Тень Министра

«Случаются моменты, когда человек перестаёт

быть жертвой. Это происходит не тогда,

когда он даёт яростный отпор.

И не тогда, когда убегает прочь от собственной

слабости. Это происходит в тишине, посреди ночи,

когда он вдруг понимает: никто не придёт.

Никто не спасёт.

Никто не скажет, как правильно.

И в этой абсолютной, звенящей тишине он делает выбор —

не умом, не сердцем, а чем-то глубоким,

древним, что живёт в каждом из нас.

Выбор между тем, чтобы остаться пеплом, или

попыткой снова стать огнём.

И часто этот выбор выглядит как безумие.

Потому что огонь обжигает.

А вот пепел не чувствует

ничего.»

С того вечера прошло три дня. Три дня, в которых Гермиона существовала в странном, зыбком мире, где Беллатрикс приходила по ночам и молча сидела у камина, а днём они делали вид, что ничего не случилось. Никаких разговоров о том, что было. Никаких признаний. Только взгляды, задерживавшиеся на секунду дольше положенного, и амулет, пульсирующий ровно, передавая тепло чужого присутствия. «Странный, зыбкий мир, — эхом отозвалось в сознании девушки. — Мир, где границы между палачом и жертвой стёрлись настолько, что я уже не понимаю, кто из нас кто». И, кажется, это окончательно перестало её пугать. Три дня без крови на чужих губах. Три дня без намёков на пытки. Три дня, в которые Беллатрикс была просто женщиной, приходящей погреться у огня. Просто тенью, ищущей тепло. Тенью, которая вдруг стала ощутимой. Осязаемой. Почти живой. Беллатрикс перестала приносить подарки. Гермиона заметила это на второй день. Обычно раз в пару дней на столе появлялись капельки крови, размазанные чужой ладонью, или Беллатрикс небрежно бросала фразу о том, кого «допросили» прошлой ночью. Теперь же наступила тишина. Не просто тишина — отсутствие. Та же пустота, что и в коридоре, когда Лестрейндж нет рядом. Гермиона ловила себя на том, что ищет следы. Пятна на мантии. Запах. Что угодно, что подтвердило бы: она всё та же Пожирательница Смерти. Не изменилась. «Я хочу, чтобы она осталась прежней, — откровенно призналась себе Грейнджер. — Потому что прежнюю я хотя бы знаю. А эту — боюсь ещё больше.». Но Беллатрикс не оставляла следов. Только взгляды. Только это проклятое тепло через амулет. И Министресса не знала, что это значит. Боялась спрашивать. Потому что спрашивать — значит признавать. Признавать, что это важно, что её волнует, убивает Беллатрикс или нет. Но этот вопрос действительно был ключевым. Меняющим многое. «С каких пор меня волнует, кого и как она убивает?» — спросила как-то невзначай Гермиона саму себя. И вновь промолчала. Девушка ловила себя на мысли: «А что, если Беллатрикс действительно остановилась? Что, если она больше не пытает, не убивает, не приносит эти жуткие «подарки»? Что, если она делает это... ради меня?» Мысль была настолько чудовищной, что Гермиона запретила себе о ней думать. Но, как известно, фантазии запретов не слушают. Они пробирались в самое сердце, сворачивались там клубком и грели. Грели так, что становилось больно. В одну из ночей, когда Беллатрикс уходила, Гермиона заметила, как та замялась в дверях. Секунда — и лицо её исказилось чем-то похожим на страдание. Не привычная маска безумия. Не усмешка. Не игра. Просто... боль. Живая, человеческая, неприкрытая. Раскаяние, которое невозможно сыграть. Маловероятно скрыть. Которая вырвалась наружу, потому что держать её внутри стало невмоготу. — Я больше не могу, — сказала тогда Тень слишком тихо. И ушла, не дав времени, чтобы переварить смысл фразы. Четыре слова. Брошенная не специально реплика, которая повисла в воздухе, как дым, как туман, как что-то невесомое, но невыносимо тяжёлое. Гермиона смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как буквы, слетевшие с чужих уст, въедаются в неё, прожигают кожу, добираются до самого сердца. «Я больше не могу.». Что именно? Убивать? Пытать? Быть сторонницей Тёмного Лорда, которую все не понаслышке слишком хорошо знают? Или — быть той Беллатрикс, которую увидела лично Грейнджер? «Я больше не могу». Самое страшное признание. Страшнее, чем «я чудовище». Страшнее, чем «я тебя ненавижу». Потому что «не могу» — это про границы. Про то, что даже у Беллатрикс Лестрейндж, палача и убийцы, есть предел. Предел, за которым она перестаёт быть палачом. И становится просто женщиной. И этим рубиконом неожиданно стала — она, Гермиона Джин Грейнджер. Мысль обожгла. Не страхом — чем-то другим. Пояснением, от которого перехватило дыхание. Гермиона смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое и страшное одновременно. Тёплое — потому что это значило, что она важна. Что она не просто игрушка, не просто источник страха. Что она — причина, по которой Беллатрикс меняется. Что она — причина, по которой Тень вообще способна меняться. Страшное — потому что менять чудовищ — опасное занятие. Они могут передумать. Могут разозлиться. Могут решить, что проще убить источник проблемы, чем бороться с собой. Или могут... Гермиона запретила себе додумывать. Но запреты — как и мысли — работали плохо. «Или могут полюбить, — закончила девушка за себя, и от этих слов внутри всё оборвалось. — Полюбить так, как умеют только чудовища - без остатка, без пощады, без права на отступление.». И тогда выжить не удастся ни одной. Она прижала пальцы к амулету. Металл пульсировал ровно, но именно в этом спокойствии ей чудилось что-то новое. Не белый шум — тишина. Но тишина не мёртвая, а ожидающая. Как та, что бывает перед рассветом. Или перед бурей. Или перед чем-то необъяснимым и таким невероятным... «Я больше не могу.», — эхом отозвалось в голове. И Гермиона вдруг поняла, что тоже больше не может. Не может притворяться, что ничего не случилось. Не может делать вид, что эти три дня ничего не значат. Не может ждать, когда Беллатрикс снова станет той, кого она боится. Потому что той, кого она боится, уже нет. Есть эта. Уставшая. Больная. Сломанная. Настоящая. Та, от которой невозможно отвернуться. Она хотела, чтобы та осталась именно такой. Уставшей. Больной. Сломанной. Настоящей. Её. И это желание было самым обезоруживающим из всего, что она когда-либо испытывала. Звонче Круциатуса. Болезненнее казней. Капризнее собственной смерти. Потому что желать, чтобы чудовище стало человеком — значит признать, что ты тоже являешь монстром. Что вы — одно целое. Навсегда. Амулет пульсировал. Беллатрикс тоже не спала. Гермиона знала — чувствовала. Девушка сидела на своей кровати, глядя на дверь, и думала: если сейчас она встанет и пойдёт к ней сама — что тогда? Что она скажет? Что сделает? «Я тоже не могу». «Я здесь». «Я никуда не уйду». Или просто - постучит. И войдёт. И сядет рядом. И будет молчать. Как Беллатрикс. Ответа не было. Был только амулет. Только тепло. Только эти три дня, которые изменили всё. «Я больше не могу», — сказала недавно Беллатрикс. «Я тоже», — беззвучно ответила Гермиона в темноту сейчас. И в этом «тоже» было больше, чем в любом признании. Больше, чем в любом обещании. Потому что «тоже» значило: мы в одной лодке. В одном аду. Мы — одно целое, даже если никогда не коснёмся друг друга. Даже если завтра всё рухнет. И впервые за долгое время она не знала, боится ли того, что будет дальше. Или ждёт этого. Может быть, страх и ожидание — просто две стороны одного чувства. Того, которое не имеет названия. Того, которое живёт в миллиметре между ними. Того, что пульсирует в такт двум сердцам. Того, что они обе уже были не в силах остановить.

***

На четвёртый день всё рухнуло. Гермиона сидела в кабинете, просматривая бумаги, когда дверь распахнулась без стука. Она подняла голову, готовая увидеть Беллатрикс, — и замерла. На пороге стоял Яксли. — Госпожа Министр, — сказал он с холодной улыбкой. — Вас требует Тёмный Лорд. Немедленно. Сердце пропустило удар. — Зачем? — уточнила Гермиона, тут же нахмурившись. — Узнаете по прибытии. Идёмте. Грейнджер встала и сразу же ощутила, что ноги её стали ватными. Амулет на шее пульсировал неровно, передавая чужую тревогу — Беллатрикс наверняка тоже это чувствовала. Где бы она сейчас ни была. Хотя… Стоп. «Что-то случилось», — подумала Гермиона, понимая, что дыхание амулета не синхронизировано с её пульсом. Внезапно по плечам и спине пробежали мурашки, будто от холода, хотя в помещении было довольно тепло. — «Это не мои ощущения…». Яксли взял её под локоть — грубо, больно, пальцы впились в кожу — и аппарировал. Они оказались в незнакомом месте. Подземелье. Сырость, холод, запах гнили и крови. Факелы на стенах горели тускло, почти не давая света. Где-то монотонно капала вода. Кап. Кап. Кап. — Сюда, — Яксли толкнул её в спину, заставляя идти. Гермиона шла. Коридор петлял, уходил вниз, и с каждым шагом становилось холоднее. Она сжимала амулет в кулаке, пытаясь уловить хоть что-то. Тревогу. Боль. Страх. И отозвался лишь всепоглощающий ужас, пробравший до самых позвонков. Заставивший душу метаться в непонятной агонии. Министрессе хотелось закричать, но она держалась, хотя бы в связи с тем, что до сознания доходили лишь отголоски этих перманентных чувств. И они все были не её. «Беллатрикс?», — позвала она мысленно. — «Где ты? Что происходит?» Тишина. Амулет не выдал никакого импульса. Он никогда не молчал раньше. Даже когда Беллатрикс спала, была лёгкая пульсация, как дыхание. Сейчас — ничего. Плоский, мёртвый шум. После нескольких пролётов, Яксли наконец-то остановился возле одной из дверей и, подтолкнув Министра внутрь, вошёл вместе с ней в зал. Их встретило большое помещение, освещённое десятками факелов. В центре — кресло, похожее на трон. И в нём восседал со скучающим видом Волан де Морт. Подперев подбородок левой рукой, он смотрел на тело, распластавшееся подле его ног. На холодном каменном полу пред ним лежала Беллатрикс. Гермиона застыла. Тень была не в мантии — в какой-то рваной рубашке, которая едва прикрывала тело. Вся в крови. Лицо разбито, губы рассечены, глаза заплыли. Руки вывернуты за спину, скованы магическими цепями. Она не шевелилась. Только дышала. Едва-едва. Гермиона видела, как вздымается её грудь — рывками, судорожно. На щеке — развод от крови и слёз. Она плакала. Беллатрикс Лестрейндж плакала. — А, мой дорогой Министр, — голос Волан де Морта разнёсся под сводами, приобретая оттенок игривости. — Вы как раз вовремя! Я только закончил воспитательную беседу с вашей дорогой советницей на тему того, что значит быть верной общему делу! Гермиона смотрела на Беллатрикс и не могла двинуться с места. — Подойдите ближе, не стесняйтесь, ну, — проворковал Тёмный Лорд. – Я не кусаюсь. Девушка сглотнула скопившуюся от волнения слюну, ощутила, как вспотели ладони, но всё-таки спешно исполнила приказ своего Господина. Ноги её не слушались, пару раз подсадная марионетка даже оступилась, утопая в своих мыслях, глядя на Пожирательницу Смерти: «Мне нужно помочь ей! Плевать, пусть прихлопнет! Я обязана увести её из этого проклятого места!». И, остановившись в нескольких шагах от трона, Грейнджер с силой сжала кулаки. «Он ещё за это поплатится.» — Достаточно удручающее зрелище, не находите? — Волан де Морт указал палочкой на находящуюся без сознания Беллатрикс. — Приглядитесь внимательнее. Столько новых шрамов прибавилось в её личную копилку, нц-нц-нц… Как вы думаете, за что я так жестоко с ней обошёлся? Гермиона молчала. — Она перестала… убивать, — сказал Волан де Морт с улыбкой. — Моя лучшая и самая верная последовательница. Женщина, которую я провозгласил своей правой рукой, которой доверил свой тыл… Перестала выполнять приказы... Целых три дня. Три дня она приносит мне отчёты о том, как пытала пленных. А сегодня я решил проверить пыточную лично. И, о ужас, это была трагедия! Вы просто не представляете себе, что я там обнаружил! Психопат наклонился вперёд. — Ни одного трупа. Ни одной замученной до беспамятства крысы. Моя безумная подруга уже долгое время делала вид, что выполняет порученную ей задачу. Поедставляете? Она делала вид! Резала воздух, тянула время, а потом вообще залечивала раны и отпускала пленников на свободу! Моя Беллатрикс… Решила меня предать… Тишина. Только капала вода. Кап. Кап. Кап. — И знаешь, что изменилось, моя дорогая грязнокровка? — Волан де Морт встал, медленно обошёл кресло, остановился над телом Беллатрикс. — Я долго не мог понять. А потом вспомнил про то, что вручил ей амулет. Она так просила этот артефакт, так хотела им поиграться… Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. — И тут в нашей красивой черепной коробочке что-то решило резко перестроиться, — с наигранной грустью изрёк Тёмный Лорд, а затем повернулся к ней. — Маленькая грязнокровка, которую я посадил в кресло из милости, оказалась морально сильнее моей дорогой Беллатрикс. К слову, может быть, ты обошла её не только в волевых качествах, не стану утверждать, но смею предположить, что именно в связи с этой... Силой в слабости ты сделала с ней что-то... Плохое. Что теперь отражается на мне. На людях. На целом магическом обществе... Ведь именно ты сломала моего лучшего бойца. — Я ничего... — Молчать. — оборвал её на половине фразы Реддл. Голос его стал тихим, шипящим. — Вы все почему-то усиленно верите в то, что я слеп и глуп. Что я занял свою нишу и, возможно, резко проникся ко всем сочувствием, начал понимать и принимать, стал более невнимательным… Но поверь, - мужчина схватил Гермиону за подбородок и с силой сжал ей челюсть. - Я вижу и слышу всё, и даже больше. Я заметил, как ты на неё смотришь. Как она в ответ пожирает тебя одним только взглядом в последние дни. Мои Пожиратели докладывали - Белла почти не отходила от тебя. Забыла свои обязанности. Забыла, кому служит. Оттолкнув от себя Министрессу, колдун пнул Беллатрикс носком сапога. Легко, почти небрежно. Тело качнулось, но не издало ни звука. — Подними свою голову, Блэк, — приказал Волан де Морт. Беллатрикс не шевелилась. Тогда он нагнулся, схватил её за волосы и рванул вверх. Лицо её оказалось вровень с его коленом. — Смотри на неё, — он развернул голову ведьмы к Гермионе. — Открой глаза и посмотри на ту, из-за кого ты стала тряпкой. Беллатрикс разлепила веки и, издав протяжный хрип, перевела помутнённый взгляд на свою протеже. Из разбитой губы Тени текла кровь, один глаз почти заплыл, но она заставила себя смотреть. И Гермиона поймала в её взгляде то, чего не должна была — не боль, не страх. Стыд. Беллатрикс Лестрейндж стыдилась того, что её поймали с поличным. Того, что подвела. Того, что Гермиона видит её такой. Волан де Морт поднял палочку. — Круцио. Крик Беллатрикс разорвал тишину. Её тело выгнулось на каменном полу, цепи загремели. Она кричала — не сдерживаясь, не пытаясь казаться сильной, просто вопила от боли, которая, видимо, длилась уже не первые минуты. Гермиона чувствовала это. Каждую вспышку боли — через амулет, приглушённо, но достаточно, чтобы внутри всё сворачивалось в тугой узел. Девушка зажимала рот рукой, чтобы не закричать в голос. Потому что её всхлипы слились бы с криком Беллатрикс, и тогда Волан де Морт понял бы всё. До конца. — Нет! — вырвалось у Гермионы. — Пожалуйста, прекратите! Чудовище опустило палочку. Повернулось к ней. — Пожалуйста? — переспросил он с интересом. — Как вежливо и воспитанно прозвучало одно банальное слово из уст дорожной пыли… Ты хоть понимаешь за кого просишь? За неё, - мужчина указал кривым пальцем на задыхающуюся Беллатрикс. - За женщину, которая пытала тебя? Которая убила Сириуса Блэка – своего кузена, - между прочим? Которая мечтала о твоей смерти всю свою жалкую, ничего не стоящую жизнь?! Гермиона молчала. Она смотрела на Беллатрикс и не могла произнести ни слова. — Интересно, — Волан де Морт подошёл ближе. Его красные глаза впились в девушку. — Очень интересно. Кажется, я недооценил ситуацию. Амулет не просто передаёт эмоции, да? Он их усиливает. Создаёт связь. Он протянул руку и коснулся подвески на шее Грейнджер. Холодные пальцы скользнули по металлу. Она замерла, чувствуя, как её пульс бьётся прямо под его прикосновением. — Я могу снять его, — сказал он задумчиво. — Могу уничтожить. Могу запереть тебя в подвале и забыть о твоём существовании. Но... Он замолчал. Улыбнулся. — Но это было бы слишком милосердно. А я не прощаю тех, кто портит моих слуг. Он щёлкнул пальцами. Из тени выступили двое Пожирателей. Они подхватили Беллатрикс под руки, поставили на колени. Голова её безвольно свесилась, с губ с новой силой начала капать кровь. — Смотри, — приказал Реддл Гермионе. — И любуйся тем, что бывает с людьми, которые забывают свой долг ради... чувств. Маг поднял палочку. — Круцио. Крики Беллатрикс заполнили зал. Гермиона смотрела, как её тело корчится на полу, как кровь течёт из разбитых губ, как глаза закатываются от боли. Она смотрела и чувствовала каждую секунду этого кошмара через амулет — боль передавалась эхом, приглушённо, но достаточно, чтобы внутри всё сворачивалось. Кап. Кап. Кап. — вода. Или кровь. Или слёзы. Уже не разобрать. — Пожалуйста, — прошептала бывшая гриффиндорка снова, упав на колени. — Пожалуйста, остановитесь. Волан де Морт тут же прекратил. — Хорошо, — сказал он. — Ради тебя, моя маленькая марионетка, я остановлюсь. Но только чтобы ты поняла одну простую истину. Он подошёл к Беллатрикс, взял её за подбородок, заставил поднять голову. — Ты больше не увидишь свою прелестную и особенно очаровательную Тень, — сказал мужчина. — Она отправится в подвалы. Будет работать там, где ей положено. С пленными. С теми, кого нужно ломать. – он обратился к Беллатрикс. - И каждый раз, когда ты будешь резать чью-то плоть, я хочу, чтобы ты помнила: это всё ради благополучия твоей дорогой грязнокровки. Потому что если ты откажешься снова, я её убью. Выдёргивая жилу за жилой. Натягивая её кожу на разные предметы, прежде срезав лоскуты пластами. Заставлю жрать свои волосы, пока сам буду медленно выжигать ей глазницы уксусом. И эти действия будут происходить при тебе. Лестрейндж смотрела на него. В её глазах не осталось ничего от прежней безумной ведьмы — только пустота и боль. — Ты поняла? — Да, — прохрипела она. — Господин. Голос сел, сорвался, превратился в хрип. — Отлично. Уведите. Пожиратели потащили Беллатрикс прочь. Она не оглянулась. Гермиона смотрела ей вслед, чувствуя, как амулет пульсирует в такт удаляющемуся сердцу. С каждым шагом — тише. С каждым пролётом — дальше. С каждым движением — холоднее. Гермиона хотела закричать: «Не уходи!»… Но губы не слушались. Девушка хотела броситься вслед за своей мучительницей, но ноги приросли к полу. Она хотела хотя бы коснуться амулета и передать что-то — тепло, страх, надежду, — но тот молчал. Беллатрикс заблокировала связь. В последний раз. — А ты, — Волан де Морт повернулся к Грейнджер. Хищно облизнув губы. — Вернёшься в свои покои. Будешь делать вид, что ничего не случилось. Будешь улыбаться, подписывать бумажки, играть свою роль. И если я узнаю, что вы снова... Он не договорил. Просто усмехнулся. — Яксли, отведи её. Яксли схватил её за локоть и аппарировал.

***

Гермиона стояла посреди своих покоев, глядя на дверь. Ту самую, в которую каждый вечер входила Беллатрикс. Теперь она была закрыта. И за ней — никого. Девушка подошла к камину. Угли ещё тлели, остпвленные с прошлой ночи, когда они сидели здесь вдвоём. Всего сутки назад. А казалось, что целую вечность. Амулет пульсировал. Ровно. Спокойно. Белый шум. А за ним — ничего. Только тишина. Только расстояние. Только подвал, где Беллатрикс будет резать людей, чтобы Гермиона осталась жива. Министресса провела пальцами по цепочке. Металл был холодным. Обычно он нагревался от тела, от её тепла, от их общего пульса. Сейчас стал ледяным. И впервые за долгое время Грейнджер не знала, чего хочет больше — чтобы Беллатрикс вернулась, или чтобы амулет наконец замолчал навсегда. Если Тень не вернётся — зачем ей жить с этим куском металла на шее, который будет вечно напоминать о ней? Если она вернётся — Волан де Морт убьёт их обеих. Но амулет не молчал. Он пульсировал. Ровно. Спокойно. Гермиона опустилась на колени перед камином. Угли догорали. Становилось холодно. «Я больше не могу», — сказала Беллатрикс три дня назад. «Я тоже», — беззвучно повторила Гермиона в темноту. Теперь ей только и оставалось сидеть у догорающего камина и ждать. Чего — она не знала. Только знала, что придётся ждать вечно.

***

В дверь постучали. Гермиона вздрогнула. Беллатрикс никогда так не делала. Этот звук был чужим. Неправильным. Как птица, залетевшая в комнату. — Войдите, — сказала девушка севшим голосом. Дверь открылась. На пороге стоял домовой эльф. Незнакомый, маленький, с огромными глазами. Он дрожал всем телом. — Мисс Грейнджер? — прошептал он. – Позвольте Микки войти. Гермиона замерла. К ней никто не обращался данным образом долгие месяцы. Тем более, что малыш ещё и представился. Не задумываясь, она впустила маленькое существо и спешно захлопнула дверь. «Грейнджер». Не «грязнокровка». Не «министр». Не «куколка». Она. Кто она была до. — Кто ты? — Микки послали, — эльф осмотрелся, проверяя, нет ли кого в помещении кроме них. — Друзья, мисс. Они сказали Микки передать. Он протянул маленькую грязную лапку. На ней лежал смятый клочок пергамента. Гермиона взяла его дрожащими руками. Развернула. Пальцы не слушались. Бумага шелестела, как осенний лист. Почерк был неразборчивым, торопливым, но она узнала его сразу. «Мы живы. Собираем силы. Не теряй надежду. Г.» Она смотрела на эти слова и чувствовала, как мир вокруг начинает плыть. Гарри. Гарри жив. Гарри помнит. Гарри всё ещё продолжает борьбу. Надежда, которую она так старательно убивала в себе, подняла голову и задышала. Вздохнула и она сама — и впервые за долгое время воздух обжёг лёгкие не болью, а чем-то другим. Чем-то, чему она не могла не нарадоваться. — Где они? — спросила она, хватая эльфа за руку. Тот испуганно пискнул. — Где? — Микки не знает, мисс. Микки только велели передать. И сказать, что они придут за мисс. Когда смогут. — Когда? — Микки не может сказать, мисс. Простите Микки, мисс. И эльф исчез с хлопком. Гермиона осталась одна. В правой руке — клочок пергамента с надеждой. В левой — амулет, пульсирующий чужой болью. Она смотрела на свою ладонь — ту, что сжимала письмо. Пальцы дрожали, но не от страха. От того, что внутри неё что-то просыпалось. То, что она считала мёртвым. Потом перевела взгляд на левую. Пальцы, слегка дрожали, покоясь на амулете, словно ощущая ровную, спокойную пульсацию. Беллатрикс была где-то там. Живая. Дышащая. Режущая чужие тела, чтобы Гермиона осталась жива. Девушка перевела взор на дверь, за которой были подвалы, а затем на окно, за которым была свобода. «Мы живы», — напевало письмо. «Я жива ради тебя», — шептал амулет. И теперь гриффиндорка не знала, чего хочет больше. Беллатрикс. Гарри. Прошлое. Настоящее. Та, кем она была. Та, кем стала. Волшебница зажмурилась. Прижала письмо к груди. Амулет пульсировал в такт сердцу. И в этой тишине, в этом разрыве между двумя мирами, она вдруг поняла самое страшное. Она уже не была уверена, что хочет, чтобы её спасли.