nettles

Бартош поёрзал в седле и поморщился, проклиная вчерашнюю страсть, которая аукнулась ему сегодня. — Наверняка перебрали. Если они не поторопятся, нам придется уехать без них, — камергер подавил зевок и усмехнулся. Рыцарь хмыкнул, неторопливо поправил перчатки. Ясно как день — Генри задерживается из-за этого маленького пана. Наверняка завтрак обжёг Хансу язык или доспехи блестят недостаточно ярко. Впрочем, он не станет возражать, если отряд выступит без них: фон Бергов ещё перед битвой возложил на своего телохранителя заботу о парочке сорванцов, а уж он-то знал, сколь изобретательны те в поисках приключений. — Вот и они, — вздохнул Ульрих, когда из-за поворота показались Генри и Капон, верхом и в доспехах. — Как вам венгерское вино, пане? Надеюсь, у вас с утра не болит голова. Генри встретился взглядом с Бартошем, и они обменялись понимающими кивками. Мужчина провёл языком по внутренней стороне щеки и увидел, как Генри нахмурился, прежде чем снова перевести взгляд на камергера Бергова. — Настоящий рыцарь знает, как вести себя накануне битвы, — как ни в чем не бывало сказал Капон. Бартош задумался: кто этот настоящий рыцарь и что хуже — рыцарь, который дуется в углу пиршественного зала и огрызается на всех, кто проходит мимо, или рыцарь, который склоняется перед простым крестьянином. — А что насчет твоего верного слуги и защитника? — Ульрих скорчил недовольную мину и хмыкнул, он явно не поверил Хансу и переключил внимание на его пажа. Бартош откинулся на спинку седла, и боль пронзила поясницу — это стоило того, чтобы увидеть раскрасневшееся лицо Генри. — Я готов к бою, — сказал он и выпрямился в седле. — Рад слышать это, — Бартош неторопливо отвёл взгляд от Генри и обратил его к Капону. — По поручению пана Отто я обязан обеспечить вашу безопасность во время пути. Он ожидал, что на лице Ханса мелькнёт хотя бы какая-то эмоция, но тот выдержал взгляд без малейших колебаний. — Позвольте узнать, пан Капон, не будет ли моё присутствие сегодня вам в тягость? — Это для меня честь. Полагаю, кто-то не хочет, чтобы я снова облажался, да? — надо отдать ему должное, Капон лгал лучше Генри. А ещё камергер раздражал его куда сильнее, чем Бартош. Рыцарь почти не слушал спор Ульриха и Ханса — хотелось скорее в путь, а дискомфорт только нервировал. Наконец гости собрались, и камергер объявил: выступаем немедленно. В оранжевых лучах рассвета войско двинулось вперёд. Колонна на узкой дороге тянулась далеко за горизонт. Без требушета осада крепости обречена на провал. Но с таким войском они смогут подойти к её стенам вплотную — а там уже будет видно, как действовать дальше. Они проехали через Тросковице и спустились в долину. В лесу, раскинувшемся вдоль дороги, царила тишина, хотя любой шум легко заглушался равномерным стуком копыт, скрипом колёс повозок и шарканьем ног. Камергер то появлялся, то исчезал из виду, а двое его спутников деловито сновали по бригаде, следили за тем, чтобы никто не отставал. Генри и Ханс почти не разговаривали друг с другом, Бартош подумал, что прошлая ночь не задалась у них обоих. В конце концов, у Ханса было отвратительное настроение. Было любопытно, как там капитан Томаш наслаждается одиночеством за кружкой эля. Бартош уделил бы ему больше внимания вчера, если бы тот не проявлял столь явного любопытства насчёт его личных дел. Рыцарю было трудно понять мужчин, одержимых погоней за женским вниманием, — разве что речь шла о чьей-то законной супруге. Что бы там ни было, у него впереди целый день для размышлений — пока он рискует жизнью, решая проблему с бандитами. Камергер вновь затеял пререкания с Капоном и Генри. Гвиневра же держалась на таком расстоянии от их лошадей, что из-за шума копыт и гула сотен разговоров — впереди и позади — он не мог разобрать ни слова. Бартош окинул взглядом деревья вдоль тропинки и мысленно отметил выгодное положение крепости Небакова. Она господствовала над местностью с вершины холма, а пути к ней — и от неё — были надёжно зажаты между скальными выступами и лесистыми склонами. Опытный бандит знал тут каждый закуток. Внезапно долину сотряс оглушительный грохот. Лошади впереди заметались: одни сбрасывали всадников, другие в панике неслись прочь. Вслед за грохотом грянули выстрелы — с фланга. Треск ломающегося дерева — и вот уже огромное бревно рушится на дорогу. Рыцарь чертыхнулся и резко пришпорил Гвиневру, разворачивая её в сторону от опасности. Он оказался отрезан от Ханса, Генри и камергера из‑за хаоса по обе стороны дороги. В ушах звенело от грохота хендгоннов. Лошади ржали, люди кричали, а нападавшие выскакивали из‑за деревьев и из долины. Гвиневра взбрыкнула и столкнулась с лошадью позади. Бартош тщетно пытался удержать её под контролем — стрелы градом сыпались на землю, поражая и солдат, и животных. Он крепко сжимал поводья и бил пятками в бока лошади, пытаясь развернуть её в сторону Небакова. Паника нарастала в груди, когда он осознал: Ханс и Генри, скорее всего, уже мертвы. Гвиневра буквально сражалась с хозяином, а навстречу им уже неслись воины — с топорами, арбалетами и мечами наперевес. Наконец лошадь вздыбилась и ринулась вниз, в долину. Выпрыгнуть из седла в такой момент было бы крайне рискованно — если не смертельно опасно. Бартош плотно прижался икрами к её бокам и изо всех сил пытался удержаться в седле, когда Гвиневра вынесла его из одной кровавой бойни прямиком в другую. Сквозь деревья он разглядел: их отряд зажат перед перекрёстком возле кожевенника Небакова. Они оказались в ловушке. Оставался лишь один выход — либо разворачиваться и пытаться отступить тем же путём, каким пришли, либо углубляться в лес, кишащий бандитами. Кобыла, спотыкаясь, спускалась с холма, пока они не выбрались на нижнюю тропу, где всё ещё кипел бой. Бартош отчётливо чувствовал, как лошадь дрожит и пытается удержаться на ногах, пробираясь мимо тел поверженных солдат и бандитов. Спасти уже погибших людей нельзя, но их силы значительно превосходят силы бандитов. Хотя многие из них, скорее всего, ещё даже не вышли из леса. Если бы ему удалось прорваться вперёд и расчистить путь для своих, чтобы они могли выйти на открытое пространство, им удалось бы одолеть этих разбойников. Рыцарь опустил забрало своего бацинета и ткнул Гвиневру в бок. Кобыла заржала и бросилась в бой, так и было задумано. Он выхватил меч и рубил всех ублюдков, которым не повезло оказаться у него на пути, свободной рукой хватаясь за луку седла, чтобы сохранить равновесие. Стрелы прорезали воздух рядом с ним, люди метались в панике. Бартош пробирался сквозь скопище головорезов, которые теснили его мужчин, не давая им манёвра. В стороне лошади без седоков, с ранами на боках, скатывались с холма — они рвались сквозь ряды врагов, хрипели и спотыкались, но не сдавались. — Ну же… — прошептал он, сжимая поводья крепче, когда Гвиневра притормозила. Она ловко обошла ожесточённую схватку. Бартошу хотелось броситься туда, вмешаться, но он гнал эту мысль прочь. Вместо этого он надеялся — отчаянно, почти безнадёжно — что его воины найдут в себе силы сплотиться, что подкрепление из тыла вернёт им уверенность, даст шанс переломить исход боя, обратить врага в бегство. Глухой удар — стрела вонзилась в плечо, глубоко, кольчуга пробита. Мужчина не сразу осознал, ранена ли плоть под металлом. Рука сама потянулась к древку, и в тот же миг тело бросило в сторону — он чудом удержался в седле, с трудом восстановил темп. Бартош поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть летящее на него лезвие меча. Шлем прогнулся под силой удара — его повело назад. Рыцарь вылетел из седла и с громким стуком рухнул на землю. Тяжело дыша, он вскрикнул, перевернулся на живот и с трудом поднялся на колени. По лицу стекала тёплая кровь. Обеими руками он схватил древко стрелы, стиснул зубы и переломил его, несмотря на навернувшиеся на глаза слёзы. Стрела, без сомнения, пробила несколько слоёв брони и кольчужное полотно. Оставалось лишь надеяться, что её скорость снизилась и она не сломала ключицу, лишь оцарапала кожу. Бартош двинулся к брошенному топору. Перед глазами всё плыло и дрожало. Лошади нигде не было видно, и он быстро отказался от мысли убежать — на него уже надвигались враги. Рыцарь не умел обращаться с топорами, но вес оружия был ему знаком — как и вес булавы. Это был его единственный шанс. Ещё одна стрела пронзила его, теперь уже в тело, в уязвимое место. Сейчас каждый из них выглядит лёгкой мишенью, особенно Бартош: из бока и плеча торчала стрела, ноги подкашивались — и всё же он намеревался доказать, что не так прост, как кажется. Первый бандит чересчур сосредоточился на том, чтобы ударить в уже раненую сторону, — и в итоге получил рассечённое надвое лицо. Теперь он слышал крики своих людей там, где стоял до того, как его спугнула Гвиневра. Надеялся, что это были крики победы — даже в самом разгаре битвы. Следующий противник размахивал мечом. Тот поднырнул под клинок и вонзил топор в колено врага. Враг рухнул наземь. Бартош подхватил меч и с трудом выпрямился. Он тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, и горячее влажное дыхание вырвалось из‑под шлема. К нему приблизились двое бандитов. Рыцарь сжал меч обеими руками. Противники плохо действовали сообща — мешали друг другу. Один из них держал щит и толкнул товарища как раз в тот миг, когда тот бросился на Бартоша с булавой, высоко поднятой над головой. Сражайся он с опытными солдатами — давно бы пал. Но он сумел отразить атаки обоих и нанести ответные удары. Клинок полоснул по животу того, что был без щита, — и рана была опасной, потому что кираса оказалась короткой. Противник отступил, осыпая Бартоша проклятиями, силы сравнялись. Мужчина со щитом использовал его не столько для защиты, сколько как оружие: после каждой атаки он взмахивал им, целился в лицо. Рыцарь чувствовал, как при каждом уклонении мозг словно раскачивается в черепной коробке, и изо всех сил боролся с собственным телом, чтобы не потеряться. Он задыхался — лёгкие болели, а внутри шлема нарастал удушающий жар. Оставалось только молиться, чтобы стрела внутри него не задела ничего жизненно важного. Бартош увернулся от удара булавой и отразил очередную атаку щитом — но на этот раз раздался отвратительный хруст: меч раскололся пополам о неровный край тáрча. От удара руку вывернуло, и мужчина в панике отпрянул, осознав, что остался безоружным. Нога зацепилась за труп — и он рухнул на землю. Поджав руки, он попытался отползти подальше от бандита. Тот ухмыльнулся, обнажил сломанные зубы, покрытые розовой кровью. Головорез с силой ударил рыцаря ногой в грудь. Сердце бешено колотилось, Бартош лихорадочно озирался в поисках хоть какого-нибудь оружия. Враг вытащил кинжал из-за пояса и опустился на колено, принялся выискивать щель в доспехах, куда можно было бы вонзить лезвие. Рыцарь закричал — это был крик чистого отчаяния, без мольбы и угроз. — Подожди! Бандит поднял голову — и Бартош мгновенно схватил его за руку, выхватил кинжал. Он едва мог дышать под тяжестью навалившегося на него противника, но всё же замахнулся. Кинжал застрял в кольчуге, лишь безнадёжно царапая металл — последняя отчаянная попытка освободиться. Крестьянин выругался и с силой ударил щитом противника по голове. Мир вокруг тут же поплыл, стал мутным и размытым, а кинжал бессильно выпал из ослабевшей руки. Внезапно из хаоса битвы возник ещё один — или, быть может, это был ангел войны. Незнакомец оттолкнул соратника-бандита. Парень в белых доспехах упёрся подошвой в забрало Бартоша и рывком приподнял его. На лице застыла жестокая, хищная улыбка. — Привет, красавчик, — низким голосом произнес он и прищурился. — Похоже, ты можешь быть кому-то очень дорог. Бартош ничего не ответил, но был благодарен за то, что парень снял с него шлем. Он мог вдохнуть ароматы битвы. Солдат ещё мгновение посмотрел, а затем наклонился и опустил забрало. Хотелось было заговорить, но тут же к его ране был прижат сапог. Ослепляющая боль пронзила его грудь, из горла вырвался стон, и он погрузился во тьму. Очнулся рыцарь уже в повозке. Руки связаны, и на нём только рубашка. С него сняли доспехи и оказали ему услугу, вытащив стрелы из тела: кровь стекала на и без того мокрую одежду. Какой-то уродливый ублюдок вытаскивал их одного за другим. — Скажи нам, что твоя жизнь стоит гроша, — приказал охранник повозки, бесцеремонно швырнул на землю человека. Значит, они надеялись, что люди проживут достаточно долго, чтобы можно было потребовать выкуп. Везение только набирало обороты. — Я солдат из… — берговский солдат отозвался, но договорить ему не дали. Бандит с силой ударил ногой в лицо. Из фургона одного за другим извлекали пленников — и каждый тут же становился объектом презрительной оценки, словно его жизнь уже ничего не стоила. Одни, подвешенные на верёвках, судорожно дёргались, борясь за каждый вдох; другие лишь безвольно стонали, едва слышно пищали, покорно ожидая своей участи. Бартош изо всех сил старался не провалиться в темноту. Сознание ускользало — кровь отливала от головы, а боль пульсировала в висках, словно молот. — Капитан посчитал, что ты стоишь немалых грошей. Он был прав? — спросил один из бандитов. — Я Бартош из Драгониц, личный телохранитель королевского камергера, — в голове вновь помутилось, но мужчина отчаянно пытался прийти в себя. Он сплюнул кровь на землю и сделал глубокий вдох — от этого рана в боку снова запульсировала и, кажется, начала кровоточить. — Прекрасно, если это правда, — буркнул головорез и резким пинком опрокинул Бартоша на спину. Тот обмяк, беспомощно уставившись в бескрайнее небо. — Это правда, он говорит правду! — раздался грубый голос из повозки. Рыцарь почему-то сразу узнал его. — И кто же ты такой, чтобы свидетельствовать об этом? — крикнул второй бандит. — Я рыцарь Герман Литтлхэд, — прохрипел мужчина. — Мое слово — моя честь. — Ну и ну, разве можно спорить со словом рыцаря? Должно быть, Бартош снова потерял сознание, потому что очнулся от того, что его спина ударилась о холодный камень. Он открыл глаза и понял, что находится в камере. — Ты в порядке, парень? — спросил его Герман и помог сесть. — Что случилось? — ответил Бартош. Голова продолжала кружиться, и без прищура различить обстановку в комнате было невозможно. — Тебя спасло твоё происхождение, вот что случилось. Боже правый, ты в ужасном состоянии. Рыцарь невесело усмехнулся и вновь закрыл глаза, но тут же распахнул их — по щеке хлестнул резкий шлепок. Удар не причинил боли, но мгновенно вырвал его из дремоты. — Не засыпай, слышишь? Не знаю, сколько ещё раз ты сможешь очнуться, прежде чем тьма окончательно заберёт тебя, — хрипло произнёс его товарищ, щупая рану в кромешной темноте. — За дверью какая-то женщина спорила с охранниками, — продолжил Литтлхэд, он откинулся на ветхую подстилку подле Бартоша. — Целительница. Но её не пускают. Представляешь? Всё из-за этих дурацких правил. Будто прикосновение женщины может ослабить мужчину перед лицом жнеца. Слёзы невольно навернулись на глаза Бартоша. — Надо было помолиться сегодня утром, — прошептал он дрожащими губами. — Я помолился. И к чему это привело? Рыцарь гадал, жив ли Генри. Боже, он отчаянно надеялся, что жив — и тот кошмар в красном капюшоне, о котором паж так заботился, тоже уцелел. Не было возможности защитить их или Гвиневеру. «Пожалуйста, пусть она спаслась», — мысленно взмолился Бартош. Мужчины сидели в тишине, по очереди толкая друг друга, чтобы не заснуть: больше ничего не оставалось. Через какое-то время до него донёсся голос женщины. Она требовала впустить её и гневно вопрошала: почему они теперь готовы дать пленникам умереть, хотя прежде приложили столько усилий, чтобы доставить их живыми. Ответ охранника был не нужен — и так ясно, что тот не передумал. Литтлхед снова толкнул рыцаря в плечо. Тяжело дыша, Бартош приподнял голову и прижал руку к ране на боку. Бинт насквозь промок. Истечь кровью — дело времени. А выжить без заражения можно лишь чудом. Они с Германом напряжённо слушали и ждали. — Она настойчивая, — прошептал Литтлхед. Голос женщины тут же зазвучал громче. В разговор вклинился низкий мужской бас — и охранники занервничали сильнее. — Такими темпами они в конце концов убедят этих ублюдков нас прикончить. Дверь резко распахнулась, и Бартош ущипнул себя — проверить, не обманывают ли глаза. Увидеть привидение было бы куда вероятнее, чем настоящую женщину в этом месте. Она вбежала в камеру — встревоженная, измотанная, — не обращала внимания на насмешки и грубые окрики охранников. Рыцарь оперся второй рукой о сырой пол, делая вид, будто у него ещё хватит сил подняться. За ней вошёл мужчина — и воздух с шипением вырвался из лёгких Бартоша: он узнал вошедшего. — Генри? — прохрипел он, когда женщина начала доставать из фартука различные флаконы и бинты. — Бартош? — произнёс Генри тем же тоном, в котором сквозило крайнее изумление. Они долго смотрели друг на друга, пока рядом не раздался хриплый голос Германа. — Ну, паренёк в лучшей форме, чем мы. И ты здесь, чтобы вытащить нас из передряги, да? — Литтлхед не терял надежды даже в самой непростой ситуации. — Если бы не эти болваны у двери, я бы уже вас осмотрела. Я — Клара. Генри, опусти факел! — Клара присела на колени перед Бартошем, уже размотав чистые бинты. — Они забинтовали прямо через рубашку. О чём только думали? Бартош усмехнулся, сжимая челюсти так, что зубы клацнули. Он заранее предвкушал мучения, которые его ждали. — Они хотели, чтобы я продержался до выкупа, а не заботились о моём здоровье. Она что-то негромко промурлыкала и сняла повязку, задрав его рубашку — прежде чем он успел сообразить, что происходит. Мужчина поспешно приподнял ткань, чтобы девушке было удобнее. Её руки были нежными, но уверенными: она полуобернулась и взяла у Генри неглубокую миску — хотелось верить, что с водой, а не с уксусом. — Будет больно, но ты уже несколько часов лежал в грязи. Чудо, если рана не воспалилась, — предупредила Клара, осторожно промокая дыры в его боку и плече. — Если можешь дышать и не кричать — значит, броня приняла удар на себя. Рана есть, но кости целы. Серьёзно, но излечимо. — Я думал, вы оба мертвы. Как спаслись? — наконец спросил Генри, пока Клара продолжала промывать рану. — Они нас перебили, — прохрипел Бартош. Клара на миг отстранилась, давая ему передышку. — Тех, кто не доказал свою ценность, повесили. Мы живы лишь ради выкупа — как я и говорил. — Выкуп? — усмехнулся Герман. — Чушь! Их казнили из мести за погибших друзей. — Почему тебя отпустили, Генри? — спросил Бартош — и тут же сдавленно застонал: мокрая тряпка снова коснулась раны. Он хотел добавить: «Я рад, что ты жив», — но промолчал. Его забота о Генри выходила за рамки долга. Тот был добрым, необыкновенным человеком — не заслуживал ни братской могилы, ни участи быть брошенным на съедение псам. Генри откашлялся и виновато улыбнулся раненым: — Отец Богута, посланник пана Гануша из Липы, приехал и вызволил нас. — Наконец-то вам повезло. Таких, как вы, обычно вешают на деревьях, — Литтлхед и тут нашёл что добавить. Бартош не мог избавиться от ощущения, будто его пытаются переубедить. Хоть он и был протеже пана Капона, ему всё равно казалось невероятным, что знать раскошелится ради безопасности простолюдина. «Радуйся, что он жив», — твердил внутренний голос. «Без него ты бы уже истёк кровью или умер от холода. Утешением был бы только сэр Герман Литтлхед». — Впервые слышу, чтобы пан платил выкуп за простолюдина, — Герман как с языка снял. Генри пожал плечами. В воздухе разлился горьковатый запах трав — Клара положила тряпку в чашку и вытащила пробку из флакона. — Этому простолюдину повезло, что он сын своего отца, — с самодовольством заметил Генри. — Зелье облегчит боль — хотя бы ненадолго, пока решат, что с тобой делать, — сказала Клара, поднося пузырёк ко рту раненого. — Слабое утешение, но спасибо, — ответил Бартош и сделал глоток. Девушка тем временем открыла горшочек и смазала рану чем-то сладким — мёдом с травами. Было больно, но разве сравнится это с борьбой со стрелой в теле? — Так ты бастард какого-то пана, да? — бросил Герман, подхватывая нить объяснений Генри о том, почему тот не гниёт в камере вместе с ними. — По крайней мере, сейчас это преимущество. — Да, похоже, удача любит смелых. Бартош вздохнул и невольно поморщился: Клара начала перевязывать его торс чистыми бинтами. — Генри, не мог бы ты принести им бурдюк с водой? Я уверена, что им не давали пить с тех пор, как их сюда бросили. Паж протянул Кларе факел и выскользнул из камеры. Как только дверь захлопнулась, девушка вздохнула и растянула губы в доброй улыбке. — А теперь займёмся твоей ужасной раной на голове. — У меня двоится в глазах, — признался Бартош, пока она вытирала засохшую кровь с его лица. Он невольно подумал, в каком состоянии сейчас его шлем — если тот так погнулся, что порезал кожу. — Рана неглубокая, — проворчала Клара, осторожно промокая порез. Затем обернулась к Герману: — А вы как? Рыцарь рассеянно слушал, как сокамерник перечисляет свои царапины и порезы. В голове не укладывалось: Генри жив и на свободе. Мысль о его благородном происхождении завораживала. «Знал ли он об этом всё время?» — мелькнуло в мыслях. О бастардах знатных родов он знал немного — разве что их предпочитали не замечать. Если бы он когда‑нибудь встретился с сэром Радцигом, пришлось бы благодарить его за этот проступок. Клара как раз наносила мазь на порез, когда вернулся Генри — с напряжённым лицом и двумя бурдюками воды. Бартош представил, как это не понравилось страже у двери. Их пальцы соприкоснулись, когда Генри передал воду. Сердце Бартоша болезненно сжалось. Целительница уже занялась Германом, а рыцарь прислонился к кирпичной стене и сделал глоток. Жажда оказалась сильной, хотя забот хватало и без того. Мужчина поднял глаза и встретился взглядом с Генри. — С паном Капоном всё в порядке? — Да, конечно. Гануш даже нашёл деньги, чтобы его выкупить, — Генри широко улыбнулся. — Хорошо, — прошептал Бартош, борясь с накатившей усталостью. Герман вовремя подхватил его, не дав сползти по стене. — Я даже не успел тебя защитить — чуть дерево на голову не упало. — Не переживай, мы все это пережили, верно? — паж пожал плечами. После того как Германа осмотрели и перевязали, Клара поднялась на ноги. — Я постараюсь вернуться, чтобы проведать вас, но не знаю, получится ли, — сказала она уже извиняющимся тоном. — Спасибо, — пробормотал Бартош. Усталость навалилась каменной глыбой — он боялся, что, закрыв глаза, уже не проснётся. Зелье Клары дарило приятную лёгкость, но каждое моргание давалось с трудом. Вскоре из угла донёсся храп Германа, и рыцарь сдался, мысленно вознося молитву: лишь бы дожить до конца. Наутро его разбудил шум снаружи: крики, выстрелы проклятых пистолетов, лязг мечей. — Думаешь, Отто фон Бергов пришёл нас спасать? — спросил он у Литтлхеда. Тот уже сидел на подстилке и пытался вглядеться в темноту. — Похоже на то. Бои, казалось, длились вечно. Бартош и Герман почти не разговаривали, молча ожидая своей участи. Голодная осада, выкуп или смерть — любой исход был возможен. Шум постепенно стих, и что-то ёкнуло в груди: за стенами замка раздался звук горна. — Они отступают. — Они знают, что делают, — пробормотал Герман, но в его голосе не было уверенности. Тишину разорвал оглушительный грохот — стены задрожали, дверь камеры загрохотала. Оба мужчин с силой потянуло вниз, Бартош опустил тело на локти, а колени поджал. — Что это было? — крикнул он сквозь звон в ушах. — Понятия не имею, парень. Мало что может так грохотать. Это не может быть требушет — на него нужно несколько дней. Видимо, они пробыли в заточении уже вечность. Хотя по замку ходили слухи, что Отто заказал какое-то мощное орудие в Праге. Дверь тюрьмы распахнулась — внутрь ворвались ополченцы. Их вытащили из хаоса с красно-белыми флагами. Бартош стиснул зубы: избитое тело дрожало от толчков, пока их вели к воротам. И представить тяжело, что встреча с Марквартом фон Аулитцем может принести столько радости. — Бартош? — окликнул фон Бергов. Люди, тащившие его, замерли у повозки. — Так и есть, пан, — выдохнул он. Бок жгло — видимо, рана от стрелы снова кровоточила. Клара постаралась зря. Фон Бергов подъехал верхом на Аттиле. Он выглядел куда лучше, чем в последний раз, когда они виделись. — Рад, что ты выжил после засады, — сказал он, заметив состояние Бартоша. Бартош замолчал, он смотрел мимо него на солдата в белых доспехах. При виде этого парня по спине пробежал холодок. — Это он приказал взять меня в заложники. — Эрик? Этот парень не промах. Возвращайся в Троски. Будь в форме — поехал бы с нами в Кутна-Гору, — Бергов усмехнулся. — Уезжаете? — спросил рыцарь, поморщившись, когда его едва не уронили. — Я мог бы… — Пришлю за тобой позже. А пока присмотри за замком. Бартош чувствовал себя беспомощным, но спорить не мог. Позже он ещё присоединится к ним. Наверное. — Конечно, милорд. Фон Бергов натянул поводья и отъехал назад к Маркварту. — Фаворит, значит? — хмыкнул один из стражников. Они потащили его к повозке, где уже сидел Герман. Интересно, где Генри. В голову парень запал не плохо, но не слишком глубоко. Если он с Жижкой, вряд ли всё хорошо. Но об этом пока думать не стоит, пора возвращаться в Троски.