Тень Министра

«Есть древняя легенда: когда Боги хотят

наказать человека, они разбивают его душу

на тысячу осколков, а потом заставляют собирать

её заново.

Но осколки никогда не складываются идеально —

между ними всегда остаются

трещины.

Сквозь них может просачиваться

свет, который люди называют

«мудростью».

«Силой».

«Красотой».

Но все почему-то благополучно забывают о том,

что сквозь трещины

может просачиваться

и нечто другое.

Тьма. Горечь. Страх.

Желание, чтобы мир разделил всю боль вместе

с обречённым на эти вечные страдания.

И тогда сломленный становится тем, кто разрушает.

А трещины преобразуются в клеймо, по которому

свои узнают своих.»

С тех показательных казней прошло почти три недели. Гермиона старалась игнорировать факт того, что её жизнь продолжается, когда как тела заключённых теперь гнили в общей яме на окраине Хогсмида. Их даже не удосужились похоронить. Как выяснилось, просто некому было оплакивать. Она думала об этом по ночам — о том, что после смерти некому будет оплакивать и её. Родители не помнят, друзья либо мертвы, либо в бегах, либо смотрят на неё с трибун во время казней с ненавистью во взгляде. Только Беллатрикс. Беллатрикс будет... что? Радоваться? Скучать? Искать новую игрушку? Время текло вязко, как патока, и каждое утро начиналось одинаково: эльфы, платье, завтрак в одиночестве (Беллатрикс появлялась позже, всегда без стука, всегда с кофе в одной руке и кинжалом в другой — для остроты ощущений), бумаги, улыбки, приёмы, бумаги, ужин, Беллатрикс в кресле, Беллатрикс в дверях, Беллатрикс в голове. Бывшая гриффиндорка ловила себя на том, что иногда ищет взглядом силуэт своей мучительницы в толпе. В коридорах. На приёмах. И не потому что желала увидеть — нет. Просто потому что без тяжёлого, наполненного тьмой взгляда, липкого, давящего, ледяного, она начинала чувствовать себя... пусто. Как будто часть декорации исчезла. И до неё остальным просто нет никакого дела. «Ты становишься зависимой, грязнокровка…», — шептал внутренний голос. Но Гермиона пыталась затыкать его. Потому что злилась. Потому что он оказывался прав. Министресса научилась не вздрагивать, когда дверь открывалась без стука. Научилась не замирать, когда тёплое дыхание касалось шеи сзади. Научилась есть, когда Беллатрикс сидела напротив и смотрела в рот — не с интересом, а с каким-то хищным любопытством, словно ожидая, когда та подавится. Девушка теперь умела различать оттенки взгляда, которым награждала её Пожирательница Смерти. Сегодня он был голодным. Вчера — скучающим. Три дня назад — почти нежным. И этот навык начинал сбивать с толку. Что же касается «нежного» взгляда Беллатрикс – он явно был самым страшным. Потому что за ним всегда следовало что-то такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю. Или, наоборот, вознестись — Гермиона до сих пор не могла понять, что именно происходило в подобных случаях. Юная волшебница вновь ощущала страх. Но не тот, который она знала раньше — липкий, парализующий, заставляющий сердце колотиться где-то в горле. Нет, этот напоминал что-то другое. Холодное. Постоянное. Страх, который стал фоном, как дыхание, как биение крови в стенках артерий. Бывшая гриффиндорка боялась Беллатрикс каждой жилкой, каждой секундой своего существования, но это чувство начинало прорастать в ней так глубоко, что постепенно становилось частью её собственной структуры. Её оболочки. Её хромосомных аномалий в частичках генов-ДНК. Гермиона боялась голоса Беллатрикс — низкого, с хрипотцой, который мог быть ласковым за секунду до того, как сорваться на крик. Она боялась её рук — длинных пальцев с идеальным маникюром, которые одинаково изящно держали чайную чашку и острый, кривой кинжал. Девушка опасалась ониксовых глаз — тёмных, бездонных, в которых плескалось безумие, смешанное с чем-то ещё, что не получалось так просто идентифицировать, но от чего внутри всё сжималось ещё сильнее. И, наконец, Министресса поймала себя на тревожности, когда Беллатрикс молчала. Хоть она и вздрагивала каждый раз, когда та говорила, каждый раз замирала, осознавая, что Пожирательница Смерти уходит (и не столько в связи с тем, что была в растерянности от неизвестности, что та делала там, снаружи, и не приведёт ли завтра новый мешочек с «подарком», сколько от того, что её начинало «не хватать»). Боялась, когда приходила (потому что каждый визит Тени мог стать последним, а Грейнджер, как выяснилось, этого явно не хотелось). Гермиона жила в страхе, как рыба живёт в воде. Она перестала замечать его остроту, ведь он был везде. Однажды ночью она поймала себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Ждёт их. Хочет, чтобы дверь открылась. И это было серьёзней всего, что с ней происходило до этого… «Ты пропала, Грейнджер», — сказала она себе тогда. — «Ты окончательно пропала». И уснула под звук шагов, которые так и не раздались.

***

Но следом наступил ещё один идентичный день, такой же как и те, что следовали до него: Гермиона сидела в кабинете, просматривая очередной указ — на этот раз о принудительной регистрации всех полукровок в Лондоне. Перо скрипело по пергаменту, чернила ложились ровными строчками, и она почти не вчитывалась в то, что подписывает. Потому что если начать анализировать — можно наделать кучу ошибок или сойти с ума. Но иногда, ненароком, строчки запоминались сами собой. Всплывали по ночам, мельтеша сотней имён перед глазами. Женщины, дети, старики — все те, кого она отправила в Азкабан своей подписью. Они смотрели на неё из темноты и молчали. Но Гермиона научилась не смотреть в ответ в глаза призракам, но у медали, как все знают, две стороны - теперь ей стало намного сложнее вглядываться в зрачки живых созданий. Беллатрикс сидела в своём кресле — том самом, напротив, — и чистила ногти кинжалом. Она делала это каждый день в одно и то же время, и Гермиона давно перестала обращать на это внимание. Почти. «Почти» — потому что сегодня лезвие двигалось быстрее. Беллатрикс была возбуждена. Гермиона чувствовала это кожей. — Ты сегодня какая-то тихая, — сказала Беллатрикс, не поднимая головы. — Даже тише, чем обычно. Заболела? — Нет, — ответила Гермиона, не отрываясь от бумаг. — Врёшь. Гермиона подняла глаза. Беллатрикс смотрела на неё в упор, кинжал замер в руке. — Я не вру, — сказала Гермиона ровно. — Я здорова. — Я не про это, — Тень Министра откинулась в кресле, покручивая ножик между пальцами. — Я про то, что ты всё время врёшь. Улыбаешься, когда хочешь плакать. Киваешь, когда хочешь закричать. Говоришь «да», когда внутри тебя всё орёт «нет». Ты вся — одна сплошная ложь, грязнокровка. Гермиона молчала. Что она могла сказать? Беллатрикс была права. — Знаешь, что самое забавное? — продолжила Лестрейндж, поднявшись со своего излюбленного места и медленно обходя стол. — Я чувствую это. Каждую твою эмоцию. Каждую фальшивую улыбку. Каждый приступ страха, когда вхожу в комнату. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. — Что? — только и смогла выдохнуть она. Беллатрикс усмехнулась. Она остановилась за спиной своей протеже, и та почувствовала знакомое прикосновение — ладонь, отводящая волосы и открывающая вид на шею. Но на этот раз что-то было по-другому. Пальцы Беллатрикс скользнули по застёжке воротника, и через секунду Гермиона почувствовала холод металла на коже. — Не дёргайся, — приказала ей Пожирательница Смерти. – Иначе я могу ненароком увлечься. Гермиона замерла. Она чувствовала, как тонкая цепочка ложится на шею, как маленькая тяжёлая подвеска касается ключицы. Металл был ледяным, почти обжигающим. — Что это? — спросила юная волшебница, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Подарок, — Беллатрикс застегнула застёжку и выпрямилась. Гермиона видела её отражение в матовом стекле шкафа — высокая, тёмная, с горящими глазами. — От Лорда. Через меня. Гермиона поднесла руку к шее. Подвеска была маленькой, размером с ноготь, в форме капли. Тёплая? Нет, холодная. Но под пальцами она пульсировала, как живая. — Что она делает? — поинтересовалась Грейнджер. Беллатрикс обошла кресло и встала напротив девушки, опираясь бедром о стол. Она смотрела на Гермиону сверху вниз с выражением, которое бывшая гриффиндорка могла расценить только как «не задавай мне глупых вопросов, иначе – прихлопну, как муху» — только со смесью торжества, любопытства и чего-то ещё, тёмного и опасного. — Он связывает нас, — подмигнула ей ведьма. — Теперь я чувствую всё, что чувствуешь ты. Каждую твою эмоцию. Каждую мысль, если она достаточно громкая. Каждую каплю страха, вспышку ненависти. Каждую секунду отчаяния. Женщина наклонилась ближе, и Гермиона увидела в глазах Лестрейндж пляшущие огоньки безумия. — Лорд считает, что так ты быстрее научишься контролировать свои эмоции. А я... — она сделала паузу, и её улыбка стала шире, — я просто хочу знать, что творится у тебя в голове. Всегда. Гермиона смотрела на свою мучительницу и чувствовала, как мир сужается до размеров этой маленькой комнаты. До размера той самой драгоценной капли на шее. — Зачем? — спросила девушка евшим голосом. — Затем, что Лорд тебе не доверяет, — пожала плечами Беллатрикс. — А я - его глаза и уши. Теперь буквально. Ведьма поддалась ещё чуть ближе, отчего Гермиона тут же вжалась в спинку кресла. Беллатрикс смотрела на неё в упор, улыбаясь уголками губ. — Проверим этот амулет на практике? — прошептала Лестрейндж с каким-то безумным предвкушением. Гермиона не успела спросить, как именно нужно было его проверить. Беллатрикс выпрямилась, достала палочку и направила её на свою собеседницу. — Может быть попробуем другие спос.. — выдохнула Гермиона, но было поздно. — Круцио! Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение, что воздух вокруг сгустился, стал плотным, как вода. А потом — огонь. Он вспыхнул одновременно в каждой клетке, в каждом нерве, в каждом сантиметре кожи. Министресса закричала — не сдерживаясь, не пытаясь казаться сильной, просто потому что этот инстинкт был единственным способом не умереть от разъедающей изнутри боли. Девушка распознала эхо своего крика — высокий, тонкий, почти нечеловеческий вибрато. И сквозь этот звук, сквозь огонь, сквозь ад, внезапно услышала другое — вздох. Тихий, почти неуловимый. Вздох Беллатрикс. Этот звук... Гермиона слышала его раньше. В Малфой-мэноре, когда Беллатрикс пытала её. Тогда она думала, что это нота удовольствия от наблюдаемой чужой боли. Но теперь она поняла: это звук удовлетворения. Глубокого, почти сексуального. Как будто Беллатрикс кормили чем-то, чего она была лишена многие-многие годы. Гермиона упала с кресла на пол, скручиваясь в позу эмбриона. Всё тело горело, рвалось, плавилось. Она слышала собственные всхлипы как будто со стороны — тонкие, животные, нечеловеческие. И вдруг всё прекратилось. Она продолжала лежать на каменном полу, ловя ртом воздух. Слёзы смешались с кровью на губах и, кажется, девушка даже успела прикусить язык. Всё тело дрожало мелкой противной дрожью. — Встань, — сказал голос сверху. Гермиона не могла пошевелиться. Она вообще не была уверена, что у неё есть тело. Казалось, оно осталось где-то там, в огне. — Я сказала: встань. Рука — сильная, жёсткая — схватила её за шиворот и поставила на ноги. Гермиона повисла на чужом предплечье, как тряпичная кукла, не в силах стоять самостоятельно. Ноги подкашивались, колени дрожали, перед глазами всё плыло. Беллатрикс держала её и смотрела. Не с торжеством — с каким-то странным, почти научным интересом. — Любопытно, — сказала она задумчиво. — Твоя боль... она приходит ко мне эхом. Не так остро, как к тебе, но... ощутимо. Я чувствую, как тебя рвёт на части. Необычный эффект. Лестрейндж прижала свободную ладонь к своей груди — туда, где под платьем билось её собственное сердце. Глаза её расширились, зрачки пульсировали. — Я чувствую это, — прошептала она, и в её голосе впервые не было насмешки. Только удивление. Чистое, почти детское. — Твой страх. Он... такой вкусный. «Вкусный». Гермиона содрогнулась. Её страх — еда. Её боль — напиток. Она была не просто игрушкой. Она была источником питания. Гермиона попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. — Молчи, — Беллатрикс отпустила её, и Гермиона снова сползла на пол, потому что ноги отказали окончательно. — Сиди. Отдыхай. У тебя пятнадцать минут, потом вернёшься к работе. Тень Министра вернулась в своё кресло, села, закинув ногу на ногу, и снова принялась чистить ногти, как будто ничего не произошло. Но Гермиона видела, как дрожит её рука. Впервые. Беллатрикс Лестрейндж, главная последовательница воли Тёмного Лорда, палач и убийца, дрожала. Потому что чувствовала чужую боль. И это... ей нравилось. Дрожь не проходила. Беллатрикс смотрела на свою руку так, будто видела её впервые. Потом перевела взгляд на Гермиону. В её глазах было что-то похожее на испуг. «Это слишком, — казалось, говорили они. — Восхитительно, чтобы быть просто правдой.». Министресса же сидела на полу, прислонившись спиной к ножке стола, и смотрела на свою мучительницу. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь пелену ужаса смотрела на Беллатрикс и видела то, чего не замечала раньше. Тёмная ведьма была не просто жестокой. Она была голодной. В её глазах плескалось что-то такое тёмное и разрушительное, чему Гермиона не могла подобрать названия. Это было похоже на жажду. На зуд, который нельзя прекратить, потому что он идёт изнутри, из головы. На зависимость, которая только что нашла новый источник истязаний. — Ты... — начала Гермиона и закашлялась. Беллатрикс подняла глаза. — Я — что? — Ты... получаешь удовольствие? — прохрипела Гермиона. — От этого? Беллатрикс смотрела на неё долгую минуту. Потом улыбнулась — медленно, страшно, обнажая зубы. — Ты даже не представляешь, куколка, — сказала она тихо. — Тебе просто не понять, что сейчас творится у меня в голове. И, клянусь магией, тебе лучше никогда об этом не знать. Женщина снова поднесла руку к своей груди — туда, где билось сердце. И закрыла глаза. На секунду — всего на секунду — её лицо стало безмятежным. Почти счастливым. — Твой страх, — прошептала она. — Он теперь со мной. Всегда. — А ты не боишься, — вдруг сказала Гермиона, и в её голосе прорезалось что-то новое. Не вызов. Не страх. Любопытство. — Что это изменит тебя? Что ты станешь зависимой от моих эмоций? Что без них тебе будет... пусто? Беллатрикс открыла глаза. В них плескалось что-то опасное. — Ты думаешь, я сейчас затрясусь от экстаза в осознании этой никчёмной мелочи, грязнокровка? — переспросила она. — Я живу в пустоте больше пятнадцати лет. С тех пор как вернулась из Азкабана. Там, внутри, — она постучала себя по груди длинным ногтем, — нет ничего. Ни счастья, ни горя, ни надежды. Только злость. И голод. А теперь... теперь у меня есть ты. «Есть ты». Не «есть твой страх». Не «есть твоя боль». А «ты». Гермиона зацепилась за это слово, как за соломинку. И тут же утонула. Гермиона сглотнула. — Я не хочу быть твоим... источником. — А тебя никто и не спрашивает, — отрезала Беллатрикс. — Ты уже им стала. И знаешь, что самое забавное? — она наклонилась вперёд, и её голос понизился до шёпота. — Ты тоже начинаешь зависеть от этого. Я чувствую. Каждый раз, когда я ухожу, ты прислушиваешься к шагам. Ждёшь. Боишься — но ждёшь. Потому что без меня ты — никто. Просто кукла, которая подписывает бумаги. А со мной... со мной ты хотя бы чувствуешь, что жива. — Это неправда, — прошептала Гермиона. — Правда, — Беллатрикс откинулась в кресле, довольно улыбаясь. — И ты это знаешь. Твоё сердце только что пропустило удар, когда я сказала это. Я слышала. Гермиона резко схватила подвеску и ощутила, как та начала пульсировать в такт бешеному сердцебиению своей провозглашённой хозяйки. — Что ты теперь будешь делать с этой информацией? — спросила девушка тихо. — Играть со мной, как кошка с мышью? Беллатрикс задумалась. По-настоящему, глядя куда-то в сторону. — Знаешь, — сказала она наконец, — с грызунами скучно. Они либо убегают, либо умирают. А ты...не животное. Человек, только с большой буквы. Другая. Не похожая на остальных. Ты смотришь на меня так, будто я не чудовище. Будто во мне есть что-то, что можно... спасти. — Я так не думаю, — быстро сказала Гермиона. — Врёшь, — протянула Беллатрикс, закатив глаза. — И это то, что меня в тебе держит. Ты единственная, кто смотрит на меня и видит не маску. Видит то, что под ней. Даже если сама этого не хочешь. Она встала, подошла к Гермионе и протянула руку. Не приказ — предложение. — Вставай, — сказала она другим тоном. Не приказным. Почти... мягким. — Хватит валяться на полу, как побитая собака. Ты Министр Магической Британии или на полке в секонд-хенде себя нашла? Веди себя подобающе должности. Не распускай нюни. Гермиона посмотрела на протянутую ладонь. Тонкие пальцы, идеальный маникюр, лёгкая дрожь, которая всё ещё не прошла. Рука, которая только что причинила ей невыносимую боль. И которая сейчас предлагала помощь. И она вложила в неё свою. Беллатрикс помогла ей подняться, но не отпустила сразу. Задержала ладонь девушки в своей на секунду дольше, чем нужно. И Гермиона почувствовала, как подвеска на шее пульсирует в такт их общему сердцебиению. — Вот видишь, — тихо сказала Беллатрикс. — Уже не так страшно, да? Грейнджер не ответила. Она смотрела в глаза напротив и видела там не безумие. Не голод. Не жажду. А что-то другое. Что-то, к чему не была готова. — Садись, — Беллатрикс кивнула на кресло. — Работай. Я буду здесь. Гермиона села. Взяла перо. Посмотрела на бумаги. — Беллатрикс, — сказала она, не оборачиваясь. — М? — Ты права. Я прислушиваюсь к шагам по ночам. Тишина. — И это самое… комичное, что со мной случилось. Беллатрикс молчала долго. Потом Гермиона услышала тихий смех — не каркающий, не безумный, а почти... человеческий. — Мы обе пропащие, львица, — сказала Беллатрикс. — Но вместе нам хотя бы не скучно. «Вместе». Гермиона впервые услышала это слово от неё. Не «я и ты», не «моя игрушка», не «грязнокровка». Вместе. Девушка осознавала, что пятнадцать минут уже давно прошли, но Беллатрикс не напоминала ей о работе. Она просто сидела в своём кресле и смотрела. Не как на игрушку. Как на... равную? «Мы обе пропащие», — сказала она. И Гермиона вдруг поняла, что это, возможно, самые честные слова, которые она слышала за последние полгода. Вечность больше не казалась такой одинокой. Она всё ещё была вечностью. Но теперь в ней было два сердца, бьющихся в такт.

***

Бессонница снова выкручивала кости и обгладывала нервы - Гермиона не могла заставить себя заснуть. Порой ей удавалось проваливаться в тягучую дурноту, похожую на обморок, но всё равно потом она вздрагивала от каждого изданного в коридоре шороха. Девушка снова лежала в постели, по кругу считая трещины на потолке, пытаясь не думать о том, что случилось днём, когда дверь резко открылась. Изданный звук не вызвал удивления или должного «эффекта неожиданности» — она узнала манеру врываться в свои покои без спроса, казалось, из тысячи. Как узнают шаги любимого (палача) за несколько секунд до его возвращения. Когда эти два сравнения перестали быть разными понятиями, Гермиона не заметила. «Когда начинаешь ждать шаги того, кого боишься больше всего на свете - это и есть момент твоего падения», — подумала она. — «Или взлёта. Я уже не различаю». Беллатрикс вошла без стука — как всегда. Но на этот раз она была не в ночной рубашке, а в мантии. Волосы растрёпаны, глаза горели, на губах блестела кровь. И явно не её. Не просто кровь — Гермиона видела такие разводы раньше, в Малфой-Мэноре. Кровь, которая успела подсохнуть, но не до конца, потому что её обладательница всё время облизывала губы, смакуя. Кровь как помада. Кровь как наркотик. Как приглашение. «Смотри, что я сделала. Смотри и запоминай, что ты тоже — часть всего этого хаоса». «Она пришла ко мне сразу после убийства, — подумала Гермиона, вглядываясь в мрак. — Не смывая следы своего греха. Не пытаясь прийти в себя в одиночестве. Сразу пришла ко мне». «Почему? — спросила она себя. — Потому что только я приму её любой? Или потому что я — единственная, перед кем ей не нужно притворяться?» Гермиона села на кровати, натягивая одеяло до подбородка. Сердце заколотилось так сильно, что, наверное, Беллатрикс чувствовала это через амулет. И она действительно чувствовала. И улыбалась. — Не спишь, — сказала Беллатрикс. Голос у неё был странный — возбуждённый, ломкий, как у героинщика, находящегося под кайфом. Зрачки расширены, ноздри трепещут, пальцы дрожат. Она была на взводе — на том самом пике, после которого следует либо спад, либо ещё один виток. — Что случилось? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ничего, — Беллатрикс подошла к кровати и села на край, лицом к Гермионе. — Просто... развлекалась. Ведьма сказала это так, будто речь шла о выпитом бокале вина. О прогулке в парке. О чём-то обыденном, не стоящем внимания. Грейнджер была не в силах отвести взгляд от запёкшейся крови на чужих губах и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты убила кого-то, — сказала она. Это был не вопрос. — Не убила, — покачала головой Беллатрикс и улыбнулась, отчего корочка на губах пошла трещинами. Красными линиями на бледной коже, как карта её безумия. — Я его пытала. Долго. Красиво. Он кричал так, что стены дрожали. И знаешь, что самое весёлое? Гермиона не отвечала. Она не могла. — А то, что я делала это и чувствовала тебя. — Беллатрикс наклонилась ближе, и Гермиона вжалась в подушки. — Этот амулет - просто потрясающая штука. Потому что каждый раз, когда я втыкала нож, каждый раз, когда это замухрёныш выл от боли, я чувствовала, как ты сжимаешься где-то здесь, в пределах своей спальни. Твой страх делал всё это... острее. Слаще. Ярче... Ты даже не представляешь, грязнокровка, какой кайф — резать человека и знать, что где-то там, далеко моя любимая игрушка вздрагивает в такт каждому его крику. Вы двое словно танцевали для меня в этот момент. Я в восторге. Гермиона смотрела на свою Тень и не верила. Не могла переварить, что такое действительно было возможно. Что можно убивать и наслаждаться не только самим процессом, но и страхом того, кто находится за много-много миль от тебя. «А может даже ближе», — сокрушительное осознание накрыло Министрессу, как снежная лавина. — «Может быть она всё это время находилась в соседней комнате. А этот чёртов амулет транслировал ей каждую мою эмоцию… Даже те, что я сама в себе ненавижу. Даже те, что я так старательно скрываю от самой себя.». — Ты чудовище, — прошептала Грейнджер, не узнавая собственного голоса. Слова вырвались сами. Она не хотела произносить этого вслух. Эта фраза просто выплеснулась наружу, как желчь, как крик, как всё то, что копилось внутри все эти года. Беллатрикс замерла. Её глаза расширились, но потом так же резко сузились. Улыбка исчезла. Лицо стало жёстким, каменным. — Что ты сказала? Гермиона поняла, что совершила величайшую ошибку в истории. Критическую, смертельную оплошность. Она открыла рот, чтобы извиниться, чтобы забрать слова обратно, но Беллатрикс уже вскочила с кровати. — Чудовище?.. — переспросила Пожирательница Смерти, и в её голосе звенела сталь. — Я — чудовище? Я, которая каждый день таскается за тобой, как привязанная? Я, которая следит, чтобы ты не сдохла раньше времени? Я, которая... Она не договорила. Она схватила подсвечник с тумбочки и швырнула его в стену. Металл грохнул, свечи покатились по полу. Одна из них упала на ковёр, и Гермиона машинально подумала: сейчас случится пожар. Хорошо бы. Пусть всё сгорит. — Ты не имеешь права! — закричала Беллатрикс. — Ты, пустокровная подстилка властьимущих, не имеешь права называть меня чудовищем! Ты не знаешь, что такое настоящие монстры! Ты не видела того, что переживала я! Ты не сидела в Азкабане, не чувствовала, как дементоры высасывают из тебя всё, пока ты не становишься пустой оболочкой! Ты не... Она задыхалась. Слова вылетали из неё, как пули, как осколки, как та кровь, что ещё не высохла на её губах. Гермиона смотрела на неё и видела то, чего не замечала раньше — под безумием, под жестокостью, под маской безжалостной убийцы билась насмерть перепуганная женщина. «Она не злится, — поняла Гермиона. — Она защищается. От меня. От правды. От себя самой…». — Ты не знаешь, каково это — вернуться и понять, что внутри ничего нет, — продолжала Беллатрикс, уже тише, но не менее страшно. — Дементоры забрали всё. Радость. Грусть. Надежду. Способность чувствовать что-то, кроме голода и злости. А потом... потом я встретила тебя. Лестрейндж замолчала так же резко, как начала. Стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на Гермиону. «Потом я встретила тебя». Гермиона прокрутила эти слова в голове. Не «потом Лорд дал мне задание». Не «потом мне поступил приказ». Встретила. Как равного. Как судьбу. «Ты дала мне чувствовать, — услышала девушка то, что не было сказано. — Ты заполнила пустоту. Своим страхом, своей болью, этой глупой, слепой верой в лучшее. И я ненавижу тебя за это. Ведь теперь не могу без этого жить». Гермиона сжалась в комок у изголовья кровати, закрывая голову руками. Она ждала удара. Ждала Круциатуса. Ждала чего угодно. Но Беллатрикс не двигалась. Тёмная ведьма всё так же продолжала стоять и смотреть. И вдруг Гермиона почувствовала это — через амулет, через эту проклятую штуку на шее — волну чего-то чужого. Не боли. Не гнева. Чего-то другого, чего она не могла определить. Страх. Настоящий, ледяной страх — не за себя, а за то, что она только что наговорила. За то, что показала слишком много. За то, что теперь Гермиона знает. Растерянность? Беспомощность? Одиночество? Всё сразу. И ещё что-то, чему нет названия. Что-то, похожее на мольбу. «Не смотри на меня так. Не жалей меня. Не смей меня жалеть. Если ты меня пожалеешь, я рассыплюсь. Но я не могу себе этого позволить. Я не слабачка!». «Ты не слабачка, — подытожила про себя Гермиона. — Но ты уже рассыпаешься. Я это чувствую». На короткий миг Гермиона увидела Беллатрикс другой. Не чудовищем. Не палачом. А просто женщиной, которая стояла посреди чужой спальни и не знала, что делать со своим собственным безумием. Которая только что призналась в том, чего не говорила никому и никогда. Которая ненавидела себя за эту слабость. И которая сейчас ждала приговора. Не от Лорда. От неё. От грязнокровки, которую сама же и мучила. «Что ты сделаешь? — спрашивали глаза Беллатрикс. — Ударишь? Оттолкнёшь? Рассмеёшься? Что ты сделаешь со мной?» А потом маска вернулась. Лестрейндж усмехнулась — криво, зло — и поправила мантию. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, размазывая кровь по щеке. Теперь она была не вампиром, не хищником — просто человеком, который пытается собрать себя по кусочкам. — Спи, грязнокровка, — сказала она ровно. — Завтра трудный день. Голос сел. Слова прозвучали хрипло, почти беззащитно. Беллатрикс кашлянула, прочищая горло, и это движение было таким живым, таким обыденным, что Гермиона на секунду забыла, кто перед ней. «Она просто устала, — подумала Гермиона. — Чудовищно, неоспоримо сильно утомилась в этих шахматных партиях и вечном бегстве от себя самой. Как и я». Пожирательница Смерти вышла, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Но перед тем как щёлкнул замок, Гермиона услышала то, что не предназначалось для её ушей. Тихий, сдавленный всхлип. Не показалось. И этот звук был страшнее любого непозволительного заклинания, брошенного кем-то в спину. Грейнджер долго сидела в кровати, прижимая колени к груди, и смотрела на дверь. Амулет на шее пульсировал, передавая ей эхо чужих эмоций — сбивчивых, тёмных, противоречивых. Она чувствовала, как Беллатрикс идёт по коридору. Как останавливается у своей двери. Как прислоняется лбом к косяку и стоит так минуту, две, три. Как её сердце колотится в том же ритме, что и у Гермионы. Она чувствовала, как её Тень пытается дышать ровно, но не получается. Как слёзы текут по щекам, смешиваясь с чужой кровью. Как она ненавидит себя за каждую секунду этой слабости. Бывшая гриффиндорка чувствовала, как Беллатрикс плачет. Беззвучно, яростно, ненавидя себя за каждую слезу. И вдруг поток эмоций оборвался. Резко, будто кто-то захлопнул дверь. Ярая последовательница тёмного Лорда взяла себя в руки. Вытерла лицо. Выпрямилась. И ушла в свою комнату, оставив после себя только тишину. Но Гермиона всё ещё ловила отголоски. Не эмоций — пустоты. Той самой, о которой говорила Беллатрикс. Абсолютной, ледяной, зияющей пропасти внутри человека, который только что разревелся у неё за дверью. И впервые за всё время Грейнджер подумала: а что, если она не одна в этом аду? Что, если Тёмная ведьма — не палач, а такой же узник, только в другой камере? Что, если их камеры теперь соединены этой цепочкой на шее? Гермиона боялась Беллатрикс. Но впервые за всё время поняла, что Тень, возможно, боится себя не меньше. И что этот страх — единственное, что у них теперь общее. Они были связаны. Не амулетом. Не приказом Лорда. А этим общим ужасом перед тем, кем они становятся. Перед тем, что они чувствуют друг к другу. Перед тем, что это никогда не кончится. И можно ли перестать быть жертвой, не став палачом? Ответа не было. Был только амулет. Только два сердца, бьющихся в такт. Только тишина, в которой тонули чужие слёзы. И вопрос, который Гермиона не решалась задать вслух: если она чувствует пустоту Беллатрикс, значит ли это, что та чувствует её душевную боль в ответ? Все эти недели, все эти ночи, все эти мгновения, когда Грейнджер ненавидела себя не меньше? Амулет пульсировал в такт второму сердцу. Где-то за стеной Беллатрикс прижала руку к груди — туда, где под мантией билось сердце, и замерла. Она тоже чувствовала. И тоже слышала. И впервые за долгое время Гермиона уснула не от истощения, а потому что почувствовала: она не одна. Даже в этом аду.

***

Утро началось с тишины. Гермиона проснулась чуть позже обычного и поняла, что её никто не будил. Обычно в семь приходили эльфы с завтраком и ворохом платьев на выбор. В половине восьмого заглядывала Беллатрикс — просто постоять в дверях, посмотреть, усмехнуться и уйти. К восьми начинался завтрак и Лестрейндж, как настоящая хозяйка положения, уже сидела на своём кресле-троне в малой столовой, гипнотизируя Гермиону взглядом поверх чашки с кофе. Но сегодня ничего такого не происходило. Девушку встретила абсолютная, звенящая тишина. Такая, от которой закладывает уши. Такая, в которой слышно собственное сердце — и пустоту там, где обычно бьётся второе. Грейнджер не сразу поняла, что прислушивается не к шагам в коридоре, а к себе. К тому месту под ключицей, где металл дышал синхронно её собственному пульсу. Сейчас же подвеска молчала. Она провела пальцами по цепочке — тонкой и холодной – и невольно задалась вопросом можно ли вообще её было снять? До этого момента ей даже не приходило в голову пробовать. Но сейчас страх, что это будет явно не самое приятное ощущение остановил на половине действия. Да и мало ли Беллатрикс тоже пострадает... Гермиона лежала в кровати, глядя в потолок, и пыталась разобрать в тишине хоть какой-то намёк на чужое присутствие. Однако это состояние полного вакуума было слишком непривычным и пугающим, потому что тишина в этом месте означала только одно: что-то случилось. «Почему она до сих пор не пришла? С ней всё в порядке?», — подумала Гермиона и испугалась собственной мысли. С каких пор её вообще волнует, что могло случиться с Беллатрикс? В какой момент отсутствие этой женщины стало поводом для беспокойства? «В тот момент, когда начала ждать её шагов по ночам», — ответил внутренний голос. — «Когда перестала вздрагивать от её прикосновений. Когда...» Гермиона сразу же заткнула этот поток сознания. Потому что не хотела узнать ответ прямо сейчас. Девушка осторожно прикоснулась к амулету. Металл был тёплым — нагрелся от тела за ночь. Под пальцами чувствовалась лёгкая пульсация второго сердца. Гермиона закрыла глаза и попыталась понять, что она транслирует. Но на ум не приходило ничего. Лишь пустота и ровный фон, похожий на белый шум. «Как звук крови в ушах при давлении, — подумала она. — Как эхо в пустой комнате. Как...» Как затишье перед бурей. Беллатрикс либо спала, либо была слишком далеко, а может просто блокировала связь. Гермиона не знала, что хуже. Она поймала себя на том, что уже мысленно перебирает варианты. «Может, она ранена? Может, Лорд наказал её за что-то? Может, она просто устала от всего этого и ушла, оставив меня одну?» Последняя мысль оказалась самой болезненной. Министресса поняла, что уже несколько минут вслушивается в коридор. Всхлипы половиц. Далёкие шаги. Тишину. Ждёт. Надеется. Волнуется. «Ты пропала, Грейнджер, — сказала она себе. — Ты окончательно пропала». Ближе к девяти всё-таки пришли эльфы. Молча, как всегда. Одели. Причесали. Подали завтрак, от которого кусок в горло не лез. Гермиона заставила себя съесть тост — если она упадёт в голодный обморок посреди очередной казни, это будет слишком унизительно даже для неё. «И Беллатрикс будет надо мной смеяться», — подумала она. — «Если она вообще появится». В половине десятого Грейнджер всё же рискнула спуститься в малую столовую и начать поиски оттуда. Но было пусто. В первый раз за месяц она пила кофе совершенно одна. Стол был накрыт на двоих — как всегда. Две чашки, две тарелки, две салфетки. Кофейник на двоих. Сахарница на двоих. Гермиона смотрела на пустое место напротив и чувствовала себя так, будто у неё вырвали часть внутренностей. Она попыталась представить, что будет, если Беллатрикс действительно исчезнет. Если её убьют или она уйдёт. Останется ли Гермиона одна в этом кабинете, с этими бумагами, с этими казнями, с этой пустотой внутри? Или, может быть, она наконец-то вздохнёт свободно? Она не знала ответа. И это пугало больше всего. Девушка машинально потянулась к кофейнику, чтобы налить себе, и замерла. Рука сама хотела налить и во вторую чашку. Привычка, которая уже въелась в подкорку сознания. Кофе стремительно остывал. Булочки черствели. А Беллатрикс всё не было. «Может она просто не хочет тебя больше видеть? — подливал масло в огонь внутренний голос. — Ты ей наскучила. Теперь она просто ищет новую игрушку. Или уже нашла. А ты осталась с этим амулетом и своей тоской один на один. Смирись.». Гермиона сжала чашку так, что побелели костяшки. Амулет пульсировал ровно. Белый шум. Ничего. — Где она? — спросила Гермиона у эльфа, который убирал со стола. Существо подняло на неё огромные, голубые глаза, затряслось и исчезло с хлопком. Гермиона вздохнула. Ладно. Сама разберётся. «Или не разберусь. Просто сойду с ума в этой тишине». Она медленно поднялась из-за стола, чувствуя, как каждое движение даётся с трудом. Будто гравитация вдруг стала сильнее. Будто внутри неё поселилась тяжесть, которой не было раньше. Поддавшись горькому унынию, девушка направилась в свой кабинет. В котором её уже ждала Беллатрикс. Гермиона замерла в дверях, потому что сердце сначала упало куда-то в желудок, а потом подскочило к горлу. Жива. Здесь. Не бросила! «Не бросила!», — повторила она про себя. — «Боги, я думаю о ней как о чём-то необходимом. Как о воздухе…». «Как о воздухе? — эхом отозвалось в голове. — Когда ты в последний раз думала о ком-то в таком ключе?» Ответа не было. Потому что такого никогда не случалось. Тёмная ведьма сидела в своём кресле — том самом, напротив министерского, — но выглядела так, будто не спала несколько суток. Волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги, на щеке — засохшая кровь. Не её. Гермиона уже научилась различать. Мантия расстёгнута, под ней — простая рубашка, мятая, с пятнами. На коленях — кинжал. Тот самый, которым она обычно чистила ногти. Лезвие в крови. В засохшей. Старой. Значит, она здесь давно. Сидит и смотрит в стену уже несколько часов. Гермиона вдруг подумала: «Сколько же времени ты провела здесь, пока я искала тебя по всем доступным мне местам? Неужели провела здесь всю ночь? Или пришла на рассвете и просто ждала… меня?» Беллатрикс смотрела прямо перед собой, не мигая. Когда Гермиона вошла, она даже не повернула головы. — Ты здесь, — сказала Гермиона. Глупо, но эти слова вырвались сами. Как вздох облегчения. Как молитва, которую не ожидала услышать. Слишком очевидно. Наверное неуместно. Беллатрикс молчала. Гермиона помедлила в дверях, не зная, что делать. Подойти? Сесть за стол и делать вид, что всё нормально? Убежать? «Убежать, — подсказал инстинкт самосохранения. — У неё в руках нож, она не спала, она в крови — беги, пока можешь!». Но ноги не слушались. Они не хотели бежать. Они хотели подойти ближе. «Она не опасна, —повторяла сама себе волшебница. — Беллатрикс по-своему хорошая. Но сейчас она просто... опустошена.». «По-своему хорошая, — усмехнулась бывшая гриффиндорка про себя. — Ты оправдываешь убийцу. Поздравляю, Грейнджер, ты достигла дна». Страх был здесь, как всегда. Холодный, привычный, почти уютный. Но сегодня к нему примешивалось что-то ещё. Любопытство? Беспокойство? Гермиона запретила себе думать об этом. «Ты волнуешься за неё, — сказал внутренний голос. — Ты, грязнокровка, волнуешься за Беллатрикс Лестрейндж. Поздравляю, ты официально сошла с ума». «Да, — согласилась Гермиона. — Сошла. И, кажется, мне это нравится». Она прошла к столу, села в своё кресло, разложила бумаги. Взяла перо. Обмакнула в чернила. Руки дрожали. — Ты чувствуешь? — спросила Беллатрикс внезапно. Голос хриплый, севший, будто она кричала всю ночь. Гермиона замерла. — Что? — Меня. Через амулет. Ты чувствуешь, что сейчас со мной происходит? Гермиона прислушалась к себе. Амулет пульсировал ровно, без всплесков. Белый шум. — Ничего, — сказала она осторожно. — Только... фон. «Только пустоту. Только тишину. Только то, что ты оставила после себя, когда ушла вчера ночью». Беллатрикс усмехнулась. Коротко, без веселья. — Хорошо. Значит, работает только в одну сторону. Лорд не дурак. Она замолчала. Гермиона ждала. — Я так и не убила его, — вдруг сказала Лестрейндж. — Того, вчерашнего. Долго пытала, а потом. Его добили Сивый и Яксли. Он умер только под утро. Гермиона представила это. Ночь. Подвал. Крики. И Беллатрикс, которая работает, как на конвейере, потому что это её работа. Потому что она не может иначе. Потому что если она остановится, ей придётся думать. А думать — значит чувствовать. А чувствовать — значит сходить с ума. Но при этом она впервые не довела дело до конца. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила бывшая гриффиндорка. Беллатрикс повернула голову и посмотрела на неё. Взгляд тяжёлый, мутный, с красными прожилками в белках глаз. — А ты как думаешь? — Не знаю. — Затем, что я хочу, чтобы ты знала. Затем, что каждый раз, когда я это делаю, я чувствую твой страх. Он льётся через эту штуку, и он... — Беллатрикс запнулась, подбирая слово. — Он делает ощущения острее. Ярче. Лучше. А потом... Взывает к совести... Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. — Ты используешь меня, — сказала она тихо. — Как наркотик. Беллатрикс моргнула. Потом улыбнулась — медленно, страшно, узнаваемо. — Умничка. Дошло наконец. «И тебе это несомненно нравится, — подумала Гермиона. — Не только ломать. Не только пытать. Тебе нравится, что я это знаю. Тебе по душе представлять меня соучастницей своих преступлений…». «Будто я — продолжение тебя». «Будто мы — одно целое, — добавила Министресса мысленно. — Будто этот амулет не просто передаёт эмоции, а сращивает нас. Клетка за клеткой. Мысль за мыслью». Тёмная ведьма поднялась со своего кресла, и Гермиона слегка напряглась. Но Беллатрикс не подошла к ней. Она встала у окна, облокотившись спиной о стену и смотрела на серое, зимнее небо. — Ты даже не представляешь, каково это — чувствовать чужой страх, — изрекла ведьма задумчиво. — Не просто видеть. Слышать. Осязать... Чувствовать кожей, нервами, каждой клеткой. Когда я пытаю кого-то, я чувствую его боль. Это приятно, да. Но это... привычно. А твой страх — он другой. Он чистый. Ты боишься не за себя. Ты страдаешь за всех сразу. За своих друзей, за тех, кого уже нет, за тех, кто ещё может выжить. Твой страх — он как дистиллированный ужас. Без примесей. «Она говорит о моей уязвимости, как о винном напитке, — подумала Гермиона. — Как о редком сорте, который нужно смаковать». — И знаешь, что самое смешное? — Беллатрикс обернулась. В её глазах плясали безумные огни. — Ты боишься меня. Больше всего на свете. Но при этом ты единственная, кто смотрит на меня и видит не только чудовище. Я чувствую это. Иногда. Маленькими крупицами твои мысли просачиваются в моё сознание. Ты смотришь и видишь... что-то ещё. — Я не... — Не ври, — оборвала Тень. — Я чувствую. Помнишь вчерашнюю ночь? Когда я кричала на тебя? Ты испугалась, да. Но потом, на секунду, ты посмотрела на меня по-другому. И я это не только заметила, но и успела ощутить. Гермиона вспомнила. Тот момент, когда Беллатрикс стояла посреди комнаты, запутавшаяся и потерянная, и казалась не чудовищем, а просто сломанной женщиной. «Я не должна была этого видеть, — подумала она. — Мне нельзя было этого чувствовать». «Но это уже произошло, — возразила она себе. — И теперь весь этот грех во мне. И никуда не денется». — Это ничего не значит, — отрезала Гермиона. — Опять ложь, — Тёмная ведьма оттолкнулась от стены и подошла ближе. Остановилась в шаге от стола. — Ты не понимаешь, куколка. Я столько лет не чувствовала ничего, кроме ненависти и голода. А теперь я чувствую тебя. Каждый день. Каждую минуту. Твой страх, твою боль, твою тоску. И иногда — редко, но иногда — любопытство. Жалость. Даже что-то сродни... участию. — Это амулет, — прошептала Гермиона. — Это просто магия. Она искажает… — Магия не может создавать чувств и уж тем более вносить в них какие-то коррективы, — возразила Беллатрикс. — Она их только передаёт. А чувства точно твои. Или ты правда думаешь, что я не отличаю зёрна от плевел? Гермиона смотрела на ведьму и не находила слов. — Я ненавижу тебя, — сказала Лестрейндж. Голос её стал тихим, почти нормальным. — За то, что ты влезла мне в голову. За то, что я теперь не могу просто пытать и убивать, потому что чувствую, как ты там сжимаешься. За то, что я... — Она резко замолчала, сжав челюсти. — За то, что я начала ждать утра, чтобы прийти сюда и посмотреть на тебя. Повисла тишина. Гермиона слышала, как стучит её сердце. Гулко, сильно, отдаваясь в висках. Амулет на шее пульсировал в такт. — Ты больна, — сказала она наконец. Это вырвалось само, без разрешения. Беллатрикс не разозлилась. Просто усмехнулась. — Я всегда была безумной, грязнокровка. Просто раньше это никому не мешало. А теперь это осознание отравляет жизнь вдруг мне самой. «Нам обеим», — мысленно поправила её Гермиона. Тень развернулась и пошла к двери, но на пороге остановилась. — Сегодня казней нет. Лорд занят другими делами. Можешь отдыхать. — Пауза. — Я вернусь вечером. «Я вернусь». Не «приду». Вернусь. Как домой. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна. Сидела, глядя на пустое кресло напротив, и пыталась переварить то, что только что услышала. Беллатрикс Лестрейндж, палач, убийца, безумная фанатичка, сказала, что ждёт утра, чтобы увидеть её. «Она ждёт утра, — повторила про себя Гермиона. — Чтобы увидеть меня. Как ждут рассвета. Как ждут дождя после засухи. Как ждут...» «Как я ждала её шагов сегодня утром». Амулет пульсировал. Ровно. Спокойно. Белый шум. Гермиона прижала пальцы к металлу и закрыла глаза. Она чувствовала только пустоту. Но в этот раз эта бездна была какой-то другой. Не мёртвой. Ожидающей. Девушка чувствовала, как где-то там, за стеной, Беллатрикс идёт по коридору. Как останавливается. Как прислоняется лбом к холодному камню. Как её сердце бьётся в том же ритме, что и у Гермионы. Она чувствовала, что Беллатрикс тоже прислушивается. Тоже ждёт. Тоже боится. «Она вернётся», — подумала Гермиона. — «Она всегда возвращается». И от этой мысли почему-то стало легче дышать. «Мы обе пропащие, — вспомнила она слова Беллатрикс. — Но вместе нам хотя бы не скучно.». Амулет пульсировал в такт второму сердцу. Где-то за стеной Беллатрикс улыбнулась — Гермиона почувствовала. И впервые за долгое время она не испугалась.

***

Вечером Беллатрикс, как и обещала, вернулась. Гермиона не сразу поняла, что ждала этого момента. Что все эти часы, пока она сидела с книгой у камина, она прислушивалась не к потрескиванию дров, а к шагам, которые должны были раздаться вот-вот в коридоре. Интересно, когда «ждать» стало привычкой? Когда отсутствие Беллатрикс начало ощущаться как недостающий кусочек пазла? Беллатрикс вошла без стука. Чистая, причёсанная, в элегантном классическом костюме цвета слоновой кости и свежей мантии. Ни следа вчерашнего безумия. Только глаза — слишком яркие, слишком живые для человека, который не спал двое суток. «Она привела себя в порядок, — отметила Гермиона. — Для меня.». Эта мысль кольнула чем-то тёплым и одновременно болезненным: «Неужели ей так важно моё мнение?» «И, главное, почему меня это трогает?» — Не спишь, — сказала Беллатрикс, останавливаясь возле двери. — Ты же знаешь, что не сплю. Или амулет внезапно ослаб? Разговор, который начинался одинаково каждый вечер. Ритуал. Как и всё между ними. Как молитва. Как заклинание. Как признание в том, что ни одна из них не может произнести вслух. Беллатрикс усмехнулась. Подошла к камину, встала рядом, протянула руки к огню. —Работает в штатном режиме, можешь не беспокоиться. Просто... Показалось, что ты немного устала. Однако, на удивление, ты сегодня необычно... спокойная. - Амулет оказывает на меня странное действие. – пожала плечами Грейнджер. – Заставляет слишком много думать… — О чём? Гермиона посмотрела на свою Тень. Беллатрикс выглядела почти нормально. Красиво. Опасно. Живо. Так живо, что это почти причиняло боль. — Обо всём и ни о чём. О том, что наболело. О том, что не даёт спокойно жить. О том, что ты сказала утром. — И? — И о том, что все эти внутренние диалоги ничего не меняют. Беллатрикс повернула голову. Встретилась взглядом. —Хм… Всё настолько плохо? — Ты всё ещё делаешь людям больно. Я всё ещё выношу им приговоры. Мы всё ещё в аду. – ухмылка тенью скользнула по губам Министрессы. – Ты видишь в этом хоть каплю хорошего? — Умно, — Беллатрикс кивнула. — Правильно. Ничего хорошего. И всё же... Ведьма замолчала, глядя на огонь, пока Гермиона не отводила глаз с неё. — И всё же? — переспросила юная волшебница. В этом «и всё же» было заключено гораздо больше. Весь этот день. Вся эта связь. Вся невозможность того, что происходило между ними. Их общий ад, который вдруг перестал быть просто пепелищем, потому что они оказались в нём вдвоём. Беллатрикс не ответила сразу. Долго молчала, глядя, как языки пламени лижут каминную решётку. — И всё же, когда я пытала сегодня, — сказала она наконец, — я думала о тебе. Не о твоём страхе. Именно о тебе. Поэтому я не дала себе возможность совершить очередную глупость. Гермиона замерла. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду, расходясь кругами. Круги доходили до самого дна. До того места, где она прятала правду даже от себя. — Это снова ничего не меняет, — повторила она. — Ты просто продолжаешь говорить хоть и страшные, но довольно поэтичные слова. — Слова, которые ты чувствуешь, — возразила Беллатрикс. — Через амулет. Ты можешь врать себе сколько угодно, но я знаю, что ты сейчас чувствуешь. К тому же... Мои слова теперь равнозначны действиям. И это было страшнее всего. Потому что Тень действительно знала. Не просто догадывалась — была уверена в своих суждениях. Знала, что внутри Гермионы сейчас не страх. Не отвращение. А что-то, чему она боялась дать имя. Грейнджер прислушалась к себе. Внутри было до непозволительного спокойно. Страх никуда не делся — он всегда был фоновым, привычным. Но к нему примешивалось что-то ещё. Что-то тёплое, почти болезненное. «Тоска, — поняла девушка. — Я скучаю по ней, когда её нет. И это действительно заставляет переосмыслить всё то, что меня начинает ещё больше тревожить…». — Что я чувствую? — спросила Министресса. Вызов. Или мольба. Она сама пока не знала. Может быть, и то, и другое. Может быть, она хотела, чтобы Беллатрикс сказала это вслух. Чтобы подтвердила, что Гермиона не сходит с ума. Или чтобы подтвердила, что сходит. Беллатрикс посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты чувствуешь, что я не вру. – заключила Лестрейндж. – Назовём это так. «Она права, — подумала Гермиона. — Но догадывается ли, что наша связь гораздо сильнее, чем любой Круциатус? Потому что если она не врёт, значит, я для неё действительно... являюсь чем-то. А если я для неё значу хоть что-то, выходит, я автоматически становлюсь частью этого безумия.». «Получается, что я уже не просто жертва. Я — соучастница. Подельница её чувств. Её одержимости. Её... нежности?» Нежности? От Беллатрикс? Звучит как оксюморон. Как «горячий лёд» или «живой мертвец». И всё же — это было здесь. В этом взгляде. В этой тишине. В этом миллиметре между ними. Гермиона отвела взгляд. Потому что всё то, что они не высказали друг другу вслух это было абсолютной правдой. Они продолжили сидеть у камина молча. Огонь потрескивал. За окном выл ветер. Амулет пульсировал ровно, передавая тепло чужого присутствия. И в этом молчании было больше слов, чем во всех их разговорах. И Гермиона вновь боялась. Но впервые за долгое время она не знала, чего именно боится больше — Беллатрикс или того, что внутри неё самой начинает откликаться на эту женщину. «Я страшусь не её, — поняла она вдруг. — Я опасаюсь себя собой. Боюсь того, что начинаю чувствовать. Теряюсь от того, что могу не остановиться.». «Но если она, например, уйдёт, получается… я снова останусь одна в этой тишине? А тишина без неё — страшнее любого Круциатуса. Потому что Круциатус — это боль. А тишина — это отсутствие всего. Даже боли. А значит – не существование всего того, что нас когда-либо связывало…» Беллатрикс сидела рядом, и её плечо почти касалось плеча Гермионы. Почти. Но это «почти» было громче любого прикосновения. Оно висело в воздухе, как обещание. Как угроза. Как вопрос, на который ни одна из них не была готова дать ответ. Миллиметр воздуха между ними. Миллиметр, который мог бы исчезнуть от одного движения. И ни одна не позволяла себе пошевелиться. Этот миллиметр был их границей. Их последним рубежом. За ним — неизвестность, от которой обе старались держаться как можно дальше. Гермиона смотрела на огонь и чувствовала тепло чужого тела через этот миллиметр. Чувствовала, как пульсирует амулет в такт двум сердцам. Ощущала, как тишина между ними становится не пустотой, а чем-то более глубинным. Чем-то, чему нет названия. Может быть, это и есть то, что называют близостью? Когда можно молчать и не хотеть убежать? Когда чужое дыхание становится таким же привычным, как своё собственное? Когда чужое сердце бьётся в такт твоему, и ты уже не знаешь, где заканчиваешься ты и начинается кто-то ещё? Грейнджер вдруг подумала: «Если бы сейчас Беллатрикс протянула руку и коснулась её — я бы отшатнулась? Или подалась навстречу?» Ответа не было. Да и он не был нужен. Она привыкла решать проблемы по мере их поступления. Потому что раньше она анализировала всё заведомо. Знала заранее, кто она и чего на самом деле хочет и чего добивается. Выявила для себя что правильно, а что — нет. Ну а теперь все её прошлые догмы канули в лету. И единственное, что отделяло её от окончательного падения - этот крошечный, искушающий миллиметр. И в этой тишине, в этом «почти», в этом безумном, невозможном мире, где палач и жертва сидят у одного огня, Гермиона вдруг поняла: она уже не хочет, чтобы это заканчивалось. Ни ад. Ни эти пытки. Ни тем более тепло от связи, которое родилось совершенно внезапно. Потому что это всё — единственное, что у неё осталось. «Единственное, что у меня осталось, — повторила про себя девушка. — Боги, как же я докатилась до жизни такой?» До жизни, где единственное тепло — от женщины, которая её пытала. Где единственный покой — в тишине рядом с собственной Тенью. Где единственный страх — что она не придёт. И ответа вновь не было. Был только огонь, только тишина, только плечо в миллиметре от её плеча. Амулет пульсировал ровно. Тёмная ведьма молчала. Огонь догорал. И Гермиона знала: завтра утром она снова будет прислушиваться к шагам в коридоре. И Беллатрикс снова придёт. Потому что они обе уже не могли иначе. Это был уже не выбор. Не решение. А просто — неспособность отказаться от того, к чему привыкаешь. Будто они теперь не могли дышать иначе. Как не могли, к примеру, остановить собственные сердца. «Мы обе пропащие», —повторила про себя Министресса. — «Но вместе нам хотя бы не скучно». Она улыбнулась своим мыслям. Беллатрикс не видела — но, наверное, почувствовала. Амулет дрогнул, передавая что-то тёплое, почти ласковое. И в этом было больше интимности, чем в любом прикосновении. Больше, чем в поцелуе. Больше, чем в объятиях. Потому что это было там, где слова не нужны. Там, где они уже стали одним целым, даже не коснувшись друг друга. Огонь догорал. Тишина становилась гуще. А Гермиона впервые за долгое время не хотела, чтобы ночь заканчивалась. Потому что ночь — это время, когда можно сидеть рядом и молчать. И это «почти» — длится для двух заблудших душ необычайно долго. Целую вечность.