднял руки, захлопал — как положено, как все вокруг. Поддержка. Он должен поддерживать. Он здесь, среди своих, он должен радоваться за подругу, даже если внутри всё разрывается на части.   Но пальцы дрожали. Дрожали так сильно, что он не мог их унять, и пришлось спрятать руки в карманы толстовки, сжать их там в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль хоть немного отрезвила.   Процесс уже был запущен. Воспоминания не отпускали, они обволакивали его тяжёлой пеленой, и Илья понимал: если сейчас не найдёт способ вырваться, он утонет в них снова. Там, в темноте, из которой он только начал выбираться.   После этого выступала последняя фигуристка, Чиба Моне. Девушка гордо заняла четвёртое место в финальной таблице, и на этом короткая программа девушек была завершена.   Вся американская делегация спустилась к спортсменкам и наконец-то смогла с ними поговорить. Илья сразу же пошёл к Эмбер. Ему казалось, что сейчас ему самому не помешала бы помощь, но он заставил себя улыбнуться, подойти и положить руку ей на плечо.   — Hey, — тихо сказал он. — You did great. That axel was perfect. Really.   Эмбер сидела на скамейке, всё ещё в костюме, сжимая в руках чехлы для коньков. Она даже не подняла головы.   — Perfect? — Голос её прозвучал глухо, с металлическими нотками. — Did you miss the rest?   — One mistake doesn't erase everything. You know that.   — Do I? — Она наконец подняла взгляд. Глаза её были красными, нослёз уже не было — только усталость и какая-то глухая, колючаязлость. — You of all people should know that one mistake can ruin everything.   Илья вздрогнул, но не отвёл взгляда.   — It doesn't, — сказал он твёрже, чем чувствовал. — You still have the free skate.   — Don't. — Эмбер резко поднялась, и ему пришлось сделать шаг назад. — Don't stand here and tell me it's okay. You look like you're about to fall apart yourself.   Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле.   — You can't help me right now, Ilya, — Эмбер покачала головой, и в её голосе уже не было злости — только усталость. — You can't even help yourself.   Она отвернулась и отошла к тренеру, оставив его стоять посреди суеты, которая кипела вокруг.   Илья смотрел ей вслед. В груди было пусто и холодно. Он хотел обидеться, хотел сказать, что она не права, что он справляется, что всё нормально. Но не мог. Потому что она сказала правду. Ту самую, которую он пытался спрятать даже от самого себя.  

***

  Когда всех наконец отпустили, Илья вышел на улицу первым. Воздух был прохладным, небо над Миланом уже потемнело, и фонари разливали по асфальту мягкий жёлтый свет. Где-то вдалеке всё ещё стояли группы спортсменов, обсуждая прокаты, результаты, судейские решения. Их голоса сливались в один далёкий, неразборчивый гул.   Илья остановился у входа, не зная, куда идти. Возвращаться в номер не хотелось — там было пусто. Оставаться здесь — тоже.   Он уже собрался двинуться в сторону корпуса, когда заметил знакомый силуэт, приближающийся со стороны главного входа. Высокий, чуть расслабленный, с распущенными волосами, которые ветер слегка шевелил на плечах.   Пётр.   Илья замер. Сердце пропустило удар — и забилось чаще.   Пётр подошёл почти вплотную, остановился напротив и посмотрел прямо в глаза. Темнота скрадывала детали, но Илья чувствовал этот взгляд на себе — тёплый, внимательный, какой-то слишком понимающий.   — Ну что, как ты? — спросил Пётр, и голос его прозвучал мягко, без обычной лёгкой усмешки.   — Всё хорошо, — ответил Илья, слишком быстро. — Разговаривал с девушками. Все более-менее довольны своими результатами. Видел выступление Аделии, that was really…   — Я спрашиваю, как у тебя дела, — перебил Пётр. Не резко, но твёрдо.   Илья запнулся. Попытка уйти от прямого ответа провалилась, и он это знал. Пётр всегда это знал.   — Я нормально, — выдавил он.   — Сильно расстроился? — Пётр не отводил взгляда, и в этом взгляде не было ни капли насмешки, только спокойная, твёрдая настойчивость. Он гнул чистую правду, не давая увернуться.   — Откуда ты…   — Илья, это ведь из-за Эмбер Гленн, да? — Пётр сделал ещё шаг ближе. — Ты не должен расстраиваться и обременять себя этим.   — Я… I just… я был удивлён, — слова выходили с трудом, застревали где-то в горле. Илья оборвал себя, понимая, как жалко это звучит.   И в этот момент Пётр шагнул вперёд. Медленно, давая возможность отстраниться, остановить его. Но Илья не двинулся с места. Он стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как всё тело напряжено до предела. И когда чужие руки обхватили его за плечи, притягивая ближе, он не оттолкнул.   Пётр обнял его — крепко, надёжно, без лишних слов. Илья замер на секунду, не зная, что делать. А потом его руки сами поднялись, вцепились в чужую куртку, сжали ткань так, будто от этого зависела его жизнь. Он прижался лицом к плечу Петра, чувствуя тепло, запах, пульс. Внутри что-то сломалось, дало трещину, и он не смог это удержать. Пальцы дрожали, вцепившись в ткань, дыхание сбивалось, и только сила чужих рук не давала ему упасть.   Объятие длилось всего несколько секунд. Пётр первым отстранился — осторожно, плавно, не разрывая контакт резко. Он оглянулся по сторонам: вокруг была только темнота и далёкие голоса. Фонари светили в другой стороне, оставляя их в спасительной тени.   — Пойдём, — сказал Пётр, и в голосе его не было сожаления. Только спокойная решимость. — Провожу тебя.   — Не надо, я…   — Илья. — Пётр перебил мягко, но твёрдо. — Давай без этого. Я вижу, что тебе сейчас не нужно быть одному. И ты это знаешь.   Илья открыл рот, чтобы возразить, но слова не пришли. Потому что Пётр был прав. Как всегда.   — Ладно, — выдохнул он.   Пётр не стал его трогать, не взял за руку, не обнял. Просто пошёл рядом, чуть ближе, чем нужно, чтобы их плечи почти касались. Илья чувствовал это тепло через ткань толстовки и не мог понять, почему ему так спокойно от того, что кто-то просто идёт рядом.   Они шли молча. Сначала по главной аллее, потом свернули в сторону корпуса, где жил Малинин. Вокруг никого не было, только далёкие голоса спортсменов где-то за спиной и тихий шум ветра.   Тишина становилась немного неловкой. Илья чувствовал, как Пётр переживает за него, как взгляд его слишком внимательный, слишком анализирующий, слишком… тревожный. Малинин не хотел загружать Гуменника своими проблемами, не хотел, чтобы этот вечер превратился в очередной сеанс терапии, где он снова будет разбирать себя на части. Поэтому он решил прервать тишину.   — Аделия была сегодня прекрасна.   Пётр взглянул на него, и Илья почувствовал, как тот разоблачил его намерения.   — Этот костюм, эта песня… perfect. Вы специально выбрали её? – продолжил американский фигурист.   — Этери в принципе хотела поставить какую-нибудь дерзкую программу для Аделии, — Пётр говорил спокойно, размеренно, и его голос действовал успокаивающе. — А она предложила эту песню. Сказала, что было бы чудесное совпадение, если она сможет показать эту программу на Олимпиаде всему миру.   — И у неё это вышло.   — Это точно.   Диалог не вязался. Слова были правильные, темы безопасные, но внутри у Ильи всё клокотало. Он нервничал, чувствуя, что молчание давит, что каждую секунду Пётр может вернуться к разговору о нём, о его состоянии, о том, что случилось. Илья пытался зацепиться хоть за что-то, лишь бы не дать этому случиться.   — Аделя очень серьёзная, — выдавил он. — Думаю, поэтому всё прошло хорошо.   — Наверное, это тот самый русский закалённый характер, — поддержал Пётр, и Илья выдохнул, чувствуя, что пока держится.   Они уже почти подошли к входу в его корпус, и Илья лихорадочно листал в голове возможные темы, чтобы продолжить разговор, не дать ему угаснуть.   — Скорее всего да, — сказал он. — У нас это не совсем так. Из нашей команды, наверное, только Алиса Лью может вынести такой стресс. Мы с Эмбер не такие стрессоустойчивые.   Слова вылетели раньше, чем он успел подумать. Илья осёкся, поняв, что сказал, но было поздно. Он не хотел возвращаться к теме сегодняшнего проката, не хотел говорить о своём подвешенном состоянии, о том, что творилось у него внутри. Но в попытке угнаться за нитью диалога он потерялся и выпалил то, что крутилось на языке.   — Послушай, Илья, — Пётр остановился, и Илья понял, что не уйдёт от этого разговора. Они стояли у двери его номера, и света фонарей сюда почти не доставало. В полумраке лица казались чужими, отстранёнными. — Ты должен сам прекрасно понимать, что то, что происходило на Олимпиаде — это результат того, что на тебя повесили слишком много. Все эти ожидания, контроль зрителей, излишнее напряжение. Никто такого не выдержал бы.   — Откуда ты знаешь? — вырвалось у Ильи. Он не хотел спорить, знал, что это бесполезно, что он уже слышал эти слова от самого себя сотни раз за последние дни. Но язык не слушался. — Может, кто-то и смог бы.   Он замолчал, чувствуя, как внутри начинает все сжиматься и гореть. Пётр ждал.   — Кто-то, — продолжил Илья, и голос его дрогнул, — но в тот день это явно был не я.   Он опустил глаза в пол, не в силах вынести взгляд Петра. Пальцы в кармане нервно перебирали карту-ключ, гладили её, крутили, лишь бы не смотреть, лишь бы не видеть этого понимания, которое было в чужих глазах.   — Прости, — сказал он, не поднимая головы. — Я не хотел начинать этот диалог. Давай не будем ссориться, пожалуйста.   В голосе его прозвучало что-то такое, отчего Пётр встревожился. Илья стоял, вжав плечи, уставившись в пол, и выглядел так, будто готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не продолжать этот разговор.   — Ты чего? — Пётр удивился тому, как быстро сменились эмоции у Малинина. Ещё секунду назад он готов был спорить, а теперь стоял, сжавшись, будто боялся чего-то. Или кого-то. — Всё в порядке.   — Нет, — выдохнул Илья, но тут же поправился: — Да. Всё в порядке.   — Думаю, нам обоим надо сегодня отдохнуть. — кивнул Пётр, и Илья развернулся к двери.   Он приложил карту, замок щёлкнул, дверь приоткрылась.   — Проходи, — сказал Илья, уже шагнув внутрь, но не услышал шагов за спиной.   Он обернулся. Пётр стоял на пороге, не двигаясь.   — Я сегодня пойду спать к себе, пожалуй, — сказал он. — Завтра у меня несколько интервью рано утром. Надо будет собраться.   — Это можно сделать и у меня, — сказал Илья, и в голосе его прозвучала мольба, которую он не мог скрыть.   — Нет, Илья, мне правда нужно…   Он не договорил.   Илья шагнул вперёд, схватил его за руку и, не давая опомниться, втянул внутрь, захлопнув за Гуменником дверь.   В прихожей было темно. Пётр не успел среагировать, только почувствовал, как его прижали спиной к закрытой двери, а потом губы Ильи накрыли его губы.   Малинину пришлось чуть привстать на носочки, чтобы дотянуться. Его сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но он не мог остановиться. В этом поцелуе было всё — страх, благодарность, и какая-то отчаянная, дикая надежда, что если он сделает это, если прижмётся сильнее, если не отпустит, то Пётр не уйдёт. Не оставит его одного. Не позволит ему снова провалиться в ту темноту, из которой он только начал выбираться.   Пётр замер на секунду, но потом ответил. Одной рукой он придержал Илью за затылок, второй обхватил за талию, притягивая ближе. Поцелуй вышел сбивчивым, торопливым, почти жадным. Илья целовал его так, будто боялся, что если остановится, то всё исчезнет. Будто Пётр был единственным якорем, который удерживал его в реальности.   Он сам не понимал, что делает. Почему в последние дни хотелось того, что раньше было почти табу. Начиная от еды в котокафе — той самой, которую он никогда бы не позволил себе в обычной жизни, — заканчивая тем, как он сейчас настойчиво прижимал Петра к двери, целовал его, чувствовал его дыхание на своих губах.   Но это было правильно. Это было единственное, что сейчас имело значение.   Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. В темноте лица были почти не видны, но Илья чувствовал, как Пётр смотрит на него. Не осуждающе, не спрашивая.    — Не уходи, — прошептал Илья, и голос его сорвался. — Пожалуйста. Не уходи.   Пётр не ответил. Он только притянул его ближе, уткнулся носом куда-то в макушку, и они стояли так, обнявшись, в полной темноте, пока дыхание не выровнялось, пока мир снаружи не перестал существовать.   Простояв так несколько минут, Гуменник наконец нарушил тишину.   — Лучше? — спросил аккуратно он, когда понял, что Илья уже не сжимает так нервно его одежду, что не дышит так часто и рвано, а сердце, казалось, начало биться снова в спокойном привычном ритме.   — Да. Спасибо, — спокойно ответил Илья, всё ещё удивляясь, как Гуменник умеет так просто вызывать в нём такой большой спектр эмоций — начиная от безумной, разрушающей любви, ради которой они едва не поцеловались в коридоре напротив камер, заканчивая полным спокойствием в его присутствии.   — Ты один из самых сильных людей, которых я встречал, — тихо сказал Пётр, и его голос звучал где-то совсем рядом, у самого уха. — Но даже тебе не стоит забывать, что ты такой же хрупкий человек, как и все мы. Пожалуйста, пообещай мне, что больше не будешь себя нагружать ненужным. Мне правда больно смотреть, как ты разрываешься на кусочки.   Илья слегка отстранился от Петра. Глаза уже привыкли к темноте, поэтому он смог всмотреться в его карие глаза и увидеть там столько любви и беспокойства, сколько не видел ни у кого.    — Обещаю, — кратко ответил Илья. Слова застряли в горле, но это одно получилось сказать. И этого было достаточно.   Приятную тишину нарушила непонятная мелодия откуда-то снизу. Парни посмотрели вниз, и Пётр заметил часы на руке Ильи. На них звонил будильник. Илья спешно протянул руку и отключил мелодию, в то время как Гуменник нащупал выключатель и включил свет. Комната наполнилась мягким жёлтым свечением, и оба зажмурились на секунду, привыкая.   — Что за будильник? — спросил Пётр, потирая переносицу.   — Это автоматическое напоминание, что пора ложиться спать. Ничего такого.   — О, должно быть, это очень удобно, — протянул Пётр, разглядывая часы. — Мне подарили новый телефон, но выдали его всего пару дней назад, так как во время Олимпиады пользоваться различными устройствами особо не разрешали.   — Да, поэтому я начал носить такие часы, чтобы ставить таймеры для тренировок, делать заметки.   Замолчав, Илья снял часы, взял левую руку Петра и надел их на его запястье быстрым движением, защёлкнув ремешок. Пётр замер, глядя на своё запястье, потом перевёл взгляд на Илью.   — Ты чего это? — в его голосе смешались удивление и что-то ещё, тёплое.   — Забирай. У меня есть ещё одни, старые. А эти новые, я почти ими не пользовался. Всего пару недель.   — Это ты меня так решил поощрить за то, что я тебя проводил до номера? — усмехнулся Пётр, но глаза его светились.   — Возможно, — Илья пожал плечами, пряча улыбку. — Хочу, чтобы у тебя было что-то, что напоминает обо мне.   — Умный ход, — Пётр усмехнулся и принял подарок, посмотрев в глаза Илье. Потом неосознанно перевёл взгляд ему за спину и заметил чистоту в комнате.   — Ого, у тебя была генеральная уборка? — в его голосе послышалось удивление.   Илья обернулся и посмотрел на стерильно чистую комнату. Идеально застеленная кровать, ни одной лишней вещи на стульях, подоконник пуст — даже Беззубик был аккуратно убран на полку. Всё блестело, всё стояло на своих местах.   — Угу, — промямлил Малинин, не заостряя внимания.   И действительно, в прошлые визиты в номере Ильи творился полный хаос. Разбросанные вещи, игрушки, где-то стояли нераспакованные подарки фанатов, где-то валялся спонсорский мерч для спортсмена. Но сейчас всё было по-другому. И это почему-то не понравилось Гуменнику. Он, конечно, был слегка перфекционистом и должен был радоваться тому, что Илья нашёл время навести порядок — ведь порядок в комнате, значит порядок в голове. Но почему-то такое понятие нельзя было применить к американскому спортсмену. Будто это было не в его стиле и означало совершенно противоположное.   Заметив снова подозрительное замешательство на лице русского спортсмена, Малинин решил перевести тему, чтобы стратег не смог развивать мысли дальше.   — Ну что, останешься сегодня? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко.   Пётр перевёл взгляд на Илью. В его глазах мелькнуло что-то — сожаление, нежность, может быть, что-то ещё.   — Прости, мне правда нужно идти, — сказал он мягко. — Завтра Вероника Анатольевна спустит с меня три шкуры, если я оплошаю. Я и так последние дни много филонил.   — Понимаю, — Илья кивнул, и хотя внутри всё сжалось от разочарования, он прекрасно понимал, что у него завтра у самого было полно дел. Они всё-таки олимпийские спортсмены, и факт того, что их оставили без интервью и съёмок на пару дней, не означал, что так будет длиться вечно.   — Тогда я пойду, пожалуй, — Уже было развернулся к двери, но потом решил покрутить счастливо запястьем перед лицом Малинина, на котором красовались новые часы. — Перед сном попробую разобраться в своих новых часах.   Увидев такого улыбчивого Петра, Илья окончательно успокоился и оттаял.   — Да, конечно. Если что обращайся. Всё-таки технология тяжёлая — я могу помочь разобраться.   — Не переживай, я справлюсь, — Пётр усмехнулся, и в этой усмешке было столько тепла, что у Ильи перехватило дыхание.   Он потянул дверную ручку, но на пороге замер, обернулся, наклонился и нежно поцеловал Илью в лоб.    — Спокойной ночи, — сказал он и тут же вышел, закрыв за собой дверь.   — И тебе, — прошептал Илья в пустоту.   Он стоял, всё ещё глядя на дверь, и чувствовал, как только что оставленный поцелуй на лбу приятно горит и греет его. Кожа там всё ещё хранила тепло чужих губ, и казалось, что это тепло будет с ним до самого утра.