QuadGod

Вернувшись в номер, Илья не знал, что делать. Тишина давила на уши, стены казались слишком близкими, а время тянулось невыносимо медленно. Мысли лезли в голову одна тревожнее другой, и, чтобы заглушить их, он решил в очередной раз прибраться в и без того стерильно чистой квартире. Он намочил тряпку, прошёлся по полкам, которые блестели ещё с утра, протёр подоконник, переставил пару книг с места на место и обратно. Игрушечных дракончиков, по мнению Ильи, нужно было постирать, поэтому они отправились в ящик с грязной одеждой. Уборка в последние дни превратилась в ритуал, в способ выключить голову, когда внутри слишком шумно. Малинин тёр пыль, которой не было, поправлял вещи, которые и так лежали идеально, и старался не думать о том, как отец смотрел на него после интервью, о том, как горели щёки, когда он понял, что сказал лишнее, о том, что теперь будет дальше. Мысли о том, что люди явно найдут, за что зацепиться, не давали ему покоя. В какой-то момент, протирая стол в третий раз, он поймал себя на том, что смотрит на телефон. Пётр наверняка уже закончил с интервью и вернулся в номер. Время было позднее, Олимпийская деревня давно спала, но Илья знал, что Гуменник тоже вряд ли лёг — после таких дней обычно долго не можешь уснуть, прокручивая в голове всё сказанное и несказанное. Интересно, он тоже сказал что-то лишнее? Хотя нет. Русский фигурист явно не имел проблем с самообладанием и умел следить за своим языком, виртуозно уворачиваясь от каверзных вопросов. Илья взял телефон, открыл диалог и замер. Как начать? Просто «привет, как дела» звучало банально. «Как прошло интервью» — навязчиво, будто он следил за каждым его шагом. После нескольких минут размышлений пальцы забегали по экрану, набирая и стирая варианты, пока наконец не выдали: «Ну что, научился пользоваться своими новыми часами?» Илья посмотрел на сообщение и едва не удалил. Это было даже глупее, чем «привет». Но палец замер над кнопкой, потому что напротив имени Петра высветилась отметка «Прочитано». Мгновенно. Будто он всё это время ждал сообщения. Спустя секунду пришёл ответ: «Неплохо. Я пока даже не пытался в них разбираться, лишь смотрю на время и зарядил сегодня утром». Илья усмехнулся, представив, как Пётр вертит в руках часы, пытаясь найти кнопки, и отказывается признавать, что это сложно. «Видимо, слишком трудная технология для тебя». «Ага, — тут же пришло в ответ. — Обычный циферблат меня устраивал, а тут столько всего наворочено, что и разбираться некогда. Мне бы просто время узнать». «Так и знал. Может, инструкцию приложить? С картинками?» «Обязательно, ещё подпиши стрелочками, куда и как нажимать». Илья засмеялся, откладывая тряпку в сторону. Всё-таки протирать полки, пока переписываешься, было неудобно. Он вытер руки о джинсы и устроился на диване, поджав под себя ноги. Несколько секунд он смотрел на экран, не зная, как продолжить. Слова и фразы для продолжения переписки путались, превращаясь в слишком короткие или слишком неуклюжие варианты. Может, спросить, как прошли интервью? Слишком официально. Может, сказать, что скучно? Звучит как жалоба. Илья уже начал набирать что-то неопределённое, когда Пётр опередил его. «Даже не верится, что уже завтра произвольная у девушек». Малинин выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. «Да, наши соревнования ведь недавно закончились. Странно, что всё так быстро пролетело». «Зато впереди показательные. Ты готов к ним?» «Завтра должен прийти костюм. Нужно будет померить и откататься в нём». «Отлично. Тогда мы можем снова устроить соревнования по четверным прыжкам... где я снова выиграю». «Ещё чего». Илья чувствовал, будто Пётр сидит рядом с ним и они ведут диалог вживую. Он буквально читал каждое сообщение в его манере — с этой лёгкой насмешкой, которая никогда не обижала, с умением превратить обычный разговор в игру. Он представлял его лицо, хитрую улыбку, слегка прищуренный взгляд, которым Пётр всегда провожал его шутки, ожидая реакции. «Отлично, тогда завтра тренировка в первую половину дня. Как тебе?» «Прекрасно. Завтра узнаешь, что такое четверной аксель». «Ой-ой, притормози. У тебя колено, между прочим». «Колено уже давно в порядке. А ты просто боишься проиграть». «Завтра посмотрим». Слегка загадочно написал Гуменник, и Илья отложил телефон, чувствуя, как внутри разливается то самое спокойствие, которое он так долго искал. Завтра они увидятся. Завтра будет лёд, прыжки, их глупые соревнования, его улыбка, хитрый прищур и этот смех, который он уже выучил наизусть. Завтра будет нормальный день.

***

Илья пришёл на тренировку чуть раньше обычного. Утро только начиналось, солнце едва пробивалось сквозь плотные шторы спортивного комплекса, но в зале уже горел свет, и тишина разбавлялась лишь мерным гулом вентиляции. Он хотел быть в хорошей форме. Хотел полноценно посоревноваться с Петром, без скидок на усталость или несобранность. В зале уже было несколько спортсменов — кто-то разминался на ковриках, кто-то работал с эспандерами. Илья коротко кивнул знакомым, обменялся парой дежурных фраз: «привет», «как дела», «да, нормально, готовлюсь». Ничего лишнего. Шаблонный обмен вежливостями, который не требовал ни внимания, ни душевных сил. Он сразу направился к зоне ОФП. Упражнения шли легко, тело слушалось, мысли постепенно успокаивались. Илья чувствовал, как напряжение последних дней отпускает, сменяясь приятной тяжестью в мышцах. Он делал выпады, тянулся, разогревал спину и плечи, мысленно уже представляя, как они с Петром будут соревноваться на льду. Дверь в зал открылась, и на пороге появился отец. — Ого, ты уже тут, — Роман Скорняков окинул сына быстрым взглядом, и на его лице мелькнуло одобрение. — Отлично. Как раз тебе пришёл костюм на показательное. Давай померишь, пока время есть. Илья кивнул и направился в раздевалку. Сердце кольнуло лёгкое беспокойство. Скоро должен был прийти Пётр, и пересекаться с отцом им сейчас было совсем ни к чему. Особенно после вчерашнего интервью, после того взгляда Романа, когда Илья сорвался и сказал лишнее. Лучше бы они не встречались. Совсем. Отец открыл пакет и достал штаны, которые они заказали несколько дней назад — те самые, с принтом trompe l'oeil от Balmain, создающим иллюзию объёма, небрежной фактуры, будто ткань живёт своей жизнью. А рядом — простая и непримечательна серая толстовка. Именно такой и была их задумка. Илья взял её в руки, провёл пальцами по мягкой ткани. Его показательное выступление должно было стать высказыванием. Не просто красивым номером, а чем-то большим. Он хотел показать, что больше не зависит от стандартов, от чужих ожиданий, от бесконечного потока оценок и осуждений. Что он устал быть тем, кем его хотят видеть. Что он просто хочет кататься. Для себя. Жить для себя. И эта обычная серая толстовка, надетая вместо привычных расшитых камнями костюмов, говорила об этом громче любых слов. Штаны сели идеально. Илья рассматривал себя в зеркале, поворачиваясь то одним боком, то другим. Ему нравилось. Впервые за долгое время нравилось то, что он видит. Не костюм, который должен поразить, не образ, созданный для оценок. — Хорошо сидят, — кивнул отец, и в его голосе слышалось удовлетворение. — Да, — отозвался Илья. — Now all that's left is to put on the sweatshirt, and we can see the full look. Он начал стягивать чёрную кофту, в которой пришёл на тренировку, и, когда ткань скользнула вверх, слегка обнажая живот, под ней оказалась чёрная майка с надписью Quad God. Эту майку ему подарила, кажется, Эмбер, когда они ещё смеялись над его новым прозвищем в мире спорта. Илья отложил кофту в сторону и уже собирался надеть серую толстовку, как заметил внимательный взгляд отца, остановившийся на нём. — What? — спросил Илья, недоумевая. — Это что? — голос отца прозвучал холодно, и Илья наконец понял, куда устремлён его взгляд. Не на лицо. Не на майку. А чуть выше, туда, где на ключице всё ещё темнел неяркий, но отчётливый след. Илья похолодел. Он медленно опустил руки, в которых всё ещё держал кофту, и краем глаза глянул вниз, на свою ключицу. Там, чуть ниже, где черная майка открывала вид на его обнаженную кожу, тускнело, но всё ещё отчётливо виднелось тёмное пятно. След. Оставленный Петром. Тот самый, о котором он забыл, о котором старался не думать, пряча под мешковатой и закрытой одеждой, и надеялся, что никто не заметит. В раздевалке повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Илья не мог пошевелиться. Мысли заметались, сталкиваясь и разбегаясь, не желая складываться в одно связное оправдание. Он мог бы сказать, что это синяк. Что ударился. Что случайно задел что-то на тренировке. Но мозг отказывался соображать, выдавая только пустоту и панику. — Илья. Голос отца прозвучал негромко. Слишком спокойно. И от этого спокойствия внутри всё сжалось, будто кто-то стиснул внутренности ледяной рукой. — Я не хотел поднимать эту тему до показательных, — продолжал Роман, и каждое его слово било, как пощёчина. — Но я видел тебя на тренировке девушек перед короткой программой, где ты был с Гуменником. Я, конечно, не хочу делать поспешных выводов. И они нам совершенно не нужны. Но... — What? Я и Пётр? — Илья выпалил это быстрее, чем успел подумать. Голос сорвался, прозвучал резче, чем он хотел. — That's complete nonsense! — Что ты имеешь в виду? — Роман смотрел на него в упор, и его взгляд не обещал ничего хорошего. — Пап, you understand it yourself, — Илья судорожно подбирал слова, чувствуя, как лицо заливает краска. — How can I be friends with a rival? Let alone have any kind of relationship like the one you're thinking about. That's... это просто смешно. — Я могу быть уверен? — Отец не отводил глаз. — Совершенно точно, — Илья выдохнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — I just happened to be near him. I could barely stand a couple of minutes in his company, and then I went straight to Alice. That's all. Слова лились сами собой, склеиваясь в правдоподобную картину. Илья почти поверил в неё сам. Роман молчал несколько долгих секунд. Потом кивнул. — Надеюсь, так и есть. Не давай, пожалуйста, никому поводов думать иначе. — Конечно, — тихо ответил Илья, чувствуя, как внутри всё ещё колотится сердце. Он отвернулся к вешалке, взял в руки серую толстовку и медленно натянул её через голову, пряча под тканью и след, и собственное лицо, и ту дрожь, которую никак не мог унять.

***

Пётр проснулся раньше будильника. Солнце ещё не успело пробиться сквозь плотные шторы, но он уже чувствовал ту особенную утреннюю бодрость, которая бывает, когда предстоит что-то важное. Или когда знаешь, что увидишь кого-то важного. Он быстро принял душ, переоделся в тренировочную форму, накинул олимпийку. В зеркале отражался спокойный, собранный спортсмен. Никто бы не заметил, как часто он поглядывал на телефон, проверяя, не пришло ли сообщение. Но сообщений не было. Илья, наверное, уже на тренировке. Или ещё спит. В коридоре он столкнулся с Вероникой Анатольевной, которая что-то быстро говорила про интервью, про то, что ему нужно быть в зале через пятнадцать минут. Пётр кивал, слушал вполуха, мысленно уже перебирая варианты: успеет ли он переодеться, пока Илья будет на ОФП, или лучше сначала зайти в зал? Тренер наконец отпустила его, и он ускорил шаг, почти переходя на бег. Коридоры жилого здания тянулись бесконечной чередой одинаковых дверей, тусклый свет ламп отражался от пола, делая пространство холодным и стерильным. Где-то вдалеке слышались голоса — другие спортсмены тоже подтягивались к тренировкам, но Петру казалось, что он движется в вакууме, где есть только он, эта дорога и предвкушение увидеть Илью. Быстрым шагов оказавшись в здании для тренировок, он наконец подошёл к раздевалке, дверь была слегка приоткрыта. Пётр уже протянул руку, чтобы толкнуть её, как вдруг услышал голос. Голос Малинина. — What? Я и Пётр? That's complete nonsense! — Голос звучал резко, почти испуганно. Пётр замер. Рука так и осталась в воздухе. — Что ты имеешь в виду? — Это был другой голос. Низкий, спокойный. Роман Скворняков. Пётр знал этот голос по видео, по редким интервью. Голос человека, который растил чемпиона. Тот же самый голос как-то угрожал Гуменнику дисквалификацией с Олимпийских игр. — Пап, you understand it yourself, how can I be friends with a rival? Let alone have any kind of relationship like the one you're thinking about. That's... это просто смешно. Слова ударили под дых. Пётр почувствовал, как внутри что-то оборвалось, как кровь отхлынула от лица, оставляя после себя только холод. В голове билось только одно: «дружить с соперником» Не с человеком. С соперником. Не Пётр. Не тот, кто клеил тейп на больное колено. Не тот, кто заваривал ромашковый чай. Не тот, кто держал его в объятиях, когда мир Малинина рушился и он не мог вымолвить даже пары связных предложений. Соперник. Пётр отступил от дверного проёма, но два человека за дверь еще продолжали диалог. — I just happened to be near him. — говорил Илья, и голос его звучал ровно, почти безэмоционально. — I could barely stand a couple of minutes in his company, and then I went straight to Alice. That's all. Пётр замер. Слова впивались под кожу, оседая тяжёлым, холодным камнем где-то в груди. — Надеюсь, так и есть, — ответил отец. — Не давай, пожалуйста, никому поводов думать иначе. — Конечно. Пётр медленно выдохнул, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Он не пошёл внутрь. Не стал ничего выяснять. Просто развернулся и бесшумно направился к выходу, оставляя за спиной этот разговор, эту раздевалку и все слова, которые только что прозвучали. Он понимал, что нужно вернуться. Нужно дождаться, когда Роман уйдёт, зайти и сказать: «Наверное, я что-то не так понял. Давай поговорим». Нужно было прояснить ситуацию, потому что он слишком хорошо знал, как слова, сказанные под давлением, могут отличаться от правды. Илья был испуган. Илья защищался. Илья говорил то, что от него хотели услышать. Пётр понимал это. Где-то глубоко, там, где ещё оставался холодный рассудок, он понимал. Но внутри всё кричало о другом. Вынужденная мера. Он знал это слово. Знал, что в мире, где каждый твой шаг рассматривают под лупой, где одно неосторожное слово может разрушить карьеру, где «как я могу дружить с соперником» — единственно правильный ответ. Он знал это. Принимал это. Но вынужденная мера чего? Он остановился у стены, прислонился спиной к холодному камню и закрыл глаза. Вопрос бился в висках, не давая покоя. Неужели он настолько неважен, что не заслуживает даже того, чтобы о нём знали? Не публично. Не для всех. Хотя бы для самых близких. Для отца. Для тех, кто рядом. Пётр всегда считал себя спокойным и уравновешенным человеком. Тем, кто контролирует ситуацию. Он умел ждать, умел просчитывать, умел не поддаваться эмоциям. Но были вещи, которые он не мог контролировать. Он не мог контролировать, что чувствуют другие. И сейчас, стоя у холодной стены, он чувствовал только пустоту. Он проведёт рукой по лицу, глубоко вздохнул. Нужно взять себя в руки. Нужно дать Илье время. И себе — тоже. После произвольной у девушек, когда всё успокоится, когда не будет отцов, тренеров, камер и вопросов, он подойдёт. Они поговорят. Он скажет: «Я слышал, что ты говорил. Возможно, я понял что-то неправильно». И Илья объяснит. Они прояснят это недоразумение. Они же всегда всё проясняли. Покрайне мере, пытались это делать. Пётр отлепился от стены и медленно пошёл прочь. Он знал, что сейчас ему не место здесь. Не с этими мыслями, не с этой тяжестью в груди. Лёд требовал спокойной головы, а в голове была только каша из чужих слов и собственных обид. Поэтому он свернул в сторону другого корпуса — того, где тренировались девушки. Может, там удастся отвлечься. Может, если посмотреть на чужую подготовку, на чужую борьбу, удастся перестать прокручивать в голове этот разговор. У входа в тренировочный корпус он остановился на секунду, перевёл дыхание и толкнул дверь. Внутри было привычно оживлённо. Кто-то разминался у бортика, кто-то обсуждал с тренерами элементы. Аделия уже была на льду, скользила легко и плавно, отрабатывая дорожку шагов. Пётр сел на скамейку у стены, положив локти на колени и опустив голову. Он смотрел на лёд, но не видел его. Мысли всё ещё путались, но он старался не слушать их. Впереди был день. Нужно было его пережить. А вечером, после произвольной девушек, они поговорят. Обязательно.

***

Илья вышел на лёд в новом костюме. Джинсы с оптическим принтом сидели идеально, серая толстовка мягко облегала плечи, не сковывая движений. Идеально. Отец стоял у бортика, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Илья сделал первый заезд — плавно, без прыжков, просто скольжение, чтобы привыкнуть к новой одежде. Ткань не тянула, не мешала, дышала вместе с ним. Он добавил дорожку шагов, потом несколько вращений. Всё шло легко, почти играючи. — Ещё раз, — коротко бросил отец, когда Илья остановился перед ним. Малинин кивнул и пошёл снова. На этот раз добавил каскад из четверного лутца и тройного сальхова. Этого элемента не было в его показательном выступлении. Такие программы рассчитан скорее на артистизм и красивое катание фигуриста, нежели на сложные элементы с прыжками, но Малинин не хотел терять форму. Каскад был приземлен чисто, выезд тоже не подвел. — Хорошо, — голос Романа звучал ровно, оценивающе. — Но на выезде с лутца корпус чуть заваливаешь. Смотри. Он показал руками, как нужно держать спину, где должен быть центр тяжести. Илья слушал, кивал, ловил каждое движение. Отец знал, о чём говорил. — Ещё раз, — снова сказал Роман. Илья откатал программу полностью. Отец молчал до последнего движения, потом кивнул: — Отлично. Давай переодевайся, я отнесу костюм в твой номер. У меня ещё встреча потом. Он взял пакет с джинсами и толстовкой, бросил короткое «до вечера» и вышел. Илья остался на льду почти один. Где-то на другом конце арены виднелась фигура Стивена Гоголева — канадец крутился в либеле, отрабатывая вращение, его коньки рассекали лёд с монотонным, убаюкивающим шуршанием. У бортика столпились японцы — двое фигуристов и, кажется, тренер. Они о чём-то активно спорили, жестикулируя. Их голоса звучали приглушённо, сливаясь в общий гул, но Илья не вслушивался. Он сделал ещё несколько кругов, прислушиваясь к себе. Всё работало. Всё было в порядке. Но внутри что-то скребло, не давая покоя. Он бросил взгляд на трибуны. Пусто. На скамейки у бортика. Пусто. На дверь, через которую должны были входить спортсмены. Пусто. Пётр не пришёл. Илья списал это на то, что тот задержался из-за тренера или просто решил переодеться в другой раздевалке. Он сделал ещё один круг. Потом ещё. Начал снова отрабатывать дорожку шагов, стараясь не думать. Но тревожные и неприятные мысли всё равно лезли в голову. Малинин подъехал к бортику, переступил порог и направился к скамейке. Сел, начал перешнуровывать коньки. Пальцы привычно затягивали узлы, но мысли были далеко. Пётр ведь сам предложил встретиться. Сам написал про тренировку. Сам согласился. И теперь — тишина. Илья перешнуровал коньки во второй раз. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не смотреть на дверь. Просто чтобы не думать, что могло случиться. Когда пальцы в третий раз потянулись к шнуркам, он одёрнул себя. Опомнился. Пётр не мог просто так взять и не прийти. Они договаривались. Оглянувшись и найдя свой телефон, который лежал на краю все той же скамейки, американский фигурист взял его в руки и включил. Экран загорелся. Одно сообщение. От Петра. Написанное час назад. «Прости, сегодня не получится потренироваться вместе. Я ушёл смотреть на тренировку Аделии. Давай встретимся сегодня после окончания произвольных программ». Илья перечитал сообщение. Потом ещё раз. Слова были правильные. Вежливые. Спокойные. Но внутри что-то кольнуло. Пётр всегда приходил. Сколько раз они договаривались — и он всегда оказывался на месте. Тренировки Аделии не были чем-то обязательным. Он мог зайти на час позже. Мог предупредить заранее. Мог написать не во время уже начавшийся тренировки, а с утра. Илья заставил себя отложить телефон. В голове уже начали крутиться тревожные варианты, которых он не хотел слышать. Может, он занят. Может, устал. Может, просто решил побыть один. Ничего страшного. Они увидятся вечером. Поговорят. Всё будет нормально. Он глубоко выдохнул и направился в зал — доделывать растяжку, заканчивать тренировку, выкинуть из головы всё лишнее. Мышцы слушались, тело работало, но где-то глубоко, под рёбрами, всё ещё сидела та самая тревога, которую он никак не мог заглушить.