Are you now enough?

Он вернулся обратно в комнату. В свою уже любимую комнату, которая для Петра стала убежищем. После изматывающих тренировок и постоянного гула толпы с репортажем это пространство казалось оазисом спокойствия. Он облюбовал её до мелочей: ровное положение подушки, идеальную температуру, даже то, как солнечные лучи падали на пол в определённое время дня. Здесь, в тишине, среди привычных предметов, он мог наконец-то выдохнуть. Особенно ему нравился вид из окна. Вечером, когда солнце клонилось к закату, над Миланом разливалось золотисто-багровое зарево, раскрашивая облака в невероятные оттенки. Эта картина успокаивала, давала ощущение покоя, которого так не хватало на льду. Но даже этот райский уголок не мог полностью изгнать из головы тот образ. Илью. Эта ненависть, которая родилась из той жалости, теперь въелась в самое естество, куда то в глубинку разума. Она была навязчивой, всепоглощающей. Петя ловил себя на том, что постоянно возвращается мыслями к их разговору, к пустым глазам Малинина, к той самой фразе: «Никакого секрета нет». И от этого внутри всё переворачивалось, горело. Он ненавидел его за эту слабость, за то, что тот позволил увидеть себя таким уязвимым. Ненавидел за то, что эти слёзы, эти всхлипы, которые он слышал в подсобке, теперь преследовали его повсюду. Он ненавидел его за то, что тот заставил его, Петра Гуменника, испытывать что-то, кроме холодного расчёта и спортивной злости. Но при всей этой ненависти, что-то странное происходило. Пётр начал подмечать мелочи. Как Илья, даже будучи расстроенным, держал спину. Как его руки, даже когда они дрожали, сохраняли какую-то природную элегантность. Он ловил себя на том, что невольно сравнивает свои движения с его, анализирует его технику, которую тот так пренебрежительно назвал «без секрета». Он стал чаще прокручивать в голове тот самый каскад с лутцем и четверным риттбергером. Пётр видел в этом фильме застывшую красоту, отточенность, которая выходила за рамки простого прыжка.

***

Петя сидел на подоконнике, обхватив колени руками. Он так и не пошёл на вечернюю тренировку. Мысль о том, чтобы снова увидеть Малинина, почувствовать его «плохую ауру» или, не дай бог, опять вступить в этот вязкий, пустой диалог, вызывала физическую тошноту. Но парадокс заключался в том, что, избегая Ильи в реальности, Петя всё глубже зарывался в него виртуально. Экран планшета светился в сумерках. Петя читал старое интервью Ильи про Олимпиаду-2022. «Но если посмотреть на ситуацию с другой стороны, то, возможно, если бы я тогда поехал на ту Олимпиаду, я бы вообще не катался после этих Игр», — эти слова Малинина били наотмашь. — Сука, — прошипел Пётр, сжимая челюсти так, что заболели зубы. Его трясло от непонятной, густой ненависти. Значит, для этого гениального ублюдка всё это — лишь проект? Конечная станция? «Не катался бы после этих Игр»... Петю бесило это легкомыслие. Он сам выгрызал каждый балл, строил карьеру как сложнейшее инженерное сооружение, а этот парень, обладающий даром богов, так спокойно рассуждал о завершении карьеры, будто речь шла о походе в магазин. Но за этой ненавистью, как за тонким слоем льда, бурлило что-то другое. Пётр ненавидел то, как часто он вспоминает запах Ильи в той подсобке — смесь пота, льда и чего-то остро-сладкого. Он ненавидел то, как его взгляд непроизвольно цеплялся за тонкие запястья Малинина, когда тот поправлял манжеты своей стильной куртки. Его бесило, что он помнит каждую интонацию этого ломкого, едва не сорвавшегося голоса. Это было похоже на одержимость. Петя ловил себя на том, что его зрачки расширяются, когда он видит Илью на экране. Сердце начинало колотиться в каком-то рваном, сумасшедшем ритме, и он списывал это на спортивную злость. Но какая же злость заставляла его рассматривать фотографии Малинина, увеличивая кадры, чтобы рассмотреть текстуру кожи или влажный блеск глаз после проката? Ильи в его мыслях стало слишком много. Он заполнил собой все углы этой уютной комнаты. Казалось, даже в аромате дорогого кофе, который Петя заварил себе, чтобы успокоиться, проскальзывали нотки того самого «малининского» отчаяния. — Ты просто жалкий, Илья, — шептал Пётр, глядя на закат. — Ты заслужил всё это. Все эти комментарии, всё это давление. Ты заслужил то, что теперь я не могу выкинуть тебя из головы. Ему казалось, что он делит с Ильёй одну на двоих канистру страданий. Монотонные разговоры о машинах и технике были лишь прикрытием для той бездны, что разверзлась между ними. Пётр чувствовал себя мазохистом, который специально бередит рану, перечитывая слова о том, что Малинин мог бы бросить спорт. «Если ты уйдешь, что останется мне?» — эта мысль испугала его своей наготой. Ненависть была его топливом, а Илья — единственным достойным объектом этой ненависти. Без него лед станет просто замерзшей водой, а жизнь в олимпийской деревне — бессмысленным сидением в красивой коробке с видом на Милан. Пётр чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Ильи было много в его голове, в его крови, в его комнате. И эта оккупация была самой сладкой и самой мучительной пыткой в жизни Петра Гуменника. Он заслужил это наказание. Он заслужил этого Илью.

***

Маска «счастливого американского мальчика» сидела на Илье как влитая, но только он один знал, сколько усилий стоит не дать ей треснуть прямо под прицелами камер. Несмотря на бодрую музыку в наушниках и расслабленное скольжение, внутри у Малинина всё ещё ныла тупая, тягучая рана. Провинившийся бог — вот кем он себя чувствовал. Он же подвёл федерацию, подвёл фанатов, подвёл самого себя, не выдав тот запредельный максимум, который от него ждали как нечто само собой разумеющееся. Это чувство вины грызло его по ночам, заставляя пересматривать свои ошибки, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Но шоу должно продолжаться. Его позвали на гало-концерт, и это было одновременно и признанием его статуса, и издевательской подачкой. «Ты проиграл золото, но ты всё ещё наш главный актив, наш клоун, так что иди и развлекай толпу». А Петю не позвали. Шестое место — сухая цифра в протоколе, не дающая права на свет софитов в финальный вечер. Илья чувствовал это кожей. Он видел Гуменника на трибунах во время репетиции — тот сидел в тени, почти неподвижный, как хищник в засаде, и буквально пожирал Илью взглядом. В этом взгляде была такая концентрация ненависти, зависти и чего-то еще, более темного, что у Малинина волосы на затылке вставали дыбом. Илье было не похуй. Глубоко внутри ему было не все равно на то, что этот русский интеллектуал сейчас гниет от собственной желчи. Малинин чувствовал странную, почти садистскую власть над ним. Знать, что ты — центр чьего-то персонального ада, — это бодрило похлеще любого энергетика. Он специально закладывал крутые виражи поближе к тому сектору, где сидел Пётр. Демонстративно сбрасывал худи, оставаясь в обтягивающей майке, чувствуя, как его тело, пропитанное потом и адреналином, становится мишенью для чужой одержимости. Он знал, что Петя видит каждый рельеф его мышц, каждую линию, и это знание заставляло Илью двигаться ещё наглее, ещё провокационнее. «Смотри, сука, смотри, как я танцую на костях своих и твоих надежд», — думал Илья, вскидывая голову и ловя свет прожекторов. А Пётр... Пётр действительно страдал. Это было пиздец как больно — видеть Илью таким: живым, востребованным, даже в своём поражении недосягаемым. Пока Гуменник задыхался в своей идеальной комнате, облюбовав каждый угол своего одиночества, Илья дышал полной грудью под куполом арены. Петя завидовал этой способности Ильи быть «провинившимся», но при этом не терять лоска. Он ненавидел то, как Малинин поправляет волосы, как он смеется с техперсоналом, как он вообще смеет существовать в мире, где Пётр вынужден довольствоваться ролью стороннего наблюдателя. Вернувшись в комнату после репетиции, Илья упал на кровать, даже не снимая кроссовок. Вина за упущенное золото никуда не делась, она сидела в горле комом. Но мысли о Пете странным образом отвлекали. Этот русский со своей ледяной ненавистью стал для него чем-то вроде зеркала. Если кто-то так сильно тебя ненавидит, значит, ты всё ещё чего-то стоишь. Значит, ты всё ещё бог, пусть и падший. Илья достал телефон и увидел уведомление о новом посте. Петя выложил фото вида из своего окна — Милан, закат, идеальная композиция. Илья усмехнулся. Столько эстетики, столько холода, а за этим — выжженная пустыня из зависти к парню, который прямо сейчас готовится зажечь на льду, куда Пете вход заказан. Даже назло лайк поставил, ну уж заметит Петя или нет: вопрос времени. А пока... пока Илья будет улыбаться на гала, будет прыгать свои безумные прыжки. А Пётр будет смотреть. Будет ненавидеть. Будет хотеть его до потемнения в глазах, захлебываясь в собственном страдании под красивым небом. Илья заслужил это шоу, а Петя — своего воображаемого Илью в голове, которого стало слишком, непозволительно много. «Но люди устроены так, что не могут переносить безнаказанно ни слишком большого счастья, ни слишком большого страдания»