Are you now enough?

Синий свет экрана смартфона вгрызался в глаза, выжигая сетчатку в предрассветных сумерках комнаты олимпийской деревни. Петя лежал на спине, закинув одну руку за голову, а другой сжимая телефон так, будто это было горло его злейшего врага. Или единственного человека, который сейчас имел значение. На видео, которое Петя прокручивал уже десятый раз, Илья выглядел раздавленным. Не тем дерзким «Богом четверных», который штамповал прыжки вопреки законам физики, а напуганным мальчишкой, у которого прямо на льду отобрали душу. — Я всё испортил, честно говоря, первое, что мне пришло в голову: Не может быть, чтобы это произошло, — голос Малинина из динамика дрожал, прерываясь на неловкие паузы. — Честно говоря, я до сих пор пытаюсь понять, что именно произошло… Мне кажется, что-то было не так. Я не знаю, что именно. Я все еще пытаюсь понять, что это было. Петя стиснул зубы, чувствуя, как внутри закипает какая-то тёмная, вязкая ненависть, перемешанная с нездоровым азартом. Он всматривался в каждое движение губ Ильи, в каждый нервный тик на его лице. Сука, ну как так? Как человек, который приучил весь мир к своему совершенству, может так жалко оправдываться? В этих словах не было ни грации, ни силы — только растерянность, которая бесила Гуменника до дрожи в пальцах. Разве такой стильный человек, такой безупречный атлет может так сильно, так беспомощно ломаться? Пётр перевёл взгляд на потолок. В комнате было прохладно, но его тело горело. Этот «Квадбог» со своими рекордами и нечеловеческой сложностью всегда был для Пети ориентиром. А теперь он смотрел на его крах и не чувствовал ничего. Только голодное желание докопаться до сути. Был ли в этих бессвязных словах Ильи хоть какой-то скрытый смысл? Или он действительно просто «сломался», не выдержав веса собственного величия и тех помоев, что лили на него в сети? Надо было вставать. Будильник уже беззвучно вибрировал на тумбочке, напоминая, что лёд не ждёт. Шестое место на Олимпиаде — это неплохо для стратега, но недостаточно для того, кто привык просчитывать каждый шаг до миллиметра. По-хорошему, нужно было идти на тренировку, втиснуть стопы в жесткие ботинки, выйти и пахать, пока мышцы не зальются свинцом. Просто чтобы не забросить форму, чтобы остаться в строю. Но тело отказывалось подчиняться. Мысль о холодном катке и монотонных раскатках вызывала тошноту. Петя снова нажал «play». «Я всё испортил...» — Да, ты всё испортил, Илья, — прошептал Пётр в пустоту комнаты, и его собственный голос показался ему чужим. Он ненавидел Малинина за эту слабость. За то, что тот заставил его, холодного и расчётливого Петю Гуменника, торчать в телефоне в пять утра, выискивая ответы там, где были одни вопросы. Ему хотелось встряхнуть этого американского гения, заглянуть в его пустые глаза и выбить из него правду. Что именно было «не так»? Лед? Коньки? Или просто осознание, что ты больше не бог? Вставать не хотелось катастрофически. Весь этот олимпийский лоск, все эти завышенные ожидания федераций — всё это казалось сейчас таким мелким по сравнению с той личной драмой, которую он препарировал на экране своего телефона. Пётр отбросил смартфон на подушку и уставился в окно, где небо Милана медленно окрашивалось в грязно-серый цвет. Тренировка подождёт. Сейчас ему нужно было пережить это падение вместе с Ильёй. Пропустить через себя каждую секунду его фиаско, чтобы понять: как, блять, жить дальше, если даже боги падают так больно...

***

Ледяная крошка на поверхности катка медленно подтаивала, превращаясь в серую слякоть под лезвиями, и точно такая же слякоть хлюпала в душе у Петра. Тренировка, вопреки ожиданиям, прошла пугающе ровно — ни сорванных прыжков, ни падений, только механическая, выверенная до миллиметра работа. Но внутри, где-то под рёбрами, разрасталось нечто тёмное и липкое. Вчерашняя жалость к Илье, та странная, почти интимная близость в вонючей подсобке, сегодня обернулась глухой, пульсирующей ненавистью. Гуменник ненавидел себя за ту ночную слабость. Ненавидел Малинина за то, что тот позволил увидеть себя таким — раздавленным, всхлипывающим на коробках с химикатами. Это знание теперь жгло Петю изнутри, как глоток дешёвого спирта, оставляя на языке горечь. Они пересеклись в микст-зоне, когда адреналин после льда уже начал остывать, оставляя место лишь тупой усталости. Воздух между ними был наэлектризован до предела; казалось, протяни руку — и между пальцами проскочит искра. Разговор вышел натянутым, как перетянутая струна, которая вот-вот лопнет и хлестнет по лицу. Они не были друзьями. Никогда. Дружба в их мире — это непозволительная роскошь, балласт, который тянет ко дну, когда нужно вырывать баллы зубами. — Ну как ты? — бросил Пётр, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично. Они перекинулись парой фраз ни о чём. О какой-то абстрактной жизни вне катка, которая для обоих была чем-то вроде мифа, о «мужских» делах, о машинах. Петя ловил себя на том, что смотрит на Илью и не видит в нём того вчерашнего побитого пса. Малинин пытался держать марку, выстраивая вокруг себя стену из дежурных фраз, и это бесило ещё сильнее. Весь этот маскарад, эта фальшивая нормальность после того, как они оба коснулись дна в той подсобке, казались Петру верхом лицемерия. В какой-то момент, когда тема тачек исчерпала себя, Пётр решил ударить по больному. По тому, что по-настоящему имело значение. По технике. По той невидимой границе, которая отделяла «Бога четверных» от всех остальных. — Слушай, — Пётр чуть прищурился, вглядываясь в лицо Ильи, — я всё хотел спросить... Помнишь то видео, которое ты выкладывал года два назад? Каскад с лутцем и четверным риттбергером. Малинин едва заметно кивнул, и в его взгляде на мгновение промелькнула тень того прежнего, высокомерного превосходства. Пётр отлично помнил это видео. Оно буквально выжгло ему мозг тогда. Он пересматривал его сотни раз, до дыр в видеоплеере, анализируя каждый кадр, каждый поворот головы, каждый микрон наклона конька. Это было за пределом человеческих возможностей, это было чистое искусство, сопряжённое с математическим расчётом. — Меня это тогда чертовски впечатлило, — продолжал Петя, чувствуя, как ненависть внутри него сменяется болезненным азартом исследователя. — Очень хотелось повторить. Я убил на это месяцы, расшибался в мясо, но у меня так и не вышло. Ни разу. Я думал, там есть какой-то секрет. Особая работа стопы, может, какой-то нюанс в группировке, который ты скрываешь. Он ждал откровения. Ждал, что Илья сейчас выдаст формулу, которая оправдает всё это дерьмо: и вчерашние слёзы, и сегодняшнюю пустоту. Но Малинин лишь неопределённо повёл плечом, даже не глядя на Петра. Его ответ был как пощёчина своей простотой и обыденностью. Оказалось, никакого секрета там нет. Просто прыгнул. Просто сделал. Никакой магии, никакой тайной техники «для избранных». Эта фраза — «никакого секрета нет» — прозвучала для Гуменника как приговор. Значит, вся та боль, все те часы изнурительных тренировок, все надежды найти «ключ» к гениальности Малинина были бессмысленны. Если нет секрета, значит, нет и бога. Есть только тело, которое либо подчиняется, либо нет. И вчера оно не подчинилось. Пётр смотрел на Илью и чувствовал, как густая, странная ненависть затапливает его сознание. Он ненавидел этого парня за его легкость, за его провалы, за его обезоруживающую честность, которая не оставляла места для иллюзий. Разговор окончательно заглох, превратившись в тяжёлое, вязкое молчание. Они стояли рядом, и между ними не было ничего, кроме этого холодного, натянутого «ничего». Петя развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как в кармане куртки вибрирует телефон. Ему не хотелось больше знать ни о каскадах, ни о машинах, ни о жизни. Ему хотелось просто стереть этот день, эту встречу и тот факт, что он когда-то считал Малинина кем-то большим, чем просто очередной сломленный ребёнок на вершине мира. Вчерашняя поддержка казалась теперь глупой ошибкой, а сегодняшняя ненависть — единственным честным чувством, которое у него осталось. «Спорт становится средством воспитания тогда, когда он — любимое занятие каждого»