Тень Министра

«Тишина бывает разной.

Утренней, когда ждёшь шагов.

Вечерней, когда они уже не раздадутся.

Тишина в разуме, когда больше нет ничего, кроме белого шума.

Тишина в груди, где раньше билось надежда,

а теперь — только тьма.

Мы думаем, что знаем о тишине всё.

Но наша ошибка фатальна.

Ведь ещё и «страшная» тишина —

та, что наступает после слов «я приду за тобой».

Потому что ты не знаешь, чей голос прозвучит первым:

твой или бездны.

И боишься, что, когда запоёт пропасть,

ты уже не захочешь услышать то

чего так ждал...»

Прошло семь недель. Гермиона считала каждый день, каждый час, каждую минуту проведённую в отрезвляющем одиночестве. Не потому что ждала чего-то — просто это было единственное, что осталось от неё прежней. От девочки, которая верила, что счёт имеет значение. Но сейчас абсолютно ничего не имело значения, однако пальцы сами тянулись к подоконнику каждое утро — провести ногтём ещё одну чёрточку, ещё один день, ещё одну вечность. И это было единственное, что она могла контролировать. Ноготь на указательном пальце стёрся почти до мяса. Кровь запеклась под кутикулой. Гермиона смотрела на свои руки и не узнавала их. Чужие руки. Холодные. Трясущиеся. Семь недель с тех пор, как Беллатрикс забрали в подвалы. Сорок девять дней в разлуке. И только амулет — пульсирующий, живой, передающий боль, усталость, иногда — короткие вспышки гнева, успокаивал, ведь. Тень была жива. Хоть она и страдала. Пусть она даже и ненавидела каждый миг своего существования. Гермиона ловила себя на том, что гладит амулет, как живое существо. Проводит пальцами по металлу, согревает дыханием. Ведь он стал единственным напоминанием о том, что когда-нибудь ей удастся что-то изменить. Ночью, лёжа в кровати, Гермиона чувствовала вспышки негатива особенно остро. Беллатрикс не спала — работала. Резала. Пытала. Каждый удар ножа отзывался в амулете глухой болью, и Гермиона сжималась в комок, закрывая рот руками, чтобы не закричать в голос. Девушка сдерживалась так сильно, что на губах оставались следы от зубов. Кровь. Металлический привкус. Тот же, что чувствовала Беллатрикс там, внизу. И Гермиона переживала это вместе с ней. Волшебница научилась жить с этим. Как и мириться со страхом, с голодом по нормальной жизни, с приступами отчаяния по ночам. Просто добавила ещё один слой боли в бесконечный пирог своего существования. Иногда она думала: сколько ещё нужно выстрадать, чтобы человек перестал быть человеком? Чтобы зияющая дыра в районе солнечного сплетения превратилась в одно большое, ноющее место, где раньше цвела душа? Ответа не было. Но она чувствовала, что приближается к этому пределу. Амулет пульсировал. Она прижимала к нему пальцы и шептала в пустоту: — Держись. Пожалуйста, держись. Хоть и не знала, слышит ли Беллатрикс, ведь магический артефакт работал только в одну сторону. Но иногда, когда Гермиона закрывала глаза, ей казалось, что пульс становится ровнее. Спокойнее. Или это просто был самообман, и девушка ощущала лишь биение собственного сердца? А может Министресса уже не различала, где её боль, а где — Беллатрикс? Она надеялась, что их мысли и эмоции смешались, переплелись, стали одним целым ровно в тот момент, когда Волан де Морт решил поиграть с их судьбами. Может быть, это было воображение. Может быть, надежда. Может быть, просто безумие. «Если я сошла с ума, — думала она, — то хотя бы не одна». «Не одна», — эхом отзывалось в груди. И это было единственное, что грело. Единственное, что заставляло вставать по утрам. Единственное, что имело значение. Грейнджер полюбила Беллатрикс. Мысль пришла неожиданно, без стука, как Тёмная ведьма входила в её комнату. Просто появилась и осталась. Гермиона не вздрогнула. Не ужаснулась. Не попыталась прогнать. Она просто приняла её, как принимают неизбежное. Как принимают болезнь. Как принимают смерть. Она полюбила Беллатрикс Лестрейндж. Женщину, которая пытала её. Которая убивала её друзей. Которая была воплощением всего, что Гермиона ненавидела. И это ничего не меняло. Ничего не отменяло. Просто — было. Как амулет на шее. Как боль по ночам. Как эти чёрточки на подоконнике. Гермиона любила её, и это было самым страшным и самым правильным, что с ней случалось. Потому что в этой любви не было надежды. Не было будущего. Не было ничего, кроме тихой, тупой боли от того, что они в разных подземельях, на своих кругах Ада, и никогда — никогда — не смогут быть вместе. Но когда амулет пульсировал, Гермиона улыбалась. Слабо, криво, почти незаметно. Улыбалась, потому что знала: Беллатрикс там, внизу, тоже чувствует. Тоже помнит. Тоже ждёт. И этого было достаточно, чтобы не сойти с ума окончательно. Почти.

***

На пятидесятый день пришло смирение. Пятьдесят чёрточек на подоконнике. Пятьдесят дней, как Гермиона не видела лица своей Тени. Пятьдесят ночей, полных чужой тоски, текущей через маленькую подвеску в форме капли. Пятьдесят раз она засыпала, прижимая пальцы к металлу, и просыпалась от того, что металл цепочки обжигал кожу — Беллатрикс снова кричала там, внизу. Пятьдесят раз она вставала и шла умываться, глядя на своё отражение в зеркале и не узнавая девушку по ту сторону, глядящую на неё в ответ пустыми глазами. Гермиона сидела в кабинете, когда дверь распахнулась. Девушка подняла голову, готовая к очередному визиту Яксли или кого-то из Пожирателей, — и замерла. На пороге стояла Беллатрикс. Амулет взорвался болью. Такой острой, что Гермиона едва не закричала, впиваясь ногтями в подлокотники кресла. Но эта агония была чужой. Беллатрикс навряд ли что-то ощущала в этот момент. Её взгляд был потухшим. Зрачок метался, будто кто-то на расстоянии управлял сознанием Пожирательницы. «И она этого даже не понимает, — пронеслось в голове Грейнджер. — Ей кажется, что она спит.». Гермиона вскочила, узнавая знакомый эффект одного из самых подлых непростительных заклинаний. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Беллатрикс выглядела... нормально. Чистая мантия, причесанные волосы, никаких следов побоев на лице. Выдавали её «отсутствие» только глаза. «Они вынули её душу, — поняла Гермиона с ледяной ясностью. — Оставили тело. Красивое тело, которое будет беспрекословно выполнять приказы». «Которое убьёт меня, если ей прикажут». — Белла? — позвала Гермиона, делая шаг вперёд. Ноги подкашивались, но она шла. Не могла не идти. Тень вошла в кабинет. Движения были плавными, текучими, но какими-то... механическими ещё раз доказывая то, что где-то прятался кукловод, умело дёргающий за нужные ниточки. Даже походка была не её. Беллатрикс всегда ступала тяжело, собственнически, заполняя собой пространство. Сейчас она просто скользила, не касаясь пола. «Кукла. Они сделали из неё пустышку». — Белла, что с тобой? Тишина. Беллатрикс подошла ближе. Остановилась в двух шагах. Посмотрела на Гермиону пустыми глазами, в которых не было ни узнавания, ни ненависти, ни любви — вообще ничего. Ничего. Даже отражения. Простое стекло. — Прости, — сказала ведьма. Голос тоже был пустым. Чужим. Безжизненным. Тихим. Не её. Голос, которым говорят чьи-то усмехающиеся, лживые устами. Забавно только то, что кукловод любил пощекотать нервы и это напрягало… Волан де Морт был ценителем публичных порок, поэтому почерк того, кто позволил себе такую вольность ещё предстояло распознать… Гермиону сейчас больше волновало состояние Беллатрикс и брошенное как бы между делом «Прости». Только вот за что? Ответ родился сразу: в руках Тени тут же появилась палочка. Возникла — Гермиона даже не заметила движения. Просто материализовалась, и вот уже нацелена прямо в грудь Министрессы. «Она убьёт меня, — подумала Гермиона. И удивилась тому, что в этой мысли не было страха. Только тупая, вязкая тоска. — Она убьёт меня и даже не поймёт этого». «Она убьёт меня, и последнее, что я увижу — эти пустые глаза, в которых нет меня». Гермиона отшатнулась, но Беллатрикс уже подняла палочку. Нацелилась бить на поражение и. — Авада... — Нет! — закричала Гермиона, бросаясь в сторону. Крик вырвался сам — не от страха, от отчаяния. От невозможности вот так, просто, глупо, без последнего слова умереть от её руки. Зелёная вспышка ударила в стену позади волшебницы. Камень брызнул осколками, один полоснул по щеке свалившейся на пол девушки, оставляя кровавый след. Гермиона тут же перекатилась, вскочила на ноги и рванула в сторону атакующей. — Беллатрикс! — кричала она. — Очнись! Это я! Гермиона! Имя, которое она почти забыла. Которое ей больше никто не говорил. Гарри написал его в письме, и оно показалось чужим. Но сейчас она кричала его, как молитву, как заклинание, как последнюю надежду. Беллатрикс повернулась к ней. Лицо — маска. Ни единой эмоции. Палочка снова поднялась. — Авада Кедавра! Грейнджер чудом увернулась от смертоносного луча и юркнула прямо за кресло. Проклятие пробило спинку насквозь, дерево разлетелось в щепки. Гриффиндорка отползла, на корточках подобралась к столу. Осколки впивались в ладони, но было не до разбора ощущений— только липкая влажность крови, иногда мешающая здраво мыслить. А вот Беллатрикс стояла напротив, чистая, пустая, красивая, и глухо смеялась. «Она даже не вспотела, пока пыталась меня убить». — Белла, пожалуйста! — перекрикивая чужой незнакомый смех, обращалась к своей Тени Грейнджер, питаясь привести ту в чувства, вновь уворачиваясь от новой вспышки. — Ты не хочешь моей смерти! Ты не такая! «Ты не такая», — повторяла сама себе девушка, открывая разум в надежде, что хотя бы так ей удастся достучаться до обезумевшей ведьмы. — «Ты не такая, ты не такая». Потому что если она такая — если эта пустая кукла и есть настоящая Беллатрикс — тогда всё, что было между ними, просто сон. Которого не было. Лестрейндж видимо устала стоять на одном месте, поэтому, сделав пару шагов в сторону стола, женщина начала медленное передвижение. Каблуки стучали по каменному полу. Цок. Цок. Цок. Как метроном. Как отсчёт до смерти. Цок. Цок. Цок. «Три шага. Два. Один. Она убьёт меня. Она убьёт меня, и я даже не увижу в её глазах сожаления.» «Я даже не увижу в её глазах себя». — Ты помнишь, — Гермиона пятилась, споткнулась о кресло, едва не упала. — Ты помнишь ту ночь, когда пришла ко мне вся в крови? Ты сказала, что пыталась забыть, но не можешь! Ты помнишь, как сидела у камина и смотрела на огонь? Тогда мы ещё соприкасались плечами! А… Ещё… «Смотрела на огонь, а я смотрела на тебя. И впервые не хотела, чтобы ты уходила». Зелёная вспышка. Гермиона пригнулась, проклятие пролетело над головой, опалив волосы. «Я люблю тебя, — пыталась с помощью легилеменции пробиться к настоящей Беллатрикс гриффиндорка. — Я люблю тебя, и если ты меня убьёшь — я умру с этим. Я прощу тебе это, но при условии, что ты не будешь себя корить». — Ты помнишь, как сказала, что ждёшь утра, чтобы увидеть меня? — голос срывался, слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью из пореза на щеке. — Белла, пожалуйста! Вернись! Я знаю, ты там! Ты не можешь уйти, не можешь оставить меня здесь одну! «Не могу без тебя», — эхом отозвалось в голове. Она говорила это вслух? Или только думала? «Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя. Если ты уйдёшь — мне не для кого будет жить». Беллатрикс замерла. На секунду — долю секунды — в её пустых глазах мелькнуло что-то. Боль? Сомнение? Да даже скорее узнавание. На самом дне этой мёртвой пустоты что-то дрогнуло. Что-то, что не смог удавить Тёмный Лорд и искоренить кукловод. То, что она прятала так глубоко, что даже Империус не достал. Палочка дрогнула. — Белла, — Гермиона шагнула к ней. Не назад - вперёд. Прямо под удар. — Белла, посмотри на меня. Это я. Твоя грязнокровка. Твоя кукла. Твоя... «Твоя», — повторила она про себя. — «Я твоя. Вернись ко мне. Я не могу без тебя. Я люблю тебя». Она подошла вплотную. Взяла Беллатрикс за плечи. Чувствовала, как дрожит её тело под пальцами. Чувствовала, как амулет на её собственной шее пульсирует в бешеном ритме — страх, надежда, отчаяние — всё сразу. Под пальцами — живое. Горячее. Дрожащее. Она здесь. Она борется. Она не ушла. «Ты здесь. Ты всегда была здесь. Я просто не могла до тебя достучаться». — Вернись, — прошептала Гермиона, глядя в эти пустые глаза. — Пожалуйста, вернись. Я не могу без тебя. Тишина. Она видела, как по щеке Беллатрикс скатилась слеза. Одна. Чистая. Единственное доказательство сохранения души. Слеза, которая прожгла дорожку сквозь пудру, сквозь пустоту, сквозь Империус. Слеза, которая стоила Тени нечеловеческих усилий. Амулет на шее Гермионы вспыхнул жаром. И Беллатрикс тут же закричала. Это был не крик боли — крик ярости, борьбы, разрыва. Её тело выгнулось, глаза закатились, палочка выпала из рук. Она билась в агонии, пытаясь сбросить невидимые оковы, и Гермиона держала её, не давая упасть, прижимая к себе, шепча: — Давай, ты можешь. Ты сильная. Ты справишься. Вернись ко мне. «Вернись ко мне, — пульсировало в амулете. — Вернись, вернись, вернись». - Я держу тебя… - нежно гладя по волосам, клялась Грейнджер. «Я не брошу. Я никогда не оставлю тебя одну». Беллатрикс кричала. Рвала на себе волосы. Кусала губы до крови. Кровь текла по подбородку, капала на мантию Гермионы, но та не отпускала. «Кровь. Наконец-то её кровь. Живая. Горячая. Настоящая». «Я держу тебя, —повторяла про себя гриффиндорка. — Я держу, и я никогда не отпущу». А потом Беллатрикс открыла глаза. Они были её. Безумные, дикие, полные ужаса и узнавания. — Гермиона? — выдохнула женщина, тут же осматриваясь по сторонам. — Что… Почему кабинет в таком состоянии?.. Что я натворила? Голос сорвался, превратился в хрип. Руки схватили Гермиону за плечи, сжали до боли, проверяя — жива? настоящая? не призрак? — Всё в порядке, всё хорошо, — Гермиона прижимала к себе Беллатрикс, чувствуя, как бьётся второе сердце — бешено, испуганно, живо. — Это была не ты. Это был Империус. Ты сбросила его. Ты вернулась. «Ты вернулась ко мне», — мысленно добавила Министресса. — «Ты выбрала меня». Ты выбрала меня, а не его. Ты выбрала любовь, а не долг. Ты выбрала — нас. «Ты выбрала нас, хотя нас не может быть. Ты выбрала невозможное». Беллатрикс смотрела на неё расширенными глазами. В них плескался ужас. — Я пыталась тебя убить, — прошептала она. — Я чуть не... — Но не убила. Ты остановилась. Ты услышала меня. «Ты услышала меня сквозь Империус. Сквозь пустоту. Сквозь смерть. Ты смогла это сделать». Беллатрикс вдруг рванулась, схватила Гермиону за плечи, впилась пальцами так, что будет синяк. — Ты дура, — выдохнула она. — Ты могла умереть. Зачем ты подошла? Зачем? — Потому что я знала, что ты там, — ответила Гермиона. — Я чувствовала тебя. Ты боролась. Я это знала. «Я всегда чувствую тебя. Ты — часть меня.». «Ты — всё, что у меня есть». Они смотрели друг на друга. Две женщины, стоящие среди руин кабинета, среди щепок и каменной крошки, среди запаха озона от непроизнесённых заклинаний. Запыхавшиеся, окровавленные, живые. Беллатрикс подняла руку и коснулась щеки Гермионы — там, где кровь смешалась со слезами. Пальцы дрожали. — Ты плачешь, — сказала она тихо. — Ты плачешь из-за меня. — Это слёзы радости, — ответила Гермиона. — Ведь ты снова рядом. Я так по тебе скучала.. И это значило всё. «Всё, что было до — не важно. Всё, что будет после — не страшно. Ты вернулась». — Я... — начала Беллатрикс. И в этот момент здание содрогнулось. Глухой удар, от которого заложило уши. Стены качнулись, с потолка посыпалась штукатурка. Беллатрикс инстинктивно прикрыла Гермиону собой, разворачиваясь к двери. Палочка снова была в её руке. — Что это? — прошептала Гермиона. Беллатрикс смотрела на дверь. Глаза её — живые, безумные — сузились. — Не знаю, — сказала она тихо. — Но, видимо, вскоре поймём. Она шагнула вперёд, заслоняя Гермиону спиной. Закрывая её собой — как тогда, на приёме. Как всегда. Амулет пульсировал ровно. Два сердца бились в такт. Что бы ни ждало их за дверью, они встретят это вместе. «Вместе», — подумала Гермиона. — «Наконец-то вместе». И даже если они умрут сейчас — они умрут вдвоём. В одной клетке. В одном аду. И это было лучше, чем пятьдесят дней тишины. Лучше, чем пустота. Лучше, чем одиночество. Лучше, чем жить без неё. Она сжала руку Беллатрикс. Та сжала в ответ. Крепко. До хруста. До синяков. До конца.

***

Где-то внизу, в Атриуме, раздались взрывы. Крики. Звуки битвы. Не тихие хлопки аппарации — настоящие взрывы, от которых дрожали стены. Грохот рушащихся колонн. Звон стекла. И человеческие крики — не жертвенные, а боевые, яростные. — Что там происходит? — Беллатрикс выглянула из-за двери, готовая к любому развитию событий. Движения её были резкими, но в них читалась некая усталость — пятьдесят дней в подвалах не прошли даром. Ведя Грейнджер за руку, ведьма то и дело ныряла в закутки, на случай если кто-то попытается начать на них охоту. Правда двигалась она так, будто каждый сустав скрипел, но воля заставляла тело подчиняться. Гермиона шла за ней, то и дело оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая даже взрывы. Она чувствовала, как адреналин разгоняет кровь, как каждая клетка кричит: «Беги! Прячься!». Но сейчас им нужно было узнать в чём дело, а потом выбираться отсюда. — Не знаю. Но... Девушка не договорила. Дверь, ведущая в один из кабинетов, распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и слетела с петель. Из кабинета вылетел человек в чёрном — разъярённый, юркий, с палочкой наготове. Капюшон скрывал лицо, но фигура показалась смутно знакомой. А за ним выбежал второй. С яркой рыжей копной волос. Этого юношу было невозможно спутать ни с кем. Прошлое, которое казалось сном, внезапно врывалось в реальность. Чужая жизнь резко решил напомнить о себе. Гермиона замерла. Перед ней возник Рон. Младший из семейства Уизли, живой, настоящий, с палочкой в руке, смотрел на неё так, будто увидел призрака. Глаза расширены, грудь тяжело вздымается после бега, на лбу — дорожка пота, смешанного с копотью. — Гермиона! — закричал он. — Мы здесь! Мы за тобой! Голос — родной, хриплый от крика, от бега, от всего, что было до. Голос, который она не слышала почти год. Год. Целая жизнь. Целая смерть. Беллатрикс мгновенно встала между ними, закрывая Гермиону собой. Даже изученная, даже уставшая, ведьма двигалась быстрее мысли — и вот уже её тело стало щитом для Министрессы. — Не подходи, — прорычала Тень. Голос её стал низким, вибрирующим от ярости. — Шаг - и я убью тебя голыми руками. Она заслонила Гермиону так, как заслоняют самое дорогое. Инстинктивно. Не думая. Тело помнило то, что разум ещё не успел осознать. — Белла, нет! — Гермиона схватила её за руку, чувствуя, как дрожит каждый мускул под пальцами. — Это Рон! Это мой друг! — Мне плевать, кто это, — Беллатрикс не двигалась с места. Тело — стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. — Он здесь, чтобы забрать тебя. А я... «А я не отдам», — читалось в каждом миллиметре её напряжённой спины. — «Никому и ни за что». Но ведьма не успела озвучить остаток мысли вслух, потому что в этот момент Рон выкрикнул заклинание. — Экспеллиармус! Красная вспышка ударила точно в цель. Палочка Беллатрикс, которую она сжимала в левой руке, отлетела в сторону, звякнув о каменный пол. Но следом — второе заклинание, быстрее, злее, безжалостнее. — Ступефай! Красный луч ударил Беллатрикс по касательной, ниже правого ряда рёбер. Она пошатнулась, упала на колени, но не потеряла сознания — только застонала, хватаясь за бок. Пальцы тут же окрасились алым. Кровь. Её кровь. Снова. Амулет на шее Гермионы взорвался болью — такой острой, что перехватило дыхание. Она чувствовала каждую вспышку, каждый удар, каждую секунду этого кошмара. Чувствовала, как Беллатрикс пытается не закричать, как сжимает зубы, чтобы не показать слабость. — Рон, прекрати! — закричала Гермиона, бросаясь к Беллатрикс. Упала рядом на колени, не чувствуя, как каменная крошка впивается в кожу. — Не смей! — Гермиона, ты с ума сошла? — Рон шагнул вперёд, Дин прикрывал его, палочка наготове, глаза мечутся между лестничным проходом и этой безумной сценой. — Это Беллатрикс Лестрейндж! Она пытала тебя! Она убила... — Я знаю, кто она! — Гермиона упала на колени рядом с Тенью, поддерживая её, чувствуя, как та дрожит. — Но сейчас она не враг! «Она — всё, что у меня есть. Она — мой выбор. Она — я». Рон смотрел на неё так, будто у неё выросла вторая голова. Будто она заговорила на языке, которого он не понимал. — Что она с тобой сделала? — прошептал он. — Она тебя сломала? Голос дрожал. Не от страха — от ужаса. От того, что он видел перед собой не подругу, не ту Гермиону, которую знал, а кого-то чужого. «Она ничего плохого мне не сделала, — хотелось закричать ей. — Я сама. Сама выбрала этот ад. Потому что без неё Рай мне никогда не будет нужен!». Гермиона подняла на Уизли глаза, прижимая к себе раненую Беллатрикс, чувствуя, как кровь пропитывает её мантию. Надежда и кровь. В шаге от неё — надежда на спасение. На руках — та, ради кого она не могла уйти. Две правды. Две жизни. Две невозможности. — Она сделала многое, — сказала Грейнджер тихо. — Но не того, о чём ты думаешь. Дин оглядывался на проход — там, на лестнице, уже слышались тяжёлые шаги, выкрики команд, лай. — Надо уходить, — сказал он. Голос напряжённый, как тетива лука. — Сейчас. Пока не подтянулись основные силы. Рон, у нас минута, максимум две. Рон протянул Гермионе руку. — Идём. Гарри ждёт. Мы всё объясним потом. Рука — широкая, веснушчатая, с мозолями от палочки и меча. Рука, которая держала её, когда они были детьми. Рука, которая сжимала её ладонь на похоронах. Рука, которая пришла за ней в этот ад. Гермиона смотрела на его руку. Рука друга. Ладонь человека, который пришёл спасти её. Вытащить. Отсюда. Из этого Ада. Из Ада, в котором она обрела свой настоящий Эдем. Потом перевела взгляд на Беллатрикс. Та сидела на полу, прижимая руку к боку — там расплывалось тёмное пятно крови, всё шире, всё страшнее. Она смотрела на Гермиону и в её глазах не было просьбы. Не было мольбы. Только принятие. Только понимание. «Ты должна уйти. Я знаю. Я не держу». — Иди, — сказала Беллатрикс тихо. Голос сел, превратился в хрип. — Они правы. Ты должна идти. Она даже сейчас думала не о себе. Даже с кровью, текущей из раны. Даже с пустыми руками против армии, которая скоро ворвётся. «Она отдаёт мне свободу, хотя знает, что без меня ей не выжить». Гермиона смотрела на неё. Чувствовала через амулет — боль, страх, и что-то ещё. Тоска. Чистая, абсолютная тревога от того, что она сейчас уйдёт. И принятие. Потому что для Беллатрикс её свобода была важнее собственной жизни. «Она любит меня так, как никто и никогда не пробовал. Без условий. Без надежды. Без остатка». Что-то внутри Гермионы — то самое, что держало её все эти пятьдесят дней, — сжалось в тугой узел и отпустило. В этот момент она поняла: выбор уже сделан. Не сейчас. Не в эту секунду. Он созревал все эти пятьдесят ночей, когда она чувствовала боль Беллатрикс через амулет. Все эти вечера у камина. Все эти взгляды, задерживающиеся на секунду дольше. — Дай мне палочку, — сказала она Рону. — Что? — Мою палочку. Она у тебя? Рон помедлил. Секунду. Две. Потом, не сводя с неё глаз, достал из кармана знакомое оружие из виноградной лозы. Протянул. Гермиона взяла её. Тёплая. Живая. Родная. Она почти забыла, каково это — держать свою палочку. Чувствовать, как магия откликается на прикосновение, как она тихо вибрирует, как узнаёт хозяйку после долгой разлуки. «Здравствуй, — подумала Грейнджер. — Прости, что мы расстались так надолго.» «Прости, что я стала другой. Прости, что ты не узнаешь меня. Прости, что я выбираю не тот путь». — Спасибо, — сказала она вслух. — За то, что пришли. За то, что помните. Рон улыбнулся. Слабо, растерянно, но улыбнулся — той самой улыбкой, которую она помнила с Хогвартса. — Мы всегда помним. А теперь идём. Гермиона покачала головой. — Я не могу. – твёрдо заявила Грейнджер. — Что? Тишина. Такая густая, что слышно было, как где-то внизу продолжают греметь взрывы, как Дин за их спинами переминается с ноги на ногу, как кровь Беллатрикс капает на каменный пол. Кап. Кап. Кап. Каждая капля — секунда. Каждая капля — выбор. Каждая капля — прощание. — Я не могу сейчас уйти. Рон смотрел на неё, не понимая. В его глазах — растерянность, боль, неверие. — Гермиона, там Гарри. Джнни. Луна. Невилл. Все ждут тебя!.. — Рон, там авроры! — Дин шагнул к ним. — Через минуту будут здесь! Надо уходить, или мы все... — Гермиона, — Рон шагнул к ней, протягивая руку. — Ты не в себе. Это какое-то заклятие, Империус или... Они могли тебя... «Если бы это был Империус, было бы легче. Можно было бы снять, объяснить, забыть. Но это — я. Это — моё решение». — Нет, — Гермиона встала, поддерживая Беллатрикс под руку, заставляя её подняться. — Это не заклинание. Это мой осознанный выбор. Слова падали в тишину, как камни в воду. Круги расходились по лицам — по лицу Рона, по лицу Дина, даже по лицу Беллатрикс. Даже она не верила. Даже она думала, что Гермиона уйдёт. Она посмотрела на друзей. На Рона, которого знала с одиннадцати лет. С которым делила палатку, хлеб, опасности. Который был ей ближе брата. На Дина, с которым училась в школе, с которым танцевала на Святочном балу. Лица из прошлой жизни. Из жизни, где она была просто Гермионой, а не куклой, не марионеткой, не министром-на-верёвочках. Из жизни, где она не знала, что такое — чувствовать чужую боль как свою. Где не просыпалась по ночам от криков, которые звучат только в амулете. Где не умела любить так, чтобы отказаться от свободы. — Я вернусь, — сказала она. Голос дрогнул, но выстоял. — Обещаю. Но не сейчас. Сейчас я должна... Что? Остаться с ней? Спасти ту, кого эти двое считают чудовищем? Да. Она не договорила. Схватила Беллатрикс за руку — та была горячей, липкой от крови, но живой — и сосредоточилась на образе безопасного места, пока Пожирательница призвала свою отброшенную недавним заклинанием палочку. — Гермиона, нет! — закричал Рон, бросаясь вперёд. Но было поздно. Хлопок аппарации — и две ведьмы исчезли в чёрном дыму.

***

Они вывалились из пустоты в темноту. Гермиона не знала, куда аппарировала — просто представила первое, что пришло в голову: место, где они с Беллатрикс сидели у камина в ту самую ночь. Тепло. Безопасность. Тишина. Вместо этого они упали на холодный каменный пол где-то, где пахло сыростью, плесенью и старостью. Гермиона ударилась плечом, зашипела от боли, но сразу же перевернулась и посмотрела на ведьму. Та лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Кровь на боку расползалась тёмным пятном, пропитывая мантию, растекаясь по камню липкой лужей. — Белла! — Гермиона трясла её за плечи. — Белла, очнись! Тишина. Амулет на шее пульсировал слабо, едва заметно — как сердцебиение птенца. Беллатрикс была жива, но уходила. Гермиона чувствовала это каждой клеткой: боль становилась тише, эмоции гасли, пульс замедлялся. «Она уходит. Она правда оставит меня здесь одну?». — Нет, — прошипела Гермиона, собирая всю свою волю в кулак. — Не позволю. Не сейчас. Не здесь. Да и вообще никогда. Девушка быстро огляделась. Подвал? Склеп? Какое-то старое, заброшенное помещение со сводчатым потолком, как в церкви. Каменные стены, покрытые плесенью и какой-то слизью. В углу — груда полусгнивших ящиков, старый сундук, ржавая клетка. Сырость. Холод. Запах смерти. И тишина — абсолютная, мёртвая, в которой даже собственное дыхание звучало предательски громко. Никого. Ничего. Только они двое. Гермиона рванула ворот мантии Беллатрикс. Заклинание Рона попало под рёбра женщины не просто так. Целься он чуть выше – луч бы пробил грудную клетку и достал до сердца. Дальше и думать было страшно. Грейнджер освободила рану от одежды спешно, слегка трясущимися руками и оценила тяжесть состояния: магия пробила кожу, мышцы, может быть, задела жизненно важные органы (печень, часть кишечника). Кровь текла, тёмная, почти чёрная в тусклом свете, который сочился неизвестно откуда. «Венозная, — машинально отметил где-то на задворках сознания голос прежней Гермионы, той, что хотела стать целителем. — Если бы был задет крупный сосуд — она бы умерла ещё в здании Министерства.». — Что делать, что делать, что делать... — бормотала Гермиона, лихорадочно соображая. Магия. У неё теперь было оружие. Своя, родная палочка из виноградной лозы. Та, что помнила её руки, её голос, её волю. Она направила кончик на рану и прошептала: — Эпискеи. Ничего. Заклинание не сработало. Из палочки вырвался только слабый искристый пучок, погасший, не долетев до цели. Гермиона запаниковала. Почему? Она же знает это заклинание, она сотни раз лечила им порезы и царапины — себе, Гарри, Рону, даже Криви, когда тот порезался о пергамент... А потом поняла. Она не колдовала нормально месяцами. Палочка отвыкла от неё. Или она сама, что сейчас не имело никакого значения. Факт того, что связь, которая строилась годами, ослабла за эти недели без магии, без практики, без себя. — Нет, нет, нет, — девушка сжала палочку сильнее, до боли в пальцах, до хруста в суставах. Сосредоточилась до звона в висках, до красных кругов перед глазами. — Пожалуйста. Пожалуйста, сработай. «Ты нужна мне. Беллатрикс нужна мне. Не подведи». — Вулнера Санентур. Из палочки вырвался золотистый свет — слабый, дрожащий, как пламя свечи на сквозняке, но вырвался. Он коснулся раны, и кровотечение замедлилось. Не остановилось, но это уже было лучше, чем ничего. Гермиона выдохнула. «Нельзя терять ни секунды.» Гриффиндорка разорвала подол своей мантии — дорогой, шёлковой, подаренной родителями когда-то в другой жизни — и прижала ткань к ране, пытаясь остановить кровь. Пальцы тут же стали липкими и тёплыми. — Держись, — шептала волшебница, не переставая. — Держись, слышишь? Ты не имеешь права умирать. Не сейчас. Не после всего, что мы пережили. Не перед тем. Что нам предстоит. Беллатрикс не отвечала. Её лицо было белым, как пергамент, губы посинели. Только амулет пульсировал — слабо, едва-едва. «Я держу тебя. Я не отпущу». Гермиона сидела в темноте, прижимая ткань к ране, и ждала. Ждала, когда решится их судьба.

***

В подвале не было окон, не было часов, не было ничего, что могло бы измерить бесконечность ожидания. Только стук собственного сердца и слабая, угасающая вибрация дурацкой подвески. Девушка сидела, прижимала ткань, шептала заклинания, то и дело хватаясь за палочку — слабые, неуверенные, но постепенно становившиеся сильнее. С каждым разом магическое оружие слушалось лучше, будто вспоминая, что она является продолжением самой Гермионы. И кровь остановилась. Ушли гематомы. Начали заживать ткани. Дыхание Беллатрикс выровнялось — стало глубже, ровнее, спокойнее. «Капля» начала трепетать ровнее. Гермиона откинулась к стене и закрыла глаза. Руки дрожали. Тело пробирал озноб — от холода, от страха, от напряжения, от адреналина, который наконец начал спадать. «Я сделала это. Я спасла её». Но радости не было. Только усталость. Только лёгкость и осознание того, что случилось. Девушка посмотрела на спящую Беллатрикс. В темноте лицо ведьмы казалось моложе, спокойнее — без обычной маски безумия, без хищной ухмылки на губах, без той опасной искры в глазах, которые составляли всю её суть. Просто женщина с заострившимися чертами и тёмными кругами под глазами. «Кто ты без всего этого? — подумала Гермиона. — Без своей жестокости, без своей преданности Лорду, без своей безумной улыбки? Кто ты, когда спишь?» Амулет пульсировал — ровно, спокойно, убаюкивающе. «И кто я без тебя?»

Мысль пришла неожиданно и осталась. Без ответа. Без осуждения. Просто факт. Гермиона закрыла глаза и впервые за долгое время провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

***

Проснулась гриффиндорка от того, что кто-то смотрел на неё. Это чувство было таким острым, таким физическим, что Гермиона открыла глаза мгновенно, без перехода, без той мутной пелены, которая обычно сопровождает пробуждение. Беллатрикс сидела, прислонившись к стене напротив, и смотрела на неё в упор. В полумраке её глаза горели странным светом — не безумным, а каким-то другим. Тяжёлым. Собственническим. Таким, от которого у Гермионы перехватило дыхание. — Ты жива, — выдохнула Гермиона. Голос сорвался, превратился в хрип. — Ты удивлена? — Голос Беллатрикс был слабым, но в нём слышалась та самая жёсткая усмешка, которую Гермиона ненавидела и по которой, оказывается, успела соскучиться. — Я боялась, что... — Что я умру, истекая кровью в какой-то дыре? — Лестрейндж усмехнулась, поморщилась от боли, но даже не шелохнулась. — Я живучая, грязнокровка. Сдохнуть от руки твоего рыжего дружка — слишком позорная смерть для меня. Если бы не моя невнимательность после нескольких недель, проведённых под Империусом – я бы точно смогла уклониться. «Грязнокровка». Слово, которое когда-то было оскорблением. Теперь звучало как... имя. Как право собственности. Как нежность. Гермиона села, потёрла затекшую шею. Всё тело ломило от холода и неудобной позы. — Как ты? — Как будто меня проткнули заклинанием и бросили подыхать в сыром подвале, — Беллатрикс осторожно коснулась бока, даже не поморщилась. — Но ты неплохо поработала. Хорошая реакция. Ещё пару часов и буду как огурчик. — Хорошо. Тишина. Густая, липкая, как кровь на камнях. — Только зачем? — внезапно уточнила Тень. Голос упал. Стал ниже. Тяжелее. — Что? — Зачем ты осталась? — Беллатрикс смотрела на Гермиону в упор, не мигая. В её глазах не было пустоты - там горел холодный, вымораживающий огонь. — У тебя был шанс. Свобода. Друзья. Всё, ради чего ты терпела меня столько месяцев. Ты могла уйти. Так почему же не ушла? Упустила такой шанс вновь оказаться в «нормальной» среде. Гермиона смотрела на ведьму и не знала, что ответить. Правду? Но она была слишком страшной и личной. Похожей на безумие. Слишком... невозможной и откровенной для них двоих. — Я не знаю, — сказала она честно. — Не знаешь? — Беллатрикс усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Ты бросила всё. Друзей. Прошлое. Будущее. Ту жизнь, за которую боролась. И не можешь найти ответа? - Я никого не бросила, - фыркнула Грейнджер, сложив руки на груди. – Я же сказала, что свяжусь с ними, когда появится возможность. Лестрейндж хмыкнула, покачав головой. - Ты же понимаешь о чём именно я говорю. — А ты? — перебила Гермиона и посмотрела ей в глаза. Ведьма не отвела взгляд. — Ты сбросила Империус. Вернулась ко мне. Назовёшь причину? Беллатрикс замолчала. В её глазах мелькнуло что-то — не боль, не растерянность. Что-то другое. Что-то, от чего у Гермионы сжалось сердце. — Признаюсь честно… Я слышала тебя, — сказала она тихо. — Сквозь эту проклятую штуку. Несмотря на туман в голове из-за Империуса. Я слышала, как ты кричала и звала меня. Грейнджер тут же автоматически прикоснулась к амулету на своей груди и только сейчас заметила, что у Беллатрикс он тоже был. Абсолютно такой же. Парный. — Он молчал всё это время, — отмахнулась Лестрейндж, заметив замешательство на лице собеседницы. — Пока я была под Империусом, я ничего не чувствовала. Только пустоту. А потом ты закричала. И эта штука... ожила. Гриффиндорка сжала амулет в кулаке так, что побелели костяшки. — Но ты должна понимать, что я могла не вернуться, а ты - умереть. – серьёзным тоном изрекла Беллатрикс. – Хоть твои… Вопли и привели меня в чувство, но… На твоём бы месте я поработала над инстинктом самосохранения, иначе до своего второго столетия ты вряд ли доживёшь. — В любом случае… оно того стоило. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Окончательные. Беллатрикс смотрела на девушку долго. Очень долго. Так долго, что Гермиона начала считать удары своего сердца. Один. Два. Три. Десять. Двадцать. — Ты дура, — сказала ведьма наконец. Голос был твёрдым, как камень. — Самая большая дура, которую я встречала. — Знаю. — Ты сломала мне жизнь. — Знаю. — Ты сделала меня слабой. — Знаю. — И теперь, — Беллатрикс подалась вперёд и в глазах её горел тот самый огонь, который Гермиона видела в ней с самого начала. — Теперь я буду защищать тебя. От всех. От Лорда. От твоих друзей. От всего мира. Потому что ты — моя. Не «я не могу без тебя». Не «я люблю тебя». Коротко. «Ты моя». Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. — Я тоже не могу без тебя, — сказала она. Просто. Без надрыва. Как факт. Беллатрикс протянула руку и смахнула слезу. Жёстко. Почти грубо. — Не плачь, — сказала она. — Теперь у тебя нет на это права. Ты выбрала. Теперь ты со мной. А я терпеть не могу слабость. Просто потому, что не знаю, как тебя утешить. Гермиона усмехнулась сквозь слёзы. — Командуешь? — Всегда. Беллатрикс откинулась к стене, закрыла глаза. Её лицо всё ещё было бледным, но в нём не было былой ярости. Только усталость. Только принятие. — Что мы будем делать? — спросила Гермиона. — Выживать, — пожала плечами Беллатрикс, не открывая глаз. — Прятаться. Ждать. Искать момент. — А потом? — Потом? — Лестрейндж открыла глаза. В них горел тот самый безумный огонь, который Гермиона так хорошо знала. — Потом мы уничтожим их всех. За то, что посмели обидеть моё. Она сказала это так просто, будто речь шла о прогулке. О завтраке. О чём-то обыденном. И Гермиона вдруг поняла: она не шутит. Она действительно уничтожит. Весь мир, если понадобится. — А если не получится? — спросила Гермиона. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом. — Тогда мы умрём вместе. Это тоже неплохой вариант. Гермиона подумала о Роне. О Гарри. О клочке пергамента с надеждой, который остался где-то там, в кабинете. О будущем, которого нет. Потом посмотрела на Беллатрикс. На женщину, которая только что пообещала уничтожить мир ради неё. Которая смотрела на смерть как на неплохой вариант, если они будут вместе. — Хорошо, — сказала Гермиона. — Тогда давай выживать. Беллатрикс усмехнулась. По-настоящему — тепло, почти нежно. — Умная девочка. Она протянула руку — слабую, дрожащую от потери крови, но живую. Гермиона взяла её. Пальцы сплелись. — Куда мы пойдём? — спросила Гермиона. Беллатрикс подумала. В её глазах мелькнуло что-то — план. Расчёт. Холодная, просчитанная стратегия. — Есть место, — сказала она. — Старое поместье. Малфои забыли о нём. Там никто не появлялся уже лет как двадцать. — Там безопасно? — Никто не додумается искать нас там. Даже Лорд. Особенно он. Гермиона кивнула. Беллатрикс сжала её руку. Крепче, чем нужно. Почти до боли. — Ты не пожалеешь, — сказала ведьма. Это не был вопрос. Это было обещание. — Знаю.