nettles

Бартош чувствовал себя нелепо, сидя на заднем сиденье повозки всю дорогу до Троски. Он всё ещё был вялым, на нём по-прежнему только нижняя одежда, в которой его оставили похитители. И всё же — разве его положение не обязывало к чему-то большему, чем тряская повозка? Разве он не заслуживал хотя бы лошади? Неудивительно, что никто в гарнизоне его не уважает. Мужчина прищурился, войска вокруг выстроились в ряд. Пражское ополчение и остатки людей фон Бергова двигались как единое целое, хотя он полагал, что многие из них разделятся и продолжат путь на Кутна-Гору, как только минуют Тросковице. Как расстроится Гашек, когда поймёт, что единственным, кто может оспорить его слово, будет капитан Томаш — простолюдин, и сам Бартош — личный телохранитель, которому некого охранять. И Ульрих, если он ещё жив. Судя по тому, что его не бросили в камеру вместе с Германом и Бартошем, он жив. Благодаря своим ранам все смогут прятаться от бургграфа в своих покоях по меньшей мере несколько дней. Чуть дальше по линии был виден тот самый парень в белых доспехах. Бартош не мог отвести от него глаз. Без него он был бы мертв, но он сражался за Жижку — убивал людей Бергова от имени разбойника. Мысль о том, что он сам станет шпионом и предателем, прежде казалась немыслимой. Но добыча манила — кристально ясная, сверкающая, как снег в лучах полуденного солнца. Отряд остановился у подножья холма. Вытянув шею, можно было вглядеться в переднюю часть каравана. Там фон Бергов о чём-то говорил с мужчиной в синем. Манеры выдавали в нём дворянина — но ни герба на одежде, ни знакомых черт Бартош так и не обнаружил. Этот человек вместе с частью отряда направился в Троски — и парень в полностью белых доспехах поравнялся с ним. Бартош почувствовал, как кольнуло от осознания: Отто фон Бергов уезжал в сопровождении пражского ополчения. Без своего пана Троски могли превратиться в руины. К тому же мужчине совсем не нравились двое незнакомцев. Но замок принял их и уважаемых гостей. Рыцарь разбудил Германа, недоумевая, как тот умудрился заснуть во время столь шумного и тряского путешествия. — Бартош, с радостью хочу сообщить, что фон Аулитц любезно прислал сюда своего костоправа, мастера Доброслава, чтобы тот вас обоих подлечил. Герман, мы подготовили для вас комнату в «Деве» до тех пор, пока вы не поправитесь настолько, чтобы вернуться в свои владения, — Гашек встретил их повозку у ворот внутреннего двора. Рыцарь вернулся в свою спальню — она такая же пустая и опрятная, как и прежде. Новый лекарь был суровым на вид мужчиной, и у него холодные руки. Он говорил гораздо мягче, чем Любомир, упокой господь его душу. — Вам уже промывали раны, — воскликнул мастер Доброслав, сняв пропитанные кровью бинты. У него был с собой свёрток, в котором множество острых и устрашающих инструментов. Бартош не мог отвести глаз от орудий пыток, пока тот ощупывал его. — Я бы посоветовал зашить рану — это значительно ускорит процесс заживления, если только вы не будете дергаться и не порвете швы. — Зашить? — каждый раз, когда рыцарь моргал, перед его глазами возникали жуткие образы кровоточащих, инфицированных швов Томаша. — Да, это также уменьшит шрамы. Конечно, я бы использовал нить, промытую в вине, — мужчина махнул рукой. Для него это было привычное дело. — Буду ли я в сознании? — Бартош тяжело сглотнул. — Конечно, нет. Я могу сварить зелье, от которого человек заснет на несколько дней. Уверяю вас, вы ничего не почувствуете, — Доброслав рассмеялся и покачал головой. Профессионализм лекаря он ценил — особенно когда тот умудрился обсудить лечение, даже не потянувшись за фолиантом размером с его собственную голову. Прямо чудо какое-то: выходит, шанс умереть от лихорадки и инфекции был не так уж велик. Раньше рыцарю не приходилось иметь дело с ранами, требующими швов. Наверное, он просто везунчик — или редкий экземпляр среди мужчин своего круга. Всё бывает в первый раз. — Что с моей головой? — спросил брюнет. Доброслав встал со своего места, подошёл к двери и окликнул служанку. — Что ж, если бы у вас был сильный бред, я бы рассмотрел вариант трепанации, — начал он, жестом подзывая кого-то невидимого из-за пределов комнаты. При слове трепанация у Бартоша внутри всё сжалось. — Но вы разговариваете и осознаете происходящее, так что я бы посоветовал держать голову повыше и отдыхать, пока не станет лучше. И это прекрасно, учитывая, что придется соблюдать постельный режим, пока я не сниму швы. — Хемлок? — может, Бартош и не разбирался в алхимии досконально, но что-то всё же знал. Узнать ядовитую траву не составило труда. — Зелье для сна — настоящее алхимическое чудо, — объяснил Доброслав, возвращаясь к своему набору инструментов. — Последние сто лет были невероятно плодотворными для медицинской алхимии — и слава богу! В больших количествах это вещество может быть смертельно опасным, но при правильном и умеренном использовании оно становится лекарством. По крайней мере, его энтузиазм внушал оптимизм. В комнату вошла служанка с ведром и кувшином. Она смущенно улыбнулась мужчинам и поставила всё на стол. Бартош вздрогнул, тяжело её не узнать: та девушка, с которой спал Томаш. Интересно, приходила ли она хоть раз к капитану за это время. Получив разрешение, она выбежала из комнаты, а Доброслав перелил вино из кувшина в ведро. — Я бы предложил вам чашу, но для операций я обычно беру самое худшее вино. Во-первых, потому что никто не хочет его пить, а во-вторых, чем больше в нём уксуса, тем оно стерильнее, — со смехом объяснил лекарь. Он оторвал нить от мотка и опустил её в ведро. Мужчина придвинул стул ближе к кровати Бартоша, с трудом перевернул пациента на бок и задрал рубашку, чтобы та не мешала. Ещё пара мгновений, пока Доброслав осмотрел рану, после чего продолжил: — Да, много швов накладывать не придётся. Если всё заживёт хорошо, останется лишь тонкий шрам, а не зияющая дыра, заполненная рубцовой тканью. По крайней мере, вашей женщине будет приятно на него смотреть. Одного-двух глотков хватит, чтобы вас погрузило в сон. Вкус дрянной, но пить придётся, — напевал лекарь с какой-то внутренней пустотой. Он извлёк из мешочка на поясе фиал и передал его рыцарю. Отвратительный вкус обжёг язык и горло — Бартош сглотнул, борясь с позывом выплюнуть зелье. Мысленно воззвав к богу, он понадеялся, что лекарь не преувеличивал своё мастерство в алхимии. Едва он опустился на кровать, как всё вокруг потяжелело. Мир накренился. Мужчина застонал сквозь стиснутые зубы, зажмурился — и сквозь гул в ушах уловил голос костоправа. А потом его поглотила тьма.   Рыцарь не то, чтобы окончательно очнулся: сначала он стал различать звуки окружающего мира, хотя его веки по-прежнему были плотно закрыты. Послышался тихий скрежет и стук дождя снаружи. Бок ужасно болел, но под туго затянутыми бинтами всё в порядке. — Доброе утро, — пробуждение произошло от голоса Томаша. — Спокойно, это всего лишь я, — настаивал капитан, пока всё вокруг постепенно обретало четкость. — Уже утро? — проворчал Бартош. Он провел рукой по лицу и тут же обнаружил, что Доброслав перевязал ему рану на голове. Когда его усыпили, был уже поздний вечер — неужели он так долго пролежал без сознания? — Как ты себя чувствуешь? — Томаш был в хорошем настроении. Он сидел на стуле, где прежде располагался Доброслав, и снова и снова водил кинжалом по небольшому кусочку дерева, вырезая что‑то при свете свечи. На нём были доспехи — и, впервые за неделю увидев его в таком виде, Бартош ощутил укол чувств, которые предпочёл бы проигнорировать. — Такое ощущение, будто какой‑то безумец заставил меня выпить яд, едва не убивший меня, а потом десятки раз ударил ножом в рёбра. Что это? — Я пытался сделать лошадь, но она больше похожа на корову, — Томаш усмехнулся и поднял в воздух угловатый деревянный брусок. Мужчина подул на фигурку и поставил её на стол у кровати товарища. — Тебя наконец выпустили из часовни? — пробормотал Бартош. Он указал на то, что, как он надеялся, было кувшином с водой. Томаш молча налил ему чашку и вложил в руку. Рыцарь с благодарным мычанием выпил и попросил ещё. — Меня подлатали, пока тебя не было. Теперь я могу выполнять лёгкие обязанности. Лекарь сказал, скоро снимет швы. — Это хорошо. Что Гашек собирается делать без фон Бергова? — было тяжело, но рыцарь старался не показать, что рад возвращению соседа по комнате. — Что ж, я имел честь познакомиться с этими гостями — паном Тотом и его… сыном? Полагаю, так. Иштван утверждает, что Бергов поручил ему управлять замком до своего возвращения, они с Гашеком ещё не одну неделю будут цапаться друг с другом, — Томаш вздохнул так глубоко, что Бартош решил, будто этот вопрос уже обсуждался. — Они оба предатели, я бы не доверил ни одному из них и вола, не говоря уже о целом замке. — Шпионы — это всегда плохо, пока они не понадобятся. В общем, мастер Доброслав принес несколько зелий и долго объяснял, как и когда их тебе давать, — объяснил сотник, указывая на несколько флаконов на столе. — Теперь я твой стражник, хорошо? Бартош молча кивнул. Он приподнял рубашку и всмотрелся в повязку, туго обмотанную вокруг торса. Пятна крови уже проступили на ткани — как и должно было случиться. Удивительно, но силы ещё не покинули его. — Надо переодеться, — пробормотал мужчина, морщась от вида своей нестиранной одежды. Томаш понял намёк, подошёл к комоду в изножье кровати и достал свежую рубашку с шоссами. — Тебе помочь? — спросил он, тут его брови взметнулись вверх, и капитан сдавленно рассмеялся. — Я уверен, что сам справлюсь. Только помоги мне снять рубашку, — Бартош с трудом сглотнул и почувствовал, как сердце ударилось о грудную клетку. Это было не оправдание, чтобы Томаш мог прикоснуться. Просто не хотелось создавать неловкость и потянуть что-то не то. — Конечно, в конце концов, я перед тобой в долгу, — капитан бросил чулки на кровать и развернул рубашку. Стиснув зубы, рыцарь свесил ноги с кровати. Каждый синяк, каждая ноющая мышца отзывались острой болью — и на миг ему почудилось, будто он и есть один огромный, пульсирующий синяк. — Не вставай, я справлюсь, пока ты сидишь, — сказал Томаш. Бартош проклинал его за доброту. Глупое положение, оказаться на одном уровне с животом капитана и ещё приходилось задирать голову, чтобы посмотреть мужчине в глаза. Слава богу, он был полностью облачен в доспехи. Рыцарь схватился за край рубашки и задрал её до пупка, но тут к нему присоединились руки Томаша, которые стянули рубашку через голову. Холодный воздух комнаты обжёг обнажённую кожу. Капитан сложил испачканную одежду и посмотрел сверху вниз: — Что ж, по крайней мере, ты заработал себе приличный шрам за свои старания. Бартош на мгновение потерял дар речи — то ли от холода, то ли от неожиданного заявления собеседника. — Приличный шрам? — усмехнулся он. — Сейчас ты увидишь, что у меня их предостаточно. — Конечно, у тебя полно турнирных шрамов — а это будет настоящий шрам, — капитан Томаш прищурился и недоверчиво хмыкнул. По коже побежали мурашки. — Турнирных? — Да, вы, рыцари, любите хвастаться своей отвагой и смелостью, а потом устраиваете из этого представление перед кучкой чопорных дворян. Шрамы от турнирных ран — туфта. Бартош представил, какими розовыми должны быть его щеки и каким детским — надутые губы. Капитан отошёл от раненого и начал расстегивать пластины на рукаве. — Что ты делаешь? — спросил Бартош, проклиная дрожь в голосе. Надо было притвориться спящим. — Я докажу, — Томаш стянул с себя нижнюю часть рукава и бросил её на стол. Он закатал рубашку и протянул руку Бартошу, указывая на плохо заживший шрам на внешней стороне предплечья. — Это от драки в таверне, когда я был помоложе. Кто-то разбил горшок и попытался ударить меня осколком. — Ну да, — произнёс Бартош и не смог скрыть улыбку на лице. Томаш не останавливался. Он подошёл ближе к кровати, а сердце рыцаря бешено заколотилось в груди. Сотник резво стянул с себя ваффенрок и расстегнул кирасу, собирался тоже её снять. Далее расстегнул камзол, чтобы показать шрам на бедре. — Бандит — первый год в страже, чуть не зарезал меня ножом. С трудом удавалось подавить желание провести по рубцу языком. Особенно, когда он находился на уровне глаз. — Поведаю лекарю, что ты тревожишь его звёздного пациента, — тихо отозвался рыцарь, хотя головокружение уже сменило былой энтузиазм. А вот у капитана он только прибавлялся. Сотник присел на корточки и ткнул пальцем в живот Бартоша, где чуть выше пупка виднелся ещё один тонкий, едва заметный шрам. — Все они маленькие и едва различимые. Это травмы, полученные в контролируемом бою, в броне, обработанные опытными лекарями. Вот этот, например, — он прижал палец к длинной ссадине на рёбрах. — Тут ты ошибаешься — это из-за рыцарского турнира. Было сломано два ребра. — Рыцарский турнир? Ты хочешь сказать, что участвовал в рыцарском турнире и вышел из него со сломанными ребрами? — доводы не возымели должного эффекта, и Томаш рассмеялся прямо в лицо. Капитан опёрся ладонью о чужое колено, когда приподнялся. Мужчина продолжал хихикать. Бартошу было не смешно, он не сводил глаз с Томаша, который, похоже, собирался раздеть не только себя. Его пальцы скользнули к шнуркам шоссов, чуть приподняли ткань. Рыцарь был сбит с толку, с ним творили такое, при этом он не был в выгодной позиции. Слабый, просто сидит и смотрит на мужские телеса снизу вверх. Рискнуть сейчас и сблизиться — самый подходящий момент. Только если бы получилось привстать и притянуть к себе. Это всё из-за зелья, под ним ты сам не свой. А со стороны капитана такие шутки были больше извращенными, чем злыми. Оба замолчали. Рука Томаша застыла, и Бартош чувствовал, как его щеку щекочет горячее дыхание. Они были слишком близко друг к другу. — У тебя ещё есть? — рыцарь прервал тишину, было неловко. Пресс болел от ран и от нахлынувшего возбуждения одновременно. Кажется, голова закружилась сильнее, когда получилось сфокусироваться на темно-карих глазах желанного мужчины. При большем освещении в комнате, быть может, удалось бы разглядеть, как в этих глазах одна мысль сменяет другую. Бартош почувствовал, рука на его колене дёрнулась. От этого движения его член, зажатый между чулком и бедром, дёрнулся в ответ. — Хочешь увидеть ещё? Это просто минное поле, так бы рыцарь подумал, если бы знал, что это значит. В последнее время каждый разговор с этим человеком был на грани. Бартош молча кивнул, не доверяя собственному голосу. Томаш поднялся на ноги и просто продолжил раздеваться. Отстегнул наплечники, оставшиеся наручи и снял поножи. Каждый элемент доспехов с грохотом падал на стол, пока он не закончил расстегивать нагрудник. Опять молчание. Никто из них не произнес ни слова. Бартош готов был поклясться: сердце вот-вот вырвется из груди. Каждая жилка в теле дрожала от желания, от неуправляемых порывов и опасных мыслей — тех самых, за которые в миг могли отправить на виселицу, стоило лишь неверно истолковать его поведение. Почему всё не может быть так же просто, как с Генри? Томаш стоял перед товарищем в рубашке. Каштановые волосы, покрывавшие его грудь и живот, казались лишь многообещающей тенью сквозь тонкую ткань. У Бартоша пересохло во рту. «Сними её», — хотел он взмолиться, но заставил себя промолчать. Отговорка хороша только до тех пор, пока сохраняется возможность отрицать очевидное. — Ты серьёзно покажешь ещё? — звучало правдоподобно из уст Бартоша. Томаш взялся за край рубашки и медленно снял её через голову. Его грудь и живот всё ещё были частично перебинтованы, чтобы защитить швы. Рыцарь впервые позволил себе посмотреть открыто, не из-под тишка. Больше не нужно было выглядывать из-под ресниц в тусклом свете раннего солнца. Не нужно было украдкой оглядываться через плечо, пока мужчина раздевался перед сном. Он мог смотреть и наслаждаться. — Болт от арбалета, около полугода назад, — голос капитана дрогнул, когда он наконец нарушил молчание. Подняв кисть, он провёл пальцами по неглубокому круглому шраму на плече, затем — по небольшому рубцу на одной из грудных мышц. — А это — след пьяной драки с Мирославом. Разумеется, дрались на настоящем оружии. Бартош смотрел, как его плоть выгибается под давлением, хотелось почувствовать эту податливость языком. — Волки, ещё до того, как я попал в Троски, — сказал Томаш. Он поднял руку и провёл по нескольким маленьким овальным шрамам на тыльной стороне ладони. — Этот от топора — броня приняла удар на себя, но погнулась и порезала меня, пока я отбивался, — мужчина усмехнулся и повернулся, чтобы показать неровный шрам под лопаткой. В голосе сотника звучала почти ностальгия, хотя Бартош не сомневался: удар собственным доспехом — больнее мало что бывает. «Покажи ещё», — подумал Бартош и стиснул зубы. Эта мысль не должна была вырваться и всё испортить. Рыцарь замер, Томаш снова наклонился, и его теплая ладонь прошлась по чужому плечу, коснулась струпа на ключице. Голова мужчины была приподнята, словно это придавало ему смелости. — У тебя наоборот, по всему телу изящные шрамы. Той даме с пира они понравились, да? — Мы об этом не говорили, — Бартош усмехнулся. Он вспомнил тело Генри: множество розовых, недавно заживших шрамов вперемежку с застарелыми ожогами и ссадинами. Парень стонал, когда рыцарь проводил по ним зубами. Словно раны были такими же чувствительными и нежными, как в тот день, когда их нанесли. Пальцы Томаша легко скользнули к основанию шеи, затем к подбородку. Там виднеется шрам шириной с большой палец. — Это шрам от бритья, — просто ответил Бартош. Капитан снова рассмеялся, и в этот раз рыцарю тоже стало смешно. — Тогда он тоже не настоящий, — бросил он и убрал руку. Хотелось, чтобы ладонь Томаша снова оказалась там — это было нужно, — но, конечно, это желание так и осталось невысказанным. За окном с невероятной силой барабанил дождь, а в комнате стало ещё холоднее. — Боже, да тебе же чертовски холодно здесь, — Томаш вздрогнул, как от удара. Они занимались совсем не тем, чем нужно. Мужчина опомнился и взял чистую рубашку, натянул её на Бартоша, а затем помог просунуть руки в рукава. Чтобы тому не пришлось поднимать конечности слишком высоко, был риск задеть швы. Какой бы момент ни наметился, он уже безвозвратно прошёл. Разочарование было не скрыть, когда Томаш начал одеваться. — Я могу принести тебе что-нибудь поесть, если ты проголодался. Уверен, что ты проголодался, скоро вернусь. Когда капитан покинул комнату, Бартош замер, осмысливая увиденное. Впервые за всё время их знакомства Томаш был не на шутку взволнован. Что-то выбило его из равновесия — настолько, что он поспешил уйти, точно так же, как это часто делал сам Бартош. Осознание заставило его внутренне содрогнуться. Не теряя времени, рыцарь стянул с себя пропитанные грязью шоссы и надел чистые — заботливо оставленные капитаном. Мысль о ванне жгла изнутри, но даже простое избавление от липкого слоя крови и грязи дарило едва ли не блаженство. Сотник вернулся с миской дымящегося рагу. Он протянул её, упорно глядя в сторону. После ужина Бартош щедро запивал снотворное — иначе, как ему казалось, ни на миг не удастся уснуть. Вопросы почему? и что делать? неотступно терзали разум. Мужчина лежал, устремив взгляд в потолок, напряжённо вслушиваясь в тяжёлое дыхание Томаша и перебирал в уме тысячи дел, которые мог и должен был сделать. Капитан по‑прежнему ощущал неловкость и держался в стороне, но, когда раненый попросил зелье, немедля поднялся и принёс его. — Если зелье хоть наполовину так же сильно, как у Любомира, проснёшься не раньше полудня, — буркнул он, протягивая флакон. — Уверен, что так будет лучше. Не знаю, что мне делать, пока не станет лучше, — на это Томаш пожал плечами. — Я мог бы найти тебе какую-нибудь книгу или что-то в этом роде. Бартош поморщился, когда горькое зелье попало в рот. — Ты уже сделал достаточно, проверил все мои шрамы с необыкновенной нежностью. — Когда я болел, одна из служанок принесла мне эль и позволила снять с неё платье, — Томаш улыбнулся, как обычно это делал, а Бартош со вздохом откинулся на матрас. Зелье уже наполнило его конечности свинцом, казалось, что он проваливается сквозь кровать. — Это та, с которой ты спал? Похоже, она ещё та штучка, — пробормотал рыцарь, подавляя зевоту. Интересно, будут ли ему сниться сны, в которых он снова и снова будет переживать этот момент с взаимным осматриванием тел друг друга. — Да, так и есть, — прозвучало рядом. Глаза Бартоша были уже закрыты, но слух его не подвёл. Он уловил не только слова, но и интонацию — на этот раз ровную, лишённую той насмешливой нотки, что звучала прежде. Что-то изменилось.

***

На следующий день его разбудило прикосновение ледяных пальцев к коже. Рыцарь ощутил, как накатывает волна тошноты — последствие сна, вызванного травами. Он попытался сесть, но ладони, которые легли ему на плечо и талию, удерживали на месте. Видимо, во сне он успел перевернуться на бок — то ли сам, то ли от касания лекаря. — Доброе утро, сэр Бартош, — бодро поздоровался костоправ, ослабляя давление на раненого. Тот пришёл в себя и перестал пытаться выпрямиться. Глаза ещё были закрыты, а головокружение не прошло. Не было сил даже пробормотать что-то в ответ. — Поутру видно — рана идёт на лад. Рад, что сон твой спокоен. Как голова, не беспокоит? — Лучше, — произнёс мужчина с явным усилием. Он невольно сглотнул, ощущая, как пересохло горло. Кувшин с водой, оставленный Томашем накануне, по-прежнему занимал своё место. И взгляд то и дело возвращался к нему с нескрываемой тоской, пока Доброслав тщательно осматривал швы. — Возможно, из-за снотворного вы ощутите лёгкую туманность в голове, но после еды и питья всё должно проясниться. Холодные пальцы Доброслава оторвались от кожи. Послышался хлопок пробки — и тут же возникло влажное, слегка липкое ощущение: мёд нанесли на рану. — Постарайтесь по возможности не вставать. Я распоряжусь, чтобы одна из горничных присмотрела за вами — на случай, если что-нибудь понадобится в течение дня. Если захотите помыться, делайте это осторожно, не замачивая рану. И прошу вас — не залезайте в бадью до полного заживления. Капитану вашему, признаться, уже не раз приходилось напоминать об этом. Бартош выдавил короткий смешок, но голова закружилась с новой силой — слишком много информации навалилось разом. Стоило прозвучать имени Томаша, как внутри всё сжалось. Он отчаянно надеялся вычеркнуть из памяти события вчерашнего дня, но воспоминания упорно возвращались, оставляя горький осадок. Рыцарь задавался вопросом, зайдет ли Томаш навестить его сегодня: расскажет ли он о том, что нашло на него вчера. Может, он снова прикоснётся к Бартошу. Позволит разобрать себя на части глазами. Хотя обойтись простым приветствием тоже было бы приятно. Доброслав перевязал швы, разрешил сесть — осмотреть порез на голове. — Хотел бы я глянуть на вмятину на твоём шлеме. Чтоб так ранить — удар был что надо, — усмехнулся лекарь, вытирая кровь и мёд с пальцев. — Шлем в Небакове. Хотите прогуляться? — бросил Бартош, морщась от прикосновения к синякам. — Только не после того, как я узнал, чем закончились все недавние вылазки за стены замка, — ответил мужчина, нанося новый слой меда. — Сильно болит? У меня есть снадобье, которое может облегчить любую боль. — Я бы, наверное, не отказался, — рыцарь пожал плечами. Лекарь дал ему глоток обезболивающего и покинул спальню. Вскоре после этого вошла одна из служанок замка — любовница Томаша — и пообещала принести что-нибудь поесть. Одному богу известно, чем он занимался весь день: книг у него было вдоволь, да и старые доспехи из сундука он мог полировать часами. Может, удастся уговорить кого-нибудь съездить в Тахов и заказать новый набор брони у тамошнего мастера — пусть даже сейчас рыцарь заперт в комнате и лишился лошади. Только бы не просить Осину — того безнадёжного кузнеца. Бартош надеялся, что Гвиневра сбежала. Она должна знать дорогу домой. У Семина было множество прекрасных, хорошо воспитанных лошадей, но ни одна из них не могла сравниться с ней. Тошнота действительно утихла после плотной трапезы. Стоит ли пытаться умыться самому? После вчерашнего вечера часть его сомневалась, просить ли Томаша сделать это, лучше поручить задачу какой-нибудь служанке. Томаш — непонятно, как можно разобраться в нём. Бесспорный поклонник юбок, который с каждым днём казался всё более спорным. Раньше Бартош был так уверен в себе — даже с Генри он не так медленно соображал, как вчера. Рыцарь скучал по Праге, скучал по мужчинам, которые были рядом с ним во грехе. Правда о капитане манила — но страх ошибиться сковывал. Вспоминались ощущения ладоней Томаша на своих плечах и подбородке, на колене, на своей проклятой шее. Если бы мужчина занял место той служанки, он бы расчистил одну запруду — и тут же устроил другую. Бартош хотел попросить служанку принести тёплой воды и тряпку — она как раз вернулась забрать его миску. Но едва он открыл рот, как заметил на её фартуке тёмное пятно, безошибочно похожее на кровь. — Ты ранена? — спросил он, вглядываясь в её лицо так напряжённо. Служанка побледнела от его вопроса и, запнувшись, ответила: — Я просто убиралась. — Дефенестрация, — раздался голос Томаша. Мужчина уже выглядел усталым, хотя утро только начиналось. Капитан обнял служанку за талию и отослал её с миской и кружкой. Девушка предпочла бы остаться с капитаном наедине, Бартош точно это знал. — Мне, пожалуйста, таз с тёплой водой и тряпку, — окликнул рыцарь. Единственным признаком того, что она его услышала, стал короткий кивок в его сторону, прежде чем она исчезла на лестнице. Томаш шагнул к товарищу и положил руку на неповрежденный бок. И без того крупный мужчина в доспехах казался ещё крупнее. При соприкосновении с капитаном внутренности пронзила волна жара. Не надо было вообще подниматься. Видимо, это было каким-то знаком приветствия или он так проявлял свою заботу. Сотник недолго простоял рядом, он отошёл к своей кровати и присел на неё. С этого места можно было устроить обзорный пункт — вся комната как на ладони. — Дефенестрация, ты сказал? — отчаянная попытка отвлечься разговором. — Пан Тот рухнул в окно этажом ниже — едва ли не к самым нашим ногам. Видно, прошлой ночью случилось немало. А я, чёрт побери, даже не подозревал ни о чём, — произнёс Томаш с явным разочарованием. Капитан стянул шлем и глухо выдохнул, запустил пальцы в свои волосы, следом снял кольчужный капюшон. — Пан Тот? Он пробыл здесь всего вечер, — Бартош облокотился на стол. — Как ты думаешь, это мог быть… — Эрик? — усмехнулся Томаш. — Нет, белый рыцарь уехал вскоре после ужина. Учитывая, что наши камеры пустуют, я готов поспорить на что угодно: прошлой ночью произошёл какой-нибудь побег из тюрьмы. Полагаю, у кого-то из них были свои счёты. «Жижка», — мелькнуло в голове. Если кто и мог сбежать из самого неприступного замка в округе, так это он. — Гашек всё утро приставал ко мне с расспросами, как будто это моя обязанность. Где-то ниже по склону лежит мертвый венгр, а самый разыскиваемый в стране главарь разбойников освобожден из плена. Бартош замолчал. Томаш всё теребил волосы, раскачивался — видно, не находил себе места. «Если это случилось этажом ниже»,— пронеслось в голове. — «Тогда понятно, почему капитан так изведён. Утро для него наверняка вышло кошмарным». — Может, камергера и бургграфа тоже выкинуть из окна? Они меня уже достали, — вздохнул сотник, затем выпрямился. — Забудь, что я сказал. — Не думай об этом, — усмехнулся Бартош. Служанка принесла таз и полотенце, от которых поднимался пар. Она взглянула на Томаша и, опустив глаза, поставила таз на стол. После короткого реверанса девушка покинула комнату. Капитан заметил её взгляд сквозь пар и слегка улыбнулся. — Я собирался помыться, если это можно так назвать. У меня даже не было возможности вытереть чужую кровь с тела, — Бартош сказал это спокойно, наверно, на этом Томаш должен был просто извиниться и выйти из комнаты. Рыцарь приблизился к воде и, придерживая рукав, начал снимать рубашку. Сперва высвободил здоровую руку, потом постарался не задеть повреждённую сторону, стянул ткань через голову с больной руки. По спине побежали мурашки от тяжести взгляда Томаша на своей коже. Мужчина смочил тряпку в горячей воде. Главное – не обращать внимания. — Твоя кобыла появилась у главных ворот сегодня утром, — сказал сотник после слишком долгого и напряжённого молчания. — На ней было несколько порезов и царапин, но ничего такого, что Кабат не смог бы вылечить. — Серьёзно? — Бартош подумал, что никогда в жизни не испытывал такого облегчения. Позже ему придётся спуститься в конюшню и увидеть её — убедиться, что это Гвиневра. — Да, с такой белой шерстью её не спутаешь ни с какой другой лошадью. — Я ожидал худшего — что она мертва или уже устроилась поудобнее в чьём-нибудь загоне. — Они умнее, чем мы думаем, — Томаш замолчал и перевёл взгляд с Бартоша на таз с водой. — Ты сможешь дотянуться до своей спины? Щёки вспыхнули, бешеное биение сердца участилось так, что перехватило дыхание. — Ещё не думал так далеко, — брюнет заколебался, отжимая полотенце. Мужчина почувствовал, как у него горят уши. Тишину комнаты время от времени нарушал мягкий стук ботинок Томаша по деревянным панелям пола. — Да ладно, я всё ещё твой должник, не так ли? Вдвойне, если мне не изменяет память, — поддразнил мужчина тем лукавым, вызывающим тоном, который у него так хорошо получался. Идеальное средство против решимости рыцаря. Капитан подошёл к столу и был так близко, что Бартош мог чувствовать тепло его дыхания у себя на затылке. Он взглянул на своё отражение в воде, не осмелившись остановить то, что вновь назревало внутри, — и отослать этого человека прочь. Капитан Томаш словно превратился в кинжал, засевший в его нутре: вырвать его — и рискнуть истечь кровью до смерти, или оставить в плоти, позволяя гнить и гноиться. Почему же он не мог просто выдернуть это чёртово лезвие? Бартош намочил тряпку и, не оборачиваясь, протянул её через плечо. Несмотря на то, что вода была чуть тёплой, он всё равно вздрогнул, когда мокрая ткань долгим, медленным движением скользнула по спине. Ничего не оставалось, кроме как уставиться на поверхность стола и постараться дышать ровно, пока Томаш вытирал кровь и пот с плеч, выступающих лопаток, остристых звеньев позвоночника. Снова тишина. Томаш вернул тряпку, и Бартош намочил её. В том, чтобы позволить другому мужчине вымыть себя, была какая-то интимность, которой никогда не испытаешь ни с одной банщицей: даже сейчас, когда рыцарь не был обнажён, а купание, о котором шла речь, представляло собой простое прикосновение влажной ткани к коже. Касания капитана были куда целеустремлённее, чем у банщиц, готовых на всё ради обещанных чаевых. Бартош закрыл глаза и позволил это делать с собой. Тряпка скользнула по талии. Стало интересно, остались ли хоть малейшие следы от пальцев Генри. Бартош не удосужился проверить это перед тем, как раздеваться при другом любовнике. Узнает ли Томаш, что они были от рук мужчины — от того, что Бартош позволил этому мужчине трахать себя, как будто это был их последний шанс? Хотя это и был последний шанс. Большой палец обвёл что-то по направлению к центру спины, внутри всё сжалось, возможно, какие-то улики всё же остались. Едва Бартош осмелился вздохнуть, когда почувствовал, что палец Томаша переместился с того места, которое его беспокоило, на другое — туда, куда Генри впивался той ночью. Капитан ничего не сказал, он очерчивал отметины, находя всё новые и новые. Сейчас это не более чем пятна оливкового цвета. — Что ты делаешь? — сорвалось с языка у рыцаря. Бартош ощутил прохладную твердость кирасы Томаша между своими плечами; тонкий материал его ваффенрока смягчал прикосновение холодного металла. Мужчина бросил тряпку в таз и уперся ладонями в стол, забыв обо всех своих предубеждениях относительно самоочищения. — Дверь не заперта, — Бартош продолжил, дыхание перехватило. Томаш наклонился ещё сильнее: жесткие пластины его поножей впились в чужие бёдра, а рука капитана аккуратно придерживала талию. — Ты ждешь гостей? — сотник попытался пошутить, но вместо этого его голос звучал раздраженно. Каштановые жесткие волосы бороды мужчины коснулись шеи Бартоша, и его член запульсировал от острого желания. Рука на талии скользнула вперёд и легла на нижнюю часть живота, кончики пальцев касались пояса шоссов. — Почему ты не… — слова застряли в горле. Не сказал раньше? Не сделал этого раньше?, невозможно было подобрать выражение. Ответ был ясен — такой же, как если бы спросили его. Только Бартош бы выбрал иное: вечно корчиться от желания, но так и не рискнуть. — Теперь да, — хрипло ответил Томаш. Он пробурчал ещё что-то себе под нос и провёл ладонями по прессу рыцаря, второй рукой поглаживал по спине. Бартош же почувствовал липкое прикосновение губ мужчины к коже своего затылка и издал жалкий, прерывистый стон. Всё это время ему не казалось. Если, конечно, рыцарь не ударился головой при падении, когда потерял сознание. Недели напролёт он обманывал себя. Или оба обманывали друг друга. В глубине души бушевала злость — но на кого больше, на себя или на капитана, Бартош и сам не мог сказать. Дрожащая рука сотника коснулась чужого ноющего члена через одежду. Бартош сжал руки в кулаки так, что ногти впились в кожу ладони. Просто чтобы убедиться, что он все-таки здесь, а не во сне. Мужчина выдохнул — будто весь воздух, скопленный за месяцы, вырвался разом. Так бывало всегда, когда он переставал держать дистанцию с капитаном. Томаш прижался ближе своим пахом к его заднице. Он не стал медлить и засунул руку прямо под брэ, обхватил член Бартоша у основания. Сотник не сразу перешел к делу: вместо этого он был больше заинтригован весом и ощущением мужского члена в своей руке. Он сжал ствол и медленно продвигался вверх по его длине. Было неясно, что заставило его так поступить — неопытность или простое недоверие. Бартош прикусил губу, когда Томаш провёл пальцами по головке, растирая капельки семени, а после обратно к основанию. «Прекрати это», — хотелось рыцарю попросить, но он мог только застонать, прикусив губу.   Бартош крепко зажмурился, когда Томаш опустил кисть обратно к основанию, изо всех сил стараясь не скулить, как смертельно раненное животное. То ли благодаря божественному вмешательству, то ли по его собственной милости, следующий толчок вверх показался более уверенным. Томаш наконец задал четкий ритм. — Не навреди себе, — прошептал капитан ему в затылок, хотя с каждой минутой всё сильнее прижимал Бартоша к краю стола. Голова закружилась, но впервые за несколько дней это было не из-за ссадины рядом с виском. Томаш удерживал талию рыцаря второй рукой, и из-за крепкого хвата невозможно было двинуть бедрами вперёд, чтобы поддаться на встречные движения. Отдаться на милость неторопливых рывков мужчины оказалось адом. — Если ты не поторопишься, кто-нибудь обязательно войдет, — пропыхтел Бартош, надеясь только на то, что это поможет ему развить ситуацию. — Только если ты будешь продолжать хныкать, как сейчас, — пробормотал Томаш, но всё равно не ускорился. Какие бы дурные предчувствия ни овладели капитаном, они исчезли, и это беспокоило Бартоша не меньше, чем возбуждало. Он хотел бы, чтобы у них была привилегия, которую дает им ночное время: когда нет риска, что благонамеренная горничная или неуклюжий стражник распахнут дверь без стука. Вряд ли кто-то из них сейчас потянул бы и половину той энергии, что было в соитии с Генри. После стольких лет ожидания даже такое общение того стоило. Томаш убрал свои руки от рыцаря и позволил тому развернуться. Бартош притянул голову мужчины к себе, чтобы их губы соприкоснулись, одна рука зарылась в чужие волосы со всеми силами, что остались. Назвать то, что они делали, поцелуем было бы просто нелепо: по сути, это сводилось к тяжёлому дыханию с приоткрытыми губами напротив друг друга. Томаш наклонился и плюнул в свою руку, снова обхватил член Бартоша под тканью брэ. Рыцарь почувствовал, как борода капитана трется о его выбритые щеки. Сразу захотелось ощутить эту грубость между бёдер. Он надеялся, что Томаш сможет простить ему недостаток сексуальной выносливости, хотя в подобных обстоятельствах это не было такой уж большой помехой. Как только снимут швы, вину можно будет загладить. Бартош расслабился и сконцентрировался на дыхании сотника, он всё ещё водил рукой по волосам, медленно приближаясь к завершению. — Сэр Бартош? — тихий стук в дверь. Томаш отшатнулся, а член Бартоша скользнул влажной полосой по внутренней стороне ноги, упёрся в мякоть бедра. Хорошо, что сотник не решился раздеть рыцаря полностью. В комнату вошла эта проклятая служанка. — Капитан Томаш. — Мната, — дыхание было сбито, но на выдохе у Томаша получилось ответить. Бартош наконец узнал её имя. Девушка, с которой сотник спутался в ту ночь и которая пришла и испортила всё сейчас. Мужчина спрятал своё разочарование за мокрой тряпкой, он прижимал её к лицу. Потом снова окунул ткань в воду, она уже остыла. Он вытер струйку семени на животе. Рыцарь оставался мучительно возбуждённым и старался скрыть это между своим телом и краем стола. — Я подумала, что вам нужна помощь. Оказывается, и капитан здесь, — сказала Мната, и её щёки вспыхнули не из-за того, что она видела, а из-за Томаша в комнате. — Просто рассказываю ему о наших повседневных проблемах в крепости, — сказал Томаш, и голос его был полон очарования. — Ситуация с этим венгерским мужчиной достаточно болезненна, чтобы поставить человека на ноги, — она ещё умудрялась пререкаться. — Это действительно ужасная вещь — для дворянина, помазанного королём, не меньше, — добавил Бартош, вытирая плечи. Мната что-то промычала в ответ, и не нужно было даже смотреть на неё, чтобы понять: её взгляд прикован к капитану. Раздражение бурлило, грозя в любой момент выплеснуться колкими словами — чем дольше она медлила, тем сильнее становилась эта угроза. Томаш оттолкнулся от окна со скрежетом доспехов и кожи, который больно задел ухо Бартоша. — Ну, вот такие новости. Он справится сам, я провожу тебя вниз, — сказал сотник, сохраняя свой вкрадчивый тон. Хотелось сказать ему, чтобы он прекратил и отослал девку прочь. Томаш не глупец, поэтому решил проводить её сам. Член ныл между ног. Бартош ненавидел решать это самостоятельно, а не с помощью другого мужчины. Он подошёл к двери и задвинул засов, кожа вспыхнула от жара ещё до того, как он сунул руку в штаны. Рыцарь уставился на кровать Томаша и почувствовал, как внутри всё сжалось от желания. Он шагнул к ней, уперся коленом в матрас и осторожно лег, подушка прижалась к лицу. Она пахла шерстью, которой была набита, и пьянящим запахом мужчины, который спал рядом на ней. Бок предупреждающе заныл, но на это было всё равно. Бартош обхватил себя рукой и застонал в подушку, не сдерживаясь. Вдыхал запах Томаша снова и снова. Будь он проклят за то, что заставил его ждать все эти месяцы, и за то, что заставил ждать сейчас. Возбужден ли Томаш под своей броней? Неловко ли он спускается по лестнице с женщиной, с которой провел ночь, в то время как всем сердцем желает быть с другим? Остались ли руки липкими от слюны? Высохли ли они сами — или от стыда он вымыл их дочиста, прежде чем заставить себя вернуться к работе? Бартош кончил со стоном и сильно сжал кулак. Он рухнул на матрас, чтобы отдышаться, ожидая, пока его кожа перестанет гудеть, а сердце вернется в нормальное состояние. Не без боли получилось встать с кровати. Резким движением рыцарь сдернул брэ и отбросил их прочь. Поспешный жест тут же отозвался приступом головокружения. Минуты тянулись, пока мир вокруг наконец не перестал вращаться. И только тогда взгляд скользнул к тазу с остывшей водой. Теперь-то времени на мытьё будет вдоволь. Зубы стучали от прохладной воды. Можно было позвать служанку — попросить принести тёплой, — но после суматошного дня бок пронзала тупая боль, а единственной мечтой оставалось уютно свернуться под тёплым одеялом. Мужчина натянул чистые брэ и шоссы, заново застегнул рубашку. После подошёл к окну, чтобы взглянуть на жизнь снаружи. Внизу раскинулся двор, а на его противоположной стороне темнели конюшни. Взгляд выискивал среди теней белоснежную шубку Гвиневры. Если она вернулась к ним только сегодня утром, то была бы уставшей, голодной и разбитой. Это правильно перенести встречу на завтра — когда оба придут в себя и будут в лучшей форме. Оставалось только забраться в постель. Мысли всё равно крутились вокруг капитана — но сейчас нужно отдохнуть, чтобы не мучиться позже, когда тот вернётся в спальню с какими-нибудь неожиданными намерениями. Бартош уступит сотнику. Без вариантов. К добру или нет — неважно.