QuadGod

Пробуждение от звонка отца и дальнейшие сборы прошли спокойно. Илья всё делал на автомате, механически, не позволяя мыслям разбегаться в разные стороны. Чистить зубы, натянуть свежую футболку, проверить, чтобы на толстовке не было пятен. Всё это требовало ровно столько концентрации, сколько он мог себе позволить, не проваливаясь в тревогу. Сегодня ему предстояло дать несколько интервью местным каналам, журналам и газетам. Всё в пределах олимпийской деревни — специально оборудованная студия, куда по очереди подтягивались спортсмены, чтобы ответить на вопросы, которые уже никто не слушал, но которые были обязательной частью протокола. «Интересно, кто будет брать интервью у Пети», — промелькнула мысль, пока он шёл по коридору. Илья тут же одёрнул себя. Не время. Не место. Сейчас нужно думать о другом.

***

Отец ждал его у входа в студию. Роман Скорняков стоял, скрестив руки на груди, и внимательно оглядывал сына — как всегда, оценивая каждую деталь: взгляд, осанку, то, как он держит плечи. Илья уже привык к этому. За годы тренировок отец научился считывать его состояние быстрее, чем он сам успевал его осознать. — Всё выучил? — спросил Роман без приветствия. — Да, — кивнул Илья. — Всё. — Повторишь ещё раз перед камерой. И помни, — отец понизил голос, наклоняясь ближе, — никакой импровизации. Только то, что мы обсудили. Журналисты ждут, когда ты сорвёшься. Не дай им этого удовольствия. Илья кивнул. Он знал. Он помнил, почему ему нужно быть осторожным. Тогда, сразу после олимпиады, когда камеры были наведены на него и старались уловить каждую его эмоцию, он не сдержался и выпалил, что американской делегации стоило отправить его в Пекин еще в 2022 году, а не тех спортсменов, которые в итоге не принесли стране ничего. "They think it's easy... It's not easy" Сказал — и сразу на следующий день было написано несколько десятком статей о том, что он не признает своего личного поражения и начинает винить других в своей несобранности. Его слова перекрутили, вывернули наизнанку, сделали его голосом недовольных, хотя он просто был зол на несправедливость. На то, что его использовали. На то, что делегации было выгоднее, чтобы медали оказались у нескольких спортсменов сразу, а не одна личная медаль Малинина в одиночном катании. Тогда отец сказал ему: «Больше никакой правды в лицо. Никаких эмоций. Ты выучишь ответы и будешь говорить только их». Илья не спорил. Он уже успел убедиться, что прямолинейность в мире медиа работает против тебя. И сейчас, он считал эту тактику единственно правильной. Спокойные ответы. Дежурные улыбки. Ничего личного.

***

В студии было светло и стерильно чисто. Несколько камер, направленных на кресло в центре, яркие софиты, от которых сразу заслезились глаза. Оператор кивнул ему, звукорежиссёр проверил микрофон, и через пару минут напротив уже сидела молодая женщина с блокнотом и ободряющей улыбкой. — Ilya, thank you for your time. How do you like Milan? — спросила она, настраивая диктофон. — It's a beautiful city, — ответил Илья, чувствуя, что это из немногих вопросов, на который он может спокойно ответить от себя. — It's a pity that we have to spend most of our time in the Olympic Village, but even from here you can feel the atmosphere. — Have you had a chance to see any of the sights? — Unfortunately, no. All my time is taken up by training and recovery. But if I get a free window, I'll definitely go to the Duomo. Илья соврал. Соврал легко, даже не задумываясь, потому что правда — то, что он уже был в Милане, гулял по узким улочкам, сидел в кафе с котиками и пил чай с Петром, — не предназначалась для чужих ушей. Никто не должен был знать, как он провёл этот день. Особенно журналисты. Все остальное время Илья отвечал ровно так, как заучивал последние дни. Фразы выходили отточенными, гладкими, лишёнными каких-либо оттенков смысла, которые можно было бы вырвать из контекста. Он говорил о том, как рад быть здесь, как ценит поддержку болельщиков, как благодарен тренерам. Никаких намёков на разочарование. Никакой горечи. Отец стоял за камерами, сложив руки на груди, и слушал. Илья чувствовал его взгляд — тяжёлый, внимательный. И старался не сбиваться. Интервью сменяли одно другое. Илья заметил, что никто из журналистов не задаёт вопросов о том самом дне — о провальной произвольной, о восьмом месте, о том, что стало самым большим разочарованием в его карьере. Сначала он не придал этому значения, но после третьего интервью понял: это не случайность. Может, договорился отец. Может, сами журналисты решили не лезть в больную тему, зная, что ответ будет либо слишком кратким и отстраненным, либо на этом моменте интервью закончится вовсе Но один канал всё же решился. Мужчина-интервьюер, серьёзный, в очках с тонкой оправой, долго ходил вокруг да около, задавая вопросы о подготовке, о планах, о том, что Илья чувствует сейчас, когда соревнования закончились. Илья отвечал спокойно, механически перебирая заученные фразы. А потом мужчина сделал паузу, посмотрел ему прямо в глаза и спросил: — You said that competitions are always a challenge. But were there moments this season when that challenge felt overwhelming? What did you feel then? Вопрос был завуалированным, но Илья понял его сразу. Непосильный вызов. Это о том дне. О том провале, который он так старательно закапывал в себе все эти дни. Илья замер. В голове на секунду стало пусто. Осталось только то, что сидело где-то там, глубоко внутри, что, казалось, просилось выйти наружу и быть произнесенным. — What happened at the Olympics… — начал он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто, — is the result of too much being placed on me. All those expectations, the pressure from the audience, the excessive tension. No one could have handled that. Слова вылетели сами. Илья не успел их остановить. Не успел даже понять, что говорит, пока фраза не повисла в тишине студии. Интервьюер замер на пару секунд, видимо, не ожидая такой откровенности. Его ручка замерла над блокнотом. Оператор переглянулся со звукорежиссёром. Кто-то за кадром кашлянул. Илья почувствовал, как лицо заливает краска. Он обернулся на отца, стоявшего у стены. Роман Скорняков не двигался, но его челюсть была сжата так, что на скулах заходили желваки. В глазах читалось то, что Илья видел уже не раз: «Ты всё испортил». — I meant, — поспешил добавить Илья, пытаясь вернуть контроль, — that any athlete in that situation... it's hard. But I handled it. And now... Он запнулся, не зная, как закончить. Слова больше не слушались. Заученные фразы казались фальшивыми, а правда — слишком опасной, чтобы её выпускать. — I'm grateful for the support, — закончил он то, что должен был сказать с самого начала. Но было уже поздно. Слова уже улетели в эфир. Или не в эфир, но в чей-то диктофон, в чью-то память, в чью-то заметку. Интервью свернули быстрее, чем планировали. Журналист поблагодарил, пожал руку и исчез за дверью вместе с оператором. В студии остались только Илья, отец и тишина, которую никто не спешил нарушать. Роман подошёл медленно, как хирург перед операцией. — Ты что сейчас сделал? — спросил он тихо. Слишком тихо. Это было страшнее крика. — I don't know, — честно ответил Илья, глядя в пол. — It just... slipped out. — Slipped out? Сорвалось? — отец усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Сколько раз я тебе говорил: никаких эмоций, никакой правды, только то, что нужно? — I remember. — Ты помнишь, — эхом отозвался Роман. — Тогда зачем? Зачем ты это сказал? Илья молчал. Он и сам не знал ответа. Может, потому что устал врать. Может, потому что внутри всё кипело так долго, что прорвалось в самую неподходящую секунду. А может, потому что последние дни рядом с Петром что-то в нём сдвинулось. Тот вечер, когда он впервые за долгое время позволил себе быть слабым и не услышал осуждения. Та ночь, когда его слёзы вытирали чужие пальцы, а не он сам торопливо прятал лицо. Чай, который заваривали специально для него. Котики, которые забирались на колени и мурчали, словно всё в мире было правильно. И этот взгляд — тёплый, спокойный, без тени жалости. Рядом с Петром он начал понемногу отпускать. Перестал сжиматься в комок при каждом вопросе. Перестал контролировать каждое слово. И, возможно, именно поэтому сейчас, в студии, под яркими софитами, защита дала трещину. Потому что он наконец позволил себе почувствовать. А чувства, которые он так долго душил, оказались сильнее выученных фраз. — They'll cut it out, — сказал он, надеясь, что это прозвучит уверенно. — They can't release something like that. — Могут, — отрезал отец. — И выпустят, если посчитают, что это принесёт им просмотры. А ты им только что подарил золотую жилу. Илья поднял голову. В глазах Романа он увидел не злость — усталость. Разочарование. Ту самую тяжесть, которая давила на них обоих последние дни. — Пойдём, — сказал отец, разворачиваясь к выходу. — Больше интервью сегодня не будет. Илья хотел возразить, сказать, что это не нужно, что он справится, но слова застряли в горле. Он просто пошёл следом, чувствуя, как внутри разрастается противное чувство вины.

***

Они вышли на улицу, где вечерний Милан уже зажигал свои фонари. Илья шёл чуть позади, не решаясь заговорить первым. Отец молчал, и это молчание было тяжелее любого крика. В голове всё ещё крутились собственные слова. «Никто такого не выдержал бы». Это была правда. Но правда, которую никто не должен был услышать. «Что теперь будет?» — думал Илья. — «Отец прав. Они вырежут это. Или не вырежут. В любом случае, я оплошал». Он посмотрел на отца. Спина Романа была прямой, но в плечах чувствовалось напряжение. Илья знал этот взгляд, эту походку. Отец уже прокручивал в голове сценарии, уже думал, как исправлять то, что сын только что натворил. — Пап, — тихо позвал Илья. Роман остановился, не оборачиваясь. — That was not what I wanted to do, — сказал Илья. — Правда. — Я знаю, — ответил отец. В его голосе не было злости. Только усталость. — Ты никогда не хочешь. Но это не отменяет последствий. Он повернулся и посмотрел на сына. В свете фонаря его лицо казалось старше на несколько лет. — Иди в номер, — сказал он. — Отдохни. Я разберусь. — But… — Илья. — Роман поднял руку, останавливая его. — Просто иди. Илья открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но передумал. Кивнул и побрёл в сторону своего корпуса, чувствуя, как внутри пульсирует глухая, бессильная злость — на себя, на журналистов, на весь этот бесконечный спектакль, который нужно играть каждый день. Он шёл и думал о том, что сказал бы на это Пётр. Что он улыбнулся бы своей фирменной улыбкой, навеял бы моментально спокойствия и сказал что-то вроде: «Ты просто сказал правду. В этом нет ничего плохого». Но Петра не было рядом. Был только холодный вечер и тяжёлое чувство в груди, которое никак не хотело отпускать.

***

День Петра, как и ожидалось, начался с быстрого пробуждения и сборов на интервью. Вероника Анатольевна пришла рано утром, ещё до того, как за окном окончательно рассвело, и с порога начала перечислять всё, что ему предстояло успеть. Она говорила быстро, деловито, попутно договариваясь по телефону о времени для интервью с Аделией Петросян, которая всё ещё отдыхала после короткой программы, но скоро её мирный сон прервут. — Ты слушаешь меня? — спросила она, отрываясь от телефона и в упор глядя на Петра. — Да, — кивнул он, хотя в голове уже крутился собственный список того, что нужно не забыть: улыбаться, не слишком долго думать над вопросами, не отвечать односложно. — Через час интервью с российским каналом. Елизавета Туктамышева будет брать. Ты её знаешь, она тебя уже несколько раз интервьюировала. Потом, через два часа, иностранная пресса. Настроился? — Настроился, — кивнул Пётр, хотя внутри уже начинало всё сжиматься от предвкушения и лёгкой тревоги.

***

Первое интервью было самым приятным. Елизавета Туктамышева ждала его в небольшой студии. Пётр знал её давно — она несколько раз брала у него интервью на прошлых соревнованиях, и всегда это было легко, почти по-дружески. Елизавета была одной из тех, кто искренне переживал за фигуристов, и зрители любили её за мягкую манеру речи и тёплую улыбку за что и полюбилась зрителям. Камеры включились, и Елизавета сразу перешла к делу, но голос её оставался мягким, почти домашним. — Петя, ну рассказывай. Как ощущения? Олимпиада всё-таки. Ты здесь впервые, и многие в России следили за тобой с особым волнением. — Ощущения невероятные, — ответил он, и в этот раз не пришлось ничего придумывать. — До сих пор не верится, что я здесь. — Знаешь, у нас в России за тобой следили очень внимательно, — Елизавета говорила тепло и легко. — Твой прокат вызвал огромный отклик. Чистое катание, элегантность, этот образ Евгения Онегина — многие отметили, что ты передал его удивительно точно. И знаешь, что самое интересное? Иностранные зрители тоже заинтересовались. В соцсетях много пишут о твоём прокате, называют его одним из самых красивых на этих Играх. Пётр почувствовал, как внутри разливается тепло, растекаясь от груди к кончикам пальцев. Он, конечно, предполагал, что его популярность вырастет после Олимпийских игр, но чтобы настолько — нет. Он знал, что его прокат был чистым, что он выложился на сто процентов, но чтобы это заметили, чтобы об этом говорили, чтобы его имя звучало не только в узких кругах фигурного катания, а на более широкой аудитории — это было приятным удивлением. — Честно говоря, я не ожидал, — признался он, чуть смущённо улыбнувшись. — Знал, что болельщики в России поддерживают, но чтобы иностранные зрители… Это очень приятно. Я рад, что людям понравилось. — Ты же готовился к этому не один год. Это был осознанный выбор — образ, стиль, музыка? — Да, — кивнул Пётр. — Я хотел показать не просто технику, но и историю. Евгений Онегин — сложный образ, в нём есть и гордость, и уязвимость, и одиночество. Мне кажется, это близко многим спортсменам. Мы часто одни на льду, и зритель видит только результат, но не то, что стоит за ним. Я хотел, чтобы этот прокат был не просто набором элементов, а чем-то большим. Елизавета слушала внимательно, иногда кивая, и Пётр чувствовал, что она действительно понимает, о чём он говорит. Это было не просто интервью — это был разговор с человеком, который любит фигурное катание так же, как он сам. — А насчёт показательных выступлений? — продолжила она после небольшой паузы. — Есть уже что-то определённое? Участвуешь? Зрителям было бы очень интересно увидеть тебя снова на льду. — Очень хотелось бы, — ответил Пётр сдержанно, но в голосе его прозвучала искренняя надежда. — Пока точного списка участников нет, всё решится после женских соревнований. Но я взял с собой несколько костюмов на все возможные варианты развития событий. — Несколько? — Елизавета приподняла бровь с лёгкой усмешкой. — То есть ты готов к любому раскладу? — Практически, — улыбнулся Пётр. — Лучше быть готовым, чем потом жалеть, что не взял. — А есть кто-то, с кем ты особенно хотел бы разделить лёд в показательных? Может, есть какие-то предпочтения? Пётр на секунду задумался. В голове сразу всплыло лицо Ильи, их совместная тренировка, когда они прыгали друг за другом, забыв обо всём на свете. Ему хотелось снова выйти на лёд рядом с ним, чувствовать чужое присутствие, слышать, как скользят коньки в унисон. Но говорить об этом вслух было нельзя. — Посмотрим, кого позовут, — сказал он, слегка отшучиваясь. — Я открыт к сотрудничеству. И загадочно улыбнулся, не развивая мысль дальше. Елизавета, кажется, заметила эту лёгкую уклончивость, но не стала настаивать. Все оставшиеся интервью прошло спокойно и слегка предсказуемо. Девушка не лезла в душу, не пыталась выведать сенсации, просто говорила о том, что действительно важно. Пётр поймал себя на мысли, что это интервью было почти отдыхом.

***

Второе интервью оказалось сложнее. Оно было запланировано на иностранную аудиторию, и Пётр, когда получил приглашение, сначала обрадовался. Такое внимание было приятно, это было признание, которого он ждал, но сильно не надеялся. Однако радость быстро сменилась волнением. Пётр был не так силён в иностранных языках. Да, он понимал, когда Илья говорил по-английски, когда они сидели в кафе или перекидывались короткими фразами на тренировках. Но понимать речь и говорить самому — это совершенно разные вещи. Он вошёл в студию, где его уже ждала съёмочная группа. Яркий свет бил в глаза, несколько камер были направлены в сторону кресла, где ему предстояло разместиться. Операторы бесшумно перемещались по комнате, проверяя оборудование. Ведущий — молодой человек в строгом синем костюме, с безупречной причёской и профессиональной улыбкой — сидел напротив, держа в руках блокнот с вопросами. — Mr. Gumennik, thank you for your time, — начал он, когда Пётр занял свое место. Его английский был чистым, быстрым, с той лёгкостью, которая выдавала носителя языка или человека, годами работающего с международной прессой. — Thank you for your invitation to this interview, — ответил Пётр, старательно выговаривая каждое слово. Он чувствовал, как язык становится чужим, как звуки, которые он слышал сотни раз, отказываются ложиться в нужную форму. — First of all, how does it feel to compete at the Olympics? This is your first time here, correct? — Yes, it's my first Olympics, — Пётр сделал паузу, собираясь с мыслями. — It's... a dream come true. I'm very happy to be here. Every moment is special. — Your free skate was called one of the most elegant performances of the season. Many compare your style to classic ballet. Do you take inspiration from ballet? Do you have a background in it? Пётр задумался, подбирая слова. В голове крутился десяток фраз, которые он выучил на всякий случай — о работе над образами, о хореографии, о том, как он готовился к этому сезону. Но сейчас они путались, не желая складываться в стройные предложения. — I like ballet, yes. It's beautiful, — начал он медленно. — I try to be... elegant on the ice. It's important for me. I work with choreographer. We watch ballet videos. We try to find the right... the right feeling. Ведущий кивнул, делая пометку в блокноте, и продолжил: — You competed without a flag. How do you deal with that? Пётр почувствовал, как напряглись плечи. Он знал, что этот вопрос рано или поздно появится. Знал, что на него нужно ответить так, чтобы не создать лишних проблем, но и не выглядеть лицемером. Гуменник невольно провёл рукой по волосам, откидывая непослушную прядь назад. Жест был привычным, почти инстинктивным, и только когда кисть опустилась, он заметил, как часы на запястье блеснули в свете софитов. Те самые часы. Он не снимал со вчерашнего вечера. Сейчас они смотрелись на его руке чужими, слишком дорогими, слишком заметными — и он всё равно не мог заставить себя их снять. Пётр одёрнул рукав, прикрывая циферблат, и поднял глаза на ведущего. — I compete for myself, — сказал он после короткой паузы. — For my family, for my coaches. The flag doesn't change the ice. The ice is the same. The work is the same. I just skate. — That's a very mature perspective, — заметил ведущий, и в его голосе, кажется, прозвучало искреннее уважение. — One more question. What are your plans after the Olympics? Are you considering performing in shows? Would you like to continue competing? Пётр выдохнул, чувствуя, как самое сложное позади. — I don't know yet, — ответил он. — I need to rest first. Maybe shows, maybe competitions. I will decide later. Now I just want to enjoy this moment. Ведущий благодарно кивнул, и интервью подошло к концу. Когда камеры выключили, Пётр почувствовал, как напряжение отпускает, и в груди разливается усталое, но приятное облегчение. Ведущий пожал ему руку, сказал что-то вежливое на прощание, и Пётр, кивнув, вышел в коридор. Он остановился у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и закрыл глаза. Язык до сих пор гудел, прокручивая английские фразы, которые он только что произнёс. Всё прошло нормально. Не идеально, но нормально. Иностранные журналисты получили свой материал, он не сказал ничего лишнего — это уже победа. Мысль об Илье мелькнула сама собой. Сейчас он, наверное, тоже где-то даёт интервью. В другой студии, с другими журналистами, на другом языке. Пётр представил, как Илья сидит под яркими софитами, как его голубые глаза сужаются, когда он обдумывает ответ, как он чуть наклоняет голову, слушая вопрос. Интересно, легко ли ему даются эти интервью? Или он тоже напрягается перед камерой, тоже подбирает слова, боясь ошибиться? Пётр открыл глаза. В коридоре было пусто. Вероника Анатольевна, наверное, уже ждала его внизу, чтобы обсудить следующий пункт программы. День продолжался. Он отлепился от окна и направился к выходу, чувствуя, как усталость постепенно отступает, уступая место спокойной уверенности.