QuadGod

Финальный день Олимпийских соревнований по фигурному катанию у девушек. Произвольная программа должна была начаться с минуты на минуту. Короткая программа оставила после себя слишком много неожиданностей — провалы тех, от кого ждали борьбы за медали, неожиданные успехи тех, кого списали со счетов ещё до старта. Одной из самых громких неудач стало выступление Эмбер Гленн. До этого дня она занимала высокие позиции в мировом рейтинге, её имя было в каждом списке фавориток, но один день — всего пару минут на льду — перечеркнули всё. Теперь она выступала во второй разминке, в компании тех, кто тоже не смог справиться с давлением или просто имел менее дорогие по стоимости элементы. Илья сидел на трибуне за американскую команду, машинально теребя край олимпийки. Вокруг переговаривались, обсуждали шансы, вспоминали прокаты. Чаще других звучали имена Каори Сакамото и Моны Чибa — две сильнейшие японские фигуристки, одна из которых завершала карьеру, а другая только начинала свой путь к вершине. Для Чибы любое место на Олимпиаде было вопросом будущего, для Каори только первое место казалось правильным в ее последний прокат на этих соревнованиях. Илья слушал вполуха, пока чей-то голос не произнёс фамилию Петросян. Он насторожился. Аделия, молодая российская фигуристка, заявила в произвольной программе четверной тулуп. Единственный четверной прыжок среди всех участниц. Вызов, риск — данный элемент мог либо вознести её на пьедестал, либо оставить за его пределами. Илья невольно задумался: Пётр был уверен в этом прыжке? Они обсуждали это? Он помогал ей на тренировках, подсказывал, советовал? Илья этого не знал. Но мысли о Гуменнике пришлось отложить. Диктор объявил, что разминка окончена, и первая участница выезжает на лёд.

***

После выступления нескольких фигуристок, Эмбер Гленн появилась на арене, и трибуны загудели — кто-то хлопал, кто-то, наоборот, притих, разглядывая её лицо. Илья видел его слишком хорошо на большом экране. Волнение, нервозность, почти паника. Плечи напряжены, губы сжаты, взгляд мечется от одной точки к другой. Она сама не ожидала от себя такого падения после короткой программы, и теперь ей нужно было выложиться до конца. Реабилитироваться перед всеми, кто ее поддерживал и перед собой. Платье на ней было тёмно-синим, лёгким, почти невесомым. Спина оставалась открытой, и лишь несколько нитей со стразами, спускающихся от плеч к пояснице, удерживали ткань, создавая иллюзию, что платье вот-вот сорвётся, но держится на одной только красоте. Эмбер выехала в центр, замерла. Трибуны, ещё секунду назад гудевшие в предвкушении, притихли, всматриваясь и оценивая фигуристку. Она не смотрела ни на судей, ни на табло, ни на тренера. Её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, туда, где, наверное, сейчас решалось всё. Музыка началась — медленно, размеренно и успокаивающе. Гленн двинулась вперёд, и первые движения были неуверенными, будто она ещё не верила, что способна исправить то, что натворила. Но с каждым скольжением её тело выпрямлялось, плечи расправлялись, и в том, как она вела руку за собой, как поднимала голову, чувствовалось ее нарастающая решительность с каждой секундой. Первый прыжок — тройной аксель. Илья затаил дыхание. Разгон длинный, почти через всю арену. Эмбер шла на него с той яростной решимостью, которая всегда отличала её в лучшие дни. Толчок — и она в воздухе. Три с половиной оборота, приземление — чисто. Трибуны взорвались аплодисментами, но Эмбер даже не улыбнулась. Только коротко выдохнула и сразу же рванула в другой конец арены, набирая скорость для следующего элемента. Следующим шёл каскад тройной флип — тройной тулуп. Илья заметил, как дрогнула её рука перед заходом — неуловимое движение, которое выдавало напряжение, скручивающее её изнутри. Но техника не подвела. Флип она прыгнула мощно, с хорошей высоты, приземлилась ровно. Связка — и снова в воздух. Тулуп докручен без видимых усилий. Эмбер выехала из каскада, и впервые за прокат её плечи чуть опустились — напряжение начало отпускать. Короткая передышка в дорожке шагов. Эмбер двигалась плавно, но без прежней экспрессии — судьи потом скажут, что это был второй уровень сложности, и снимут баллы, но сейчас это было неважно. Она просто скользила, собираясь с силами для самого сложного. Каскад тройной риттбергер — двойной аксель — двойной аксель. Илья подался вперёд. Это была её коронка. То, ради чего она шла к этому старту. Толчок — и риттбергер ушёл в воздух. Три оборота, приземление — чисто. Связка, шаг-подскок, и она снова в воздухе. Двойной аксель. Чисто. Ещё один шаг — и последний аксель. Чисто. Илья не заметил, как сжал кулаки. Эмбер выехала из каскада, и впервые за весь прокат на её лице мелькнуло что-то похожее на надежду. Глаза блеснули, губы дрогнули в подобии улыбки. Но она тут же взяла себя в руки — нельзя расслабляться. Программа ещё не закончена. Хореографическая дорожка первого уровня — судя по всему, американская фигуристка вложила слишком много сил в прыжковые элементы, но уже ничего поделать было нельзя. Главное — держаться, стараться размеренно дышать. И вот последний прыжок. Тройной риттбергер. Эмбер разогналась. Илья видел, как напряглись её плечи, как она как будто зависла в воздухе, пытаясь докрутить. Вращение — на все три оборота — и приземление. Она завалилась вперёд, нога поехала, руки инстинктивно метнулись ко льду. Касание. Не падение, но ошибка, которая отнимет баллы, которые ей сейчас так нужны. Эмбер поднялась, выпрямилась, не глядя ни на кого. Последние секунды музыки она докатывала на автомате, держа спину прямо, подняв голову. Финальная поза, где она почти лежит на льду, касаясь его одной рукой и смотря на лед. После нескольких секунд, когда болельщики уже начали кидать игрушки и кричать в унисон, фигуристка подняла голову. На её лице, вопреки ожиданиям, появилась улыбка. Не широкая, не торжествующая — скорее облегчённая, почти спокойная. Она приняла аплодисменты, кланяясь трибунам, и в её движениях читалось что-то, чего Илья никак не ожидал увидеть: удовлетворение. Она была довольна. Несмотря на касание, несмотря на то, что даже несмотря на этот, возможно, самый лучший прокат произвольной программы, она навряд ли могла претендовать на призовое место. Тем не менее, она сделала то, что могла. И этого ей, кажется, хватило. Трибуны аплодировали, кто-то стоял, кто-то кричал. Эмбер улыбнулась шире, махнула рукой и поехала к выходу, где её уже ждал тренер. На табло загорелись оценки — высокие, но не для пьедестала. Результаты короткой программы о себе неприятно напоминали. Илья смотрел на неё и вдруг поймал себя на мысли, что где-то глубоко внутри появилось новое чувство, которое казалось до этого не проявлялось. Зависть. Он захотел быть на её месте. Не на месте спортсменки, которая только что допустила ошибку, а на месте человека, который после всего может улыбнуться. Который может выдохнуть и сказать себе: «Я сделал всё, что мог, и этого достаточно». В тот вечер, на этом же льду, у него не получилось. Он уходил, опустив голову, пряча лицо от камер, чувствуя только пустоту и стыд. А она сейчас стояла, принимая овации, и в её улыбке не было ни капли сожаления. Илья отвёл взгляд, сжав челюсть. Это была глупая, недостойная мысль. Эмбер заслужила свой момент. Она боролась, она вставала после падений, она шла к этому не один год. А он… он просто завидовал чужому спокойствию. Илья заставил себя выдохнуть, разжать пальцы, вцепившиеся в подлокотник. Так нельзя.

***

Аделия выступала двадцатой по счёту. Она оказалась в последней разминке — после удачного проката короткой программы, который обеспечил ей место среди сильнейших. Это была маленькая, хрупкая фигуристка, и сейчас, когда она заняла середину ледовой арены и замерла в ожидании музыки, в её позе читалось такое напряжение, что, казалось, оно передавалось и трибунам. Ей предстояло выполнить четвертной прыжок. Единственный во всей произвольной программе. Многие в эти секунды рассуждали, стоит ли оно того. Риск всегда должен быть оправдан, и, безусловно, многие надеялись, что это тот самый случай. Девушка была в красивом красном платье, расшитом серебряными пайетками, с алыми перчатками и снова собранными в тугой пучок волосами. Макияж Аделии повторял образ с короткой программы — чёрные стрелки, подчёркивающие разрез глаз, и ярко-алые губы. После выступления под Майкла Джексона в подобной цветовой гамме создавалось ощущение, что это сочетание стало визитной карточкой российской фигуристки. Трудно было отрицать, что ей это очень шло — делало её старше, серьёзнее, значительнее, чем она была на самом деле. Первые движения были плавными и уверенными. Девушка откатывала их заученно и верно, чувствовалось, что программа вложена в каждое движение, отточена до мельчайших деталей. Музыка нарастала, всё громче объявляя момент, когда должен был случиться четверной тулуп. Наконец, разогнавшись и сделав несколько оборотов на льду, Петросян оттолкнулась и взмыла в воздух. Прошла всего секунда, но Илье казалось, что он видит этот прыжок в замедленной версии. Аделия сделала все четыре оборота — это было видно даже с трибун, — но приземлиться не смогла. Нога пошла вперёд, тело накренилось, и она рухнула на лёд, ударившись коленом и ладонью. Падение оказалось не слишком тяжёлым, но очень обидным. Подтверждением тому стал неприятный, резкий звук скрипки в музыке, которая продолжала играть, будто сама оплакивала эту ошибку. Лицо девушки сразу после падения опустело. Игривая улыбка, которая была в начале программы, исчезла, оставив после себя лишь опустившиеся уголки губ и глаза, устремлённые куда-то в себя. Но Аделия не сдалась. Она поднялась, расправила плечи и продолжила программу, даже не дав себе времени на лишнюю секунду сожаления. Следующим элементом был каскад из тройного лутца и двойного тулупа. Разгон короткий, толчок — лутц ушёл в воздух. Приземление получилось жёстким, она слегка пошатнулась, прежде чем выбросить ногу на двойной тулуп. Малинин будто почувствовал, что сейчас испытывает Пётр, сидя на той стороне трибун. Такое небольшое покачивание после прыжка обычно отнимает немного баллов, но в случае с Петросян, после падения на четверном, это могло стать решающим. Дальше — тройной риттбергер. Она зашла на него с длинного разгона, набирая скорость, и в этом движении чувствовалась злость — та самая, которая иногда помогает собраться, когда всё идёт не по плану. Толчок, вращение, приземление — чисто. Трибуны отозвались аплодисментами, но Аделия не позволила себе радоваться. Только коротко выдохнула и пошла дальше. Тройной сальхов. Простой, одиночный прыжок, но сейчас он казался проверкой на прочность. Аделия разогналась по дуге, и прыжок вышел мягким, почти невесомым. Следующий элемент — каскад тройной лутц — двойной аксель — двойной аксель с секвенцией. Малинин заметил, как перед прыжком Петросян неприятно нахмурилась. Из-за такой эмоции на лице девушки создалось ощущение, что российская фигуристка уже отчаялась и не особо хотела продолжать свое выступление. Илья надеялся, что он ошибается. Тем не менее, фигуристка оттолкнулась, и лутц ушёл в воздух. Приземление получилось с помаркой — судьи потом скажут, что ребро было нечистым, но сейчас это было неважно. Важно было удержаться. Она справилась, выехала, сделала шаг-подскок и снова взмыла в воздух. Двойной аксель. Чисто. Ещё один шаг — и последний аксель. Чисто. Аделия выехала из каскада, и казалось впервые за весь прокат выдохнула — напряжение начало отпускать. Последним прыжковым элементом программы был каскад из тройного флипа и тройного тулупа. То, что должно было стать украшением программы, если бы не падение в начале. Петросян разогналась, и в её движениях вдруг проступила та самая лёгкость, которую ждали от неё зрители и оттачивала Тутберидзе на тренировках. Флип прыгнула мощно, с хорошей высоты, приземлилась ровно. Связка — тулуп докрутила без видимых усилий. Идеально. Она выехала из каскада, и её лицо на секунду осветилось тем, что было в начале программы — той самой игривой улыбкой, которая делала её юной и бесстрашной одновременно. Дорожка шагов четвёртого уровня сложности. Аделия летела по льду, разрывая его коньками, и в каждом движении чувствовалась та самая злость, которая подняла её после падения. Хореографическая дорожка первого уровня — судьи снимут баллы, но сейчас это было неважно. Она скользила под музыку, и в её глазах уже не было ни паники, ни сожаления. Только спокойная, холодная решимость. Она знала, что исправить уже ничего нельзя было. В случае Эмбер, Илье казалось, что она смирилась со своими ошибками в более позитивном ключе. Но случай Петросян показывал, что здесь смирение было более отрицательное и неприятно. Скорее всего, это было связано с тем, что российская фигуристка действительно могла посоревноваться за призовое место, но стресс или что-то еще одолели ее. Финальное комбинированное вращение — волчок, либела, бильман. Аделия крутилась в центре арены, поднимая ногу над головой, и в этом движении было столько силы и упорства молодой фигуристки, что у Ильи перехватило дыхание. Она держала идеальную центровку, не смещаясь ни на миллиметр, будто всё это время — все четыре минуты, каждое падение, каждое приземление — вело её к этому моменту. Аделия замерла в центре арены, тяжело дыша, и подняла руки вверх. Трибуны взорвались аплодисментами. Кто-то кричал, кто-то стоял, кто-то просто хлопал так громко, что закладывало уши. Девушка опустила руки и взгляд при этом покачав головой. Было видно, что она недовольна своим прокатом. Илья смотрел на неё и невольно перевёл взгляд на ту сторону трибун, где должен был сидеть Пётр. Ему хотелось знать, что он сейчас чувствует. Гордость? Боль? Или всепоглощающую обиду за близкого друга?

***

Наконец, все дождались выступления Алисы Лью. Непонятно почему, но Илья предвкушал её прокат больше всего. Алиса была уникальной спортсменкой, которая выделялась своим легкомысленным отношением к спорту. Она могла спокойно опаздывать на тренировки, уходить с них чуть раньше или вовсе пропускать. Многим спортсменам это казалось диким и непрофессиональным поведением. Илья где-то глубоко в душе восхищался ею — и одновременно не любил такое отношение к спорту. Ведь он был тем самым фигуристом, который пропадал десятками часов на ледовой арене. Что уж говорить о детстве, в котором были только тренировки и школа. Из-за этого у Малинина так и не получилось завести друзей вне спорта. Со многими он познакомился именно тут. Он не жалел о том, как сложилась его жизнь и то, где он сейчас находился. По крайней мере, он себе это постоянно твердил. Вероятно, это и была правда. Алиса Лью была одета в золотистое платье с множеством мелких деталей в виде ниточек, страз и пайеток. Всё это было в золотом цвете. Как утверждала сама фигуристка: «I want to show everyone my new dress and hang a gold medal on it» Многие фанаты восхищались таким настроем и уверенностью. Именно это платье сейчас сверкало в свете множества софитов, когда фигуристка заняла место посреди ледовой арены и встала в подготовительную позу перед своим выступлением. Музыка полилась из динамиков, и её произвольная программа началась. Первым прыжком в программе был тройной флип. Илья заметил помарку на ребре ещё до того, как судьи вынесли свои оценки — Алиса пошла на него чуть скользяще, но прыжок вышел чистым. Она приземлилась легко, будто не было никаких усилий. Илья поджал губы. Дальше — каскад тройной лутц — тройной тулуп. Алиса разогналась, толчок, и она взмыла в воздух. Приземление мягкое, связка — тулуп докручен без видимых усилий. Илья смотрел и не мог отвести взгляд. Она каталась так, будто не было никакой тяжести на плечах. Будто она не тащила на себе груз ожиданий всей страны, всей команды, всей своей карьеры. Комбинированное вращение четвёртого уровня. Алиса крутилась в центре арены, меняя позиции, и в каждом её движении чувствовалась та самая лёгкость, которая делала её уникальной. Каскад тройной лутц — двойной аксель — двойной тулуп с секвенцией. Илья затаил дыхание. Лутц — чисто. Шаг-подскок — аксель вышел высоким. Ещё один шаг — тулуп с небольшой усталостью в движении, но докрутила. Илья смотрел, и внутри поднималось что-то тяжёлое, неприятное. Он вдруг понял, что она не просто катается — она наслаждается. Она не борется с каждым прыжком, не выгрызает баллы, не ломает себя. Она просто выходит на лёд и делает то, что любит. Каскад тройной флип — двойной тулуп с помаркой на ребре у флипа. Судьи явно заметят на пересмотре, но для обычного зрителя все казалось идеальным. Алиса приземлилась, и на её лице мелькнула лёгкая, довольная улыбка. Хореографическая дорожка первого уровня. Она скользила под музыку, и в её глазах было спокойствие. То самое, которое Илья пытался добиться изо дня в день слушая Петра и анализируя свое поведение. Последнее вращение в либеле, четвёртый уровень сложности. Алиса крутилась, поднимая ногу, и в этом движении было столько природной грации, что у Ильи перехватило дыхание. Наконец, она замерла в центре, фанаты начали аплодировать и выкрикивать слова восхищения и поддержки. Это было настолько громко, что Малинин невольно поморщился. Он сидел, аплодируя, но внутри всё кипело. Смотря на Алису, которая кланялась, улыбалась, принимала овации, фигурист чувствовал, как зависть сжимает горло. Она справилась с этим прокатом. Ей хватило нескольких дней отдыха после командных соревнований, чтобы выйти и откатать программу без единой серьёзной ошибки. А он тогда пахал на льду, выкладывался на сто процентов, чтобы принести команде победу. Выполнил свою легендарную семиквадку — ту самую, которую не смог повторить в одиночной произвольной. Ту, о которой теперь все говорили, как о величайшем достижении, но которая не была исполнена в личном зачете. А американская фигуристка в золотом платье сейчас стояла на пьедестале, которого ещё не было, но она уже явно чувствовала его под ногами. И улыбалась. И никто не знал, сколько ей стоило это лёгкое скольжение по льду. Может, ничего не стоило. Может, ей действительно было легко. Илья сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это была неправильная, глупая, недостойная мысль. Она не виновата, что ей даётся легче. Она не виновата, что он сломался. Но легче от этого не становилось. Он заставил себя выдохнуть, разжать пальцы. Но где-то глубоко, под рёбрами, колючий ком всё ещё сидел, напоминая о том, что он так и не научился прощать себя. Прокаты остальных участниц пролетели перед глазами, как страницы, которые перелистываешь слишком быстро, не успевая вчитаться. Илья смотрел на лёд, но не видел его. Он слышал музыку, но не различал мелодий. Где-то на другом конце арены Каори Сакамото и Мона Чиба делали своё дело — катались, прыгали, вращались, но всё это казалось каким-то далёким, почти нереальным. Две японские фигуристки, которые вложили столько труда в этот спорт, сейчас стояли на втором и третьем пьедестале. Награждение проходило скорее траурно, чем радостно. По крайней мере, это было то, что сейчас испытывал Илья. Он понимал, что ему нужно радоваться за победу своей подруги. Тем не менее, он, где-то уже не так глубоко внутри себя, признавал, что её первое место — это отчасти заслуга Каори, которая забыла исполнить один элемент в своей произвольной программе. И сейчас японка стояла с медалью второго места, которая давила тяжелым грузом. Девушка плакала, когда увидела свои результаты. Сейчас, казалось, она взяла себя в руки, но слёзы снова начали течь, когда она смотрела, как американский флаг поднимается выше всех и играет гимн. Все прекрасно понимали, что для неё эта медаль стала бы идеальным завершением карьеры. Того, к чему она так долго шла, стремилась, многим жертвовала. Малинин смотрел на эту церемонию, и в душе всё выворачивалось наизнанку. Хотелось не улыбаться сейчас фальшиво. Хотелось снова уйти в свой номер, запереться там и просто переждать, перетерпеть эти неприятные эмоции. В провале Каори, как когда-то в провале Эмбер, он видел себя. Только вот в случае японской фигуристки, он не смог дойти даже до пьедестала. Он оказался куда ниже. У Сакамото была ошибка с одним элементом. «А у меня — со всем прокатом» Мысли всё дальше и дальше развивались, рисуя не самые приятные образы. Илья вспоминал тот вечер. Своё падение. Пустоту в глазах. Как он стоял на льду, не понимая, что произошло. Как уходил, не глядя на трибуны. Как потом сидел в номере, сжимая осколок стекла в руке, и чувствовал, что боль — единственное, что осталось реальным. Он нащупал тот самый порез на ладони, который успел уже почти зажить. Кожа стянулась, образовав тонкий розовый рубец. Илья аккуратно, будто на пробу, надавил на рану. Неприятное ощущение, почти боль, пронзило ладонь — и мысли, от которых уже начала болеть голова, начали отступать. Боль снова помогла заглушить внутренний крик, который так хотел вырваться наружу. «Почему я не могу контролировать себя?» Ответа не было. Только тишина внутри, которую заполняли чужие аплодисменты, чужие слёзы, чужая победы и поражение. После окончания церемонии все обменивались любезностями и поздравлениями. Кто-то обнимался, кто-то фотографировался, кто-то наблюдал за этим всем. Илья улыбался, пожимал руки, говорил «поздравляю» тем, кому нужно, и «спасибо» тем, кто подходил к нему. Но внутри было пусто. Как только всё это было окончено, Малинин одним из первых направился к выходу. Нужно было выдохнуть, подышать свежим воздухом, привести мысли в порядок. Он не хотел видеть сейчас никого. Не хотел разговаривать. Не хотел улыбаться. Чтобы не привлекать лишнего внимания, он покинул здание через чёрный ход. Дверь выходила на заднюю сторону арены, где редко можно было увидеть кого-то кроме рабочих. Сейчас же не было вовсе никого — все были заняты церемонией, финалисты давали интервью, тренеры обсуждали результаты, журналисты ловили сенсации. Илья вышел на улицу и сделал глубокий вдох. Воздух был холодным, но чистым. Тишина была приятная после всего того гула и шума, который сейчас переполнял ледовую арену. Он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Мысли всё ещё путались, но здесь, на улице, они казались не такими громкими. Илья поднёс руку к лицу, посмотрел на едва заметный шрам на ладони. Он уже почти зажил. Где-то внутри, под рёбрами, всё ещё сидела та самая пустота, которую он никак не мог заполнить. Он думал, что победа в команде поможет. Не помогла. Он думал, что поддержка Петра поможет. Помогла, но не до конца. Он думал, что время лечит. Но время только растягивало боль, делая её тупой, но не менее ощутимой. Илья открыл глаза и посмотрел на небо. Оно было тёмным, без единой звезды, будто Милан накрыл одеяло из облаков. Где-то там, на другой стороне арены, сейчас, наверное, Пётр. Он наверняка поддерживал Аделию. Разум рисовал его лицо, его тёплую улыбку, его спокойный взгляд и приятный успокаивающий голос. — Так и знал, что ты будешь тут. Голос раздался совсем рядом, и Илья вздрогнул. Пётр вышел из-за угла. На его лице не было улыбки, но и тревоги — тоже. Только спокойная уверенность человека, который привык искать и находить. — How did you find me? — удивился Илья. Пётр подошёл ближе, остановился в паре шагов. — Ты всегда пытаешься убежать, когда тебе плохо. Мы уже это проходили. Илья усмехнулся — невесело, скорее по привычке. Пётр внимательно посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Как ты себя чувствуешь? — Ты сам упомянул про мое... про мою... habit of hiding, когда мне плохо, — затрудняясь вспомнить подходящее русское слово, пожал плечами Илья. — So maybe, это было не трудно догадаться, что я сейчас испытываю. — Понимаю, — кивнул Пётр. — Но мне важно, чтобы ты проговаривал, когда тебе плохо. А не так, чтобы я пытался каждый раз прочитать эти эмоции. Настроение Ильи, которое после появления Петра чуть поднялось, снова начало портиться. Что-то кольнуло внутри — обида? раздражение? Он не мог разобрать. — You know, в моём состоянии трудно это сделать, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Ты от меня просишь слишком много. Пётр насторожился. Его плечи чуть напряглись, взгляд стал острее. — Это не то, что я имел в виду. — А что ты имел в виду? — Илья отлепился от стены, делая шаг вперёд. — Ты не пришёл сегодня на тренировку. Я ждал. Мы договорились. Пётр выдохнул, провёл рукой по волосам. — Да, — сказал он тихо. — Это как раз то, о чём я хотел поговорить. Он замолчал на секунду, будто собираясь с силами. — Я слышал ваш разговор в раздевалке с отцом. Илья замер. Кровь отхлынула от лица, и на секунду ему показалось, что земля уходит из-под ног. — What did you hear? — спросил он, и голос его чуть дрогнул. Пётр смотрел прямо на него. Слова давались тяжело, и он понимал, что этот разговор идёт совсем не так, как он планировал. Он хотел спокойно объясниться. Хотел сказать, что понимает, почему Илья сказал то, что сказал, что вынужденные меры иногда неизбежны, что он не злится. Но напряжение, повисшее в воздухе, сама обстановка, этот холодный вечер, усталость после церемонии — всё располагало не к диалогу, а к конфликту. И Пётр, сам того не желая, прогнулся под этим давлением. — Достаточно, — сказал он, и голос его прозвучал жёстче, чем хотелось бы. — «Как я могу дружить с соперником? И уж тем более иметь какую-либо связь?» Илья открыл рот, пытаясь подобрать слова. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. И в этот момент воспоминание накрыло его с головой — он снова стоял в раздевалке, сжимая в руках серую толстовку, а перед ним, с ледяным спокойствием, стоял отец. Тогда он врал. Врал легко, почти не задумываясь, выстраивая стену из слов, за которой можно было спрятаться. Эти фразы сами складывались в предложения, а он смотрел на отца и надеялся, что тот поверит. И он поверил. Или сделал вид. Илья тогда выдохнул с облегчением, но сейчас, стоя перед Петром, понимал: та ложь, та стена, которую он так старательно возводил, рушилась, и обломки падали на него же, впиваясь острыми краями. — It is just... Это вынужденная мера, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я должен так разговаривать, чтобы защитить наше отношения. My father wouldn't understand. Никто не поймёт. — Илья, — Пётр шагнул ближе. — Ради такого не обязательно врать. Можно объясниться. Это твой родной отец. — Нет! — Илья почти выкрикнул это слово. — That's nonsense. Ты не понимаешь. В голове всё смешалось. Мысли лихорадочно метались из стороны в сторону, сталкивались, разбивались и возникали снова. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухим, пульсирующим стуком. Малинин чувствовал, как пальцы начинают дрожать. Он не контролировал себя. Не мог остановиться. Слова вылетали раньше, чем он успевал их обдумать, и это пугало его ещё больше. Но остановиться было уже невозможно. — Я понимаю, — Пётр говорил спокойно, но в его голосе чувствовалось напряжение. — От лжи и утаиваний никогда ничего хорошего не выходит. Стоит доверять хотя бы близким людям. Илья оторвался от стены. Внутри закипала злость — глухая, неконтролируемая. — You're so perfect, aren't you? — его голос стал резче. — Ты не понимаешь, how на самом деле тяжело. Спорт — это всегда сложности. И на верхушке всего этого проблемы с личной жизнью. И ты приходишь, чтобы учить меня, как мне жить? Пётр замер. Его лицо на секунду стало непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то болезненное. — Я сам не меньше твоего понимаю, что спорт — это тяжело, — сказал он тихо. — Я через это прохожу каждый день. Каждую тренировку. Каждое соревнование. — Oh really? — Илья усмехнулся, и в усмешке его было что-то злое, почти жестокое. — Ты? Everything comes easy to you. Ты всегда успокаивающий, всегда улыбаешься, всегда в контроле. Ты не знаешь, что такое, когда всё ломается в один момент. Пётр смотрел на него, и его взгляд постепенно холодел. Внутри что-то оборвалось. Он слушал эти слова — про лёгкость, про улыбки, про контроль — и чувствовал, как они впиваются в кожу, оставляя невидимые, но болезненные царапины. Последнее, что он ожидал о Ильи, так это приуменьшение его собственных чувств. Он тоже не железный - и об этом хотелось сказать, но Гуменник просто стоял и смотрел, как американский фигурист выплёскивает свою боль, направляя её на него, хотя он не был ни причиной, ни целью. Просто оказался рядом. Просто стал тем, кто готов был слушать. И теперь получал за это. — Знаешь, Илья, — сказал он после долгой паузы, и голос его звучал тихо, но в нём слышалась усталость, накопившаяся за эти дни, за эти попытки быть опорой для того, кто сам не хотел держаться, — а ты эгоист. Илья не поверил своим ушам. — Что? — Я стараюсь поддержать тебя каждый раз, — голос Петра звучал ровно, но в нём слышалась обида и горечь. — Успокоить. Помочь. Но создаётся ощущение, что ты этим начал пользоваться. — That's bullshit! — Илья хотел крикнуть, но голос сорвался. Слова застряли в горле от того, что сказанное русским фигуристом было от части правдой. В глубине души что-то кольнуло. Он вспомнил все те моменты, когда Пётр был рядом. Когда клеил тейп. Когда заваривал чай. Когда сидел с ним до утра. Когда слушал его слёзы и не осуждал. А сам Илья хоть раз спросил, как у него дела? Хоть раз поинтересовался, что у него внутри? Мысли начали поглощать его, затягивать в ту самую воронку, из которой он так боялся не выбраться. Он почти не слышал Петра. Не видел его. Только чувствовал, как внутри всё сжимается. Илья отступил на шаг, потом ещё на один. Развернулся и направился к двери, пытаясь скрыться. — Илья, стой. Пётр догнал его на полпути, схватил за руку. Илья дёрнулся, но Гуменник держал крепко. — В этот раз ты не уйдёшь. Мы договорим. — уверенно сказал спортсмен. — Я не для того пришёл, чтобы ссориться, — Пётр не отпустил, но голос его стал мягче. — И не для того, чтобы бросать слова на ветер. Я здесь, потому что мне не всё равно. Даже когда ты пытаешься меня оттолкнуть. — Enough! — Илья почти крикнул. — Let me go! Отпусти! Эмоции накалились до предела. Илья рванул руку, сильнее, чем планировал, и толкнул Петра. Тот не удержал равновесия — край ступеньки, на которой он стоял, предательски ушёл из-под ноги. Он пошатнулся и полетел вниз. Удар о землю вышел глухим, неприятным. Пётр приземлился на бок, больно ударившись копчиком, и на секунду замер, пытаясь перевести дыхание. Лицо его исказила гримаса боли, губы сжались в тонкую линию, а руки инстинктивно потянулись к ушибленному месту. Он не кричал. Только тихо выдохнул сквозь зубы и прикрыл глаза. Илья замер. Секунду он просто смотрел, не понимая, что только что сделал. А потом бросился вниз. — Пётр! Ты как? I… Я не хотел. Он протянул руку, но Гуменник отмахнулся. Поднялся сам, медленно, опираясь на перила. Встал, выпрямился и посмотрел на Илью. В его глазах не было злости. Не было боли. Было только холодное, тяжёлое разочарование. Видеть такое лицо сейчас казалось страшнее, чем слышать оглашение результатов собственной произвольной программы. Тогда он хотя бы знал, чего ожидать. Знал, что цифры на табло ударят, но это будет честно. А здесь — не было ни цифр, ни судей. Был только Пётр, смотрящий на него так, будто Илья только что разрушил что-то, что нельзя было построить заново. Сердце сжалось. Заныло где-то глубоко под рёбрами, будто его сдавили ледяной рукой. Илья хотел сказать что-то, но слова не приходили. Только пустота. — Раз тебе больше не нужны ни я, ни моя помощь, я не вижу смысла здесь оставаться. Он развернулся и пошёл. Не оглядываясь. Мир Ильи рухнул. Он стоял, не в силах пошевелиться. Смотрел вслед Петру, пока тот не скрылся за углом. А потом просто замер. Прошло пять минут. Или десять. Илья не знал. Взгляд размылся, слёзы потекли по щекам — горячие, солёные, беспомощные. Он нервно вытирал их руками, потом рукавом кофты, но они всё текли и текли. Он поднял голову к небу. Звёзд не было — только плотная, давящая тьма. «Что я наделал?» Мысль билась в висках, повторяясь снова и снова. Он разрушил всё. Сам. Своими руками. Эгоист. Пётр был прав. Он действительно эгоист. Принимал, требовал, обижался, когда что-то шло не так, но сам никогда не спрашивал, как дела у того, кто всегда был рядом. Илья сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала. Всегда помогала. Но сейчас даже она не могла заглушить то, что разрывало грудь изнутри. Он остался один. На тёмной улице. Под пустым небом. И никто не придёт его искать. Потому что он сам прогнал того, кто всегда приходил.