Тень Министра

«Есть моменты, когда выбор становится

невозможным. Не потому что человек слаб —

просто все возможные пути ведут в пропасть.

Ведь делая выбор, мы чаще

всего отказываемся от того, к чему привыкли.

От того, чем жили.

От тех, кому доверяли.

В такой переломный момент прошлое и будущее

не могут уживаться вместе,

поэтому их рамки стираются и нам достаётся в подарок

лишь зыбкая неизвестность, тянущая за собой

в пучину простого и безупречного «но»,

ведь время между переходом от «старого» к «новому»

неожиданно делится на

«до» и «после».

Однако, не стоит забывать, что не бывает

«правильных» и «не правильных» выборов.

Есть только тот выбор, о котором не будешь

жалеть даже, если окажешься на смертном одре.

И, как по мне, в этом и кроется весь

смысл простого человеческого

счастья.»

Гермиона не знала, сколько они просидели в том подвале. Час? День? Вечность? Время потеряло значение. Оно текло иначе — не минутами и секундами, а ударами сердца. Частыми, испуганными. Слабыми, но упрямыми. Гермиона считала эти удары, как монах перебирает чётки. Пока бьётся — значит жива. Пока чувствует — есть смысл. В подвале не было ничего, что могло бы измерить бесконечность ожидания. Только каменные стены, покрытые слизью, запах сырости и смерти, а также холод, пробирающий до костей. И хриплые вздохи Беллатрикс. Дышала она неровно — иногда глубоко и спокойно, иногда поверхностно, со свистом, когда боль становилась сильнее. Гермиона прислушивалась к каждому вдоху, к каждому выдоху, к каждой паузе, которая длилась на секунду дольше положенного. Хоть Лестрейндж и сказала, что спустя пару часов будет готова снова рваться в бой, её состояние всё ещё сложно было назвать «нормальным». Поэтому рану нужно было лечить по-настоящему. Не теми жалкими заклинаниями, которые Гермиона выдавливала из себя, пытаясь вспомнить, каково это — быть ведьмой. Нужны были зелья и медицинская магия. Еда. Вода. Тепло. И безопасность. Хотя бы относительная. Гермиона сидела, прижимаясь спиной к холодной стене, и смотрела, как Беллатрикс, вскоре вновь провалившаяся в сон, то и дело хмурится. Хоть её лицо периодически и расслаблялось, становясь практически беззащитным — без обычной хищной усмешки – на лбу всё равно выступала испарина. «Кто ты без всего этого? — думала Гермиона. — Без своей жестокости, без своей силы, без своего безумия? Кто ты, когда спишь?» «Может быть, именно такая ты мне и нужна», — пришла следом мысль, и Гермиона не стала её прогонять. Ответа не было. Только ровный пульс амулета на шее. — Готова к нашему «переезду»? — резко спросила Беллатрикс, не открывая глаз. Гермиона вздрогнула, не ожидав вопроса. — Я думала, ты спишь. — Не могу, — Беллатрикс усмехнулась и приоткрыла веки. Её глаза в полумраке горели странным светом — уставшим, но всё ещё живым. — Больно. И я чувствую, как ты переживаешь. Сквозь эту штуку. У тебя там целый ураган эмоций, а я пытаюсь отдохнуть. Так грубо и невежливо с твоей стороны. Гермиона прикоснулась к амулету. Он пульсировал ровно, но теперь она знала — Беллатрикс чувствует всё. — Ну уж простите, — буркнула девушка, сложив руки на своей груди. — Впредь постараюсь переживать потише. — Вот спасибо, — фыркнула Беллатрикс в ответ. — Целый век ждала, когда мне начнут делать одолжения… — Так куда мы переезжаем? — перебила тираду со стороны собеседницы девушка, возвращаясь к их недавнему разговору, зная, что их перепалки могут длиться вечность. — В одну из моих фамильных резиденций. — Беллатрикс поморщилась, пытаясь сесть удобнее, и зашипела от боли. — Она пустует уже много лет после смерти моей... сестры. Изначально родовые гнёзда распределяли по старшинству. В моём поместье ты уже была – штаб-квартира вашего треклятого Ордена находилась именно там (спасибо братцу-Сириусу. Пока я прохлаждалась в Азкабане, этот увалень снёс все родовые заклинания). Особняк Нарциссы сгорел. Остаётся только дом Меды. — Меды? — переспросила Гермиона, нахмурившись. — Андромеды Тонкс? — Всё верно, — Беллатрикс усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое. — Жаль, что всё так вышло. Если честно, как-то иронично получается: даже после смерти она продолжает мне помогать. Хотя это именно из-за меня её имя вычеркнули из рода за брак с магглорождённым. Никогда не умела держать язык за зубами. Ведьма замолчала. Секунда. Две. Гермиона видела, как дрогнули её пальцы. — Я даже не пришла на похороны племянницы, — сказала Беллатрикс вдруг. Голос стал тихим, почти неслышным. — Узнала через год. Случайно. От Малфоя. Моя сестра умерла, а я узнала об этом от постороннего человека. Гермиона молчала. Она знала эту историю. Знала, что Андромеда вышла замуж за Тонкса, что её вычеркнули из гобелена, что она растила дочь вдали от семьи. Знала, что Нимфадора погибла в битве. Знала, что Андромеда осталась одна. — Ты жалеешь? — спросила она тихо. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом. В полумраке подвала её глаза казались чёрными, бездонными, но в них плескалось что-то, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Возможно. – Тёмная ведьма шумно выдохнула. – Может быть, послушайся она меня с отцом, то не погибла бы из-за твоего Вечно-Сующего-Нос-Куда-Не-Следует-Поттера, — сказала Беллатрикс, и в голосе её зазвенела сталь. — Дура, которая так и не поняла, что мир не делится на чёрное и белое. — Что? — Гермиона замерла. — Как? Я думала, что Андромеда жива. — А ты не знала? — Беллатрикс усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Конечно, откуда. Ты же в подземелье провела несколько месяцев, пока твои дружки из Ордена только и делали, что «геройствовали», а на остальное плевать они хотели. Как и на тебя, к слову, тоже. Грейнджер нахмурилась, не желая ни соглашаться, ни оспаривать слова своей Тени. — О-о, чувствую прилив негодования… — хмыкнула Лестрейндж. — Я не хочу обидеть твоих гриффиндорских шавок, но и промолчать не смогу. Прошло больше года, милая. Тебя пытали, ломали, использовали (не без моего участия, но время, увы, вспять не повернуть), но где же были твои друзья? Уизлику и Мальчику-Который-Никак-Не-Сдохнет удалось сбежать из Малфой-Мэнора... Но тебя-то они оставили. Она сделала паузу, давая словам впитаться. Гермиона чувствовала, как они въедаются в кожу, как кислота. — Ты крутилась в Министерстве, потому что такова была прихоть Лорда, и, к удивлению, каждый раз переживала о том, что тем самым предаёшь своих «товарищей». Но только вот вопрос: кто кого на самом деле предал первым? Ведьма замолчала, пытаясь подавить своё раздражение. Гермиона видела, как ходят желваки на её скулах, как пальцы сжимаются в кулак. — Задумайся о моих словах на досуге. Иногда полезно преисполняться в познании. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — тихо сказала Гермиона. Голос дрогнул. — Не знаю? — Беллатрикс приподняла бровь, насколько это позволяло её состояние. — О, милая, я знаю о предательстве всё. Моя сестра предала меня, когда выбрала маггла вместо семьи. Мои родные предали меня, когда собственноручно сдали аврорам и отправили гнить в Азкабан. Мой Лорд предал меня, когда отдал приказ пытать единственное существо, которое... Она осеклась. Слишком поздно. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, невысказанные. — Которое что? — спросила Гермиона. Сердце колотилось где-то в горле. — Не важно, — отрезала Беллатрикс. — Суть в том, что я знаю цену предательству. И я знаю, что твои друзья... они не пришли. Не искали. Не пытались. А я — пришла. — Ты пришла меня убить – это другое. — Но я всё-таки пришла, — упрямо повторила Беллатрикс, подобно спорящему ребёнку. — А они - нет. Гермиона молчала, потому что парировать было нечем. Потому что в глубине души, в самом тёмном её уголке, эти слова находили отклик. Больной, неправильный, но — отклик. — И что теперь? — спросила она наконец. — Ты хочешь, чтобы я возненавидела их? — Я хочу, чтобы ты перестала ненавидеть себя, — неожиданно мягко сказала Беллатрикс. — За то, что выбрала выживание. За то, что не умерла героически. За то, что до сих пор дышишь, хотя должна была сдохнуть сотню раз. Гермиона смотрела на неё и не узнавала. Где та безумная ведьма, что резала её в Мэноре? Где та, что приносила отрезанные пальцы? — Ты меняешься, — прошептала девушка. — Нет, — Беллатрикс покачала головой. — Я просто перестала притворяться. Перед тобой. — И кем ты же ты являешься на самом деле? — Таким же чудовищем, как и раньше. Просто... твоим чудовищем. Слова упали в тишину, как камни в воду. — Это должно меня успокоить? — спросила Гермиона, пытаясь вернуть хоть каплю сарказма. — Это должно тебе объяснить, почему я до сих пор здесь, — Беллатрикс посмотрела ей прямо в глаза. — И почему не уйду. Тишина. Только капает вода. Кап. Кап. Кап. — Ты бредишь, — сказала Гермиона. — У тебя жар. — Возможно, — Беллатрикс слабо улыбнулась. — Но бред — это единственное время, когда я говорю правду. Так что слушай и запоминай. — Запоминать что? — Что ты не одна, грязнокровка. Что есть хотя бы одно чудовище, которое тебя не бросит. Гермиона посмотрела на неё. На эту женщину, которая пытала её. Которая убивала её друзей. Которая была воплощением всего, что она ненавидела. И которая сейчас смотрела на неё с такой надеждой в глазах, что у Гермионы сердце разрывалось. Гермиона фыркнула. — Ты невыносима. — Я знаю. Но в этом и кроется вся суть семейства Блэк. Ведьма замолчала, собираясь с силами рассказать до конца то, что произошло с её сестрой. Каждое слово давалось Пожирательнице с трудом — то ли от боли, то ли от того, что говорить об этом было слишком тяжело. — После смерти Доры Энди сошла с ума. Не показывала, конечно. Держалась. Но внутри... давно уже всё сгнило. А когда наш драгоценный Мальчик-Неудачник-Поттер снова полез в драку — она была там. Лорд пришёл за этим кроликом в последний раз, а Андромеда будто бы только этого и ждала. Выскочила из ниоткуда. Прикрыла этого невнимательного идиота своим телом… Гермиона смотрела на собеседницу, не в силах произнести ни слова. — Даже палочку не подняла, — голос Беллатрикс дрогнул. — Просто встала перед Лордом и приняла удар. Зелёная вспышка — и всё. Моя сестра, кровь Блэков, погибла, защищая Мальчика-Который-Вечно-Ищет-Смерти. Гермиона молчала. Что можно было сказать? Что Андромеда погибла героически? Что Гарри не виноват? Что война — это война? Беллатрикс сама ответила на незаданный вопрос. — Я ненавидела её за то, что она ушла, — прошептала она. — За то, что выбрала эту маггловскую мразь вместо семьи. За то, что растила дочь, которой плевать было на традиции. За то, что погибла нелепо, глупо, бессмысленно. Но... Она сглотнула. — Но она была моей сестрой. И я должна была быть там. Должна была... что-то сделать. Сказать. Попросить прощения. А теперь... — Теперь у тебя есть её дом, — тихо сказала Гермиона. Беллатрикс посмотрела на неё. В глазах — боль, ярость, и что-то ещё, похожее на благодарность. — Да, — сказала она наконец. — Теперь у меня есть её дом. Ирония судьбы, да? — Судьба вообще та ещё сволочь. Беллатрикс фыркнула. Почти рассмеялась. — Смотри-ка, грязнокровка умеет в философию. — Учусь у лучших. — Лесть тебе идёт. — Я не льщу. Я констатирую факт. — О, ты сегодня дерзкая, — Беллатрикс приподняла бровь, насколько это позволяло её состояние. — Моя рана, видимо, действует на тебя странным образом. Надо будет почаще истекать кровью, чтобы ты становилась интереснее. — Только попробуй, — буркнула Гермиона. — Я тебя сама прибью, если ты сдохнешь от потери крови в каком-то вонючем подвале. — Какая забота, — протянула Беллатрикс. — Я тронута. Правда. До глубины моей чёрной души. — Заткнись. — Ай-ай, кому-то необходимо будет пройти курс делового общения. — И где же располагается эта резиденция? — спросила девушка, возвращаясь к разговору, пока он снова не ушёл в бесконечную перепалку. — Не важно, — Беллатрикс покачала головой. — Нам сейчас главное найти место, в котором можно будет привести себя в порядок, обдумать стратегию и, самое важное, выспаться. А так как этот дом защищён старой магией, не той, которой мы активно пользуемся сейчас, а тёмной, могущественной, той, что помнит ещё первых Блэков – вариант вполне себе подходящий. — То есть особняк находится под куполом или барьером, верно? – Лестрейндж кивнула. – Но, значит, всё равно есть сила, которая может туда просочиться? — Нет, — Беллатрикс усмехнулась. — Эта крепость не потерпит чужаков. Ни тёмных магов. Ни даже Лорда. Блэки всегда были слишком гордыми, чтобы пускать кого-то в свой дом без приглашения. Родовая магия не позволит никому попасть внутрь ни при каких обстоятельствах. Гермиона подумала о Волан де Морте. О его гневе. О том, что он будет искать их везде. — А ты? — спросила она. — Ты сама сможешь туда войти? — Какой глупый вопрос, — в голосе Беллатрикс зазвучала гордость. Старая, родовая, въевшаяся в геном. — Конечно, ведь я Блэк по рождению. Кровь не смыть замужеством. Не смыть ничем. Родовая магия меня впустит. Она помолчала, потом добавила с кривой усмешкой: — Хотя, когда всё это закончится, я, пожалуй, верну свою фамилию. Лестрейндж... слишком пафосно. И потом, этот брак мне никогда не нравился. — Я не буду интересоваться, зачем ты вообще решила согласиться на это замужество. — Вот и умница. Она посмотрела на Гермиону долгим взглядом. Тяжёлым. Изучающим. — А вот что на счёт тебя... В плане проникновения в особняк, хм... Пауза. Тишина. Только капает вода где-то в углу. — Тебя впущу я. Гермиона смотрела на неё и видела, что Беллатрикс не шутит. Не играет. Она говорит это так, будто обещает. Будто клянётся. — Как? — спросила Гермиона. Голос сел. — Есть ритуал, — Беллатрикс поморщилась — то ли от боли, то ли от воспоминаний. — Древний. Мало кто о нём помнит. Тот, кого Блэк впускает в дом по своей воле, становится частью рода. Не по крови — по праву. — И ты готова... — Я уже всё решила, — перебила Беллатрикс. — Там, в кабинете, когда ты не ушла с ними. Поэтому... Да. Взвесила все «за» и «против». Однако, с учётом того, что сегодня ты, на удивление, блестяще справляешься с ролью тупого напарника, я начинаю немного сомневаться.... — Я… — Грейнджер хотела было вспылить, но передумала. – Ладно... Буду считать, что таким неуклюжим образом ты попыталась сделать мне комплимент. — Неуклюжим? — фыркнула Беллатрикс. — Я — само изящество. Просто ты ещё не доросла до понимания моего тонкого юмора. — Твоего юмора? — Гермиона не сдержала усмешку. — Ты называешь юмором оскорбления? — Я называю это заботой. Просто по-блэковски. — И часто ты так заботишься о людях? — Ты первая, — Беллатрикс посмотрела на неё с непонятным выражением. — И, судя по всему, последняя. Так что цени. Гермиона кивнула. Не в силах ничего ответить. Да и это словно бы и не было нужно. Тёмная ведьма протянула руку в сторону гриффиндорки. Медленно, с трудом. — Можешь немного наклониться? – уточнила Лестрейндж. Гриффиндорка кивнула и приблизилась к Беллатрикс. Ощутила её холодные пальцы на своём лбу. Внезапно помещение стало светлее, и девушке показалось, что у неё под кожей торопливо отпечатываются буквы неизвестного заклинания, что сразу же начала нашёптывать её Тень. Это было похоже на ожог. На поцелуй. На клеймо. Буквы вплавлялись в кожу, в кровь, в кости, и Гермиона чувствовала, как её тело принимает что-то чужое, древнее, могущественное. Как род Блэков раскрывается перед ней, неохотно, но неизбежно. Боль была странной — не физической, а какой-то глубинной, душевной. Будто она прикасалась к чему-то, к чему не должна была иметь доступа. — Терпи, — шепнула Беллатрикс. — Скоро закончится. — Я стараюсь. — Молодец. Как только феерия окончилась и когда в неизвестном подвале вновь стало так же темно, как и было, Лестрейндж взяла девушку за руку. Их пальцы сплелись. Холодные. Дрожащие. Живые. — Ну вот и всё, — усмехнулась Пожирательница Смерти. — Мой дом теперь твой дом. Буквально. И, поздравляю, ты только что стала почитаемым гостем самого древнего и безумного рода в магической Британии. Гордись. — Я польщена, — сухо ответила Гермиона. — И правильно. Такая честь не каждому выпадает. — Особенно грязнокровке. — Я бы сказала, что никому вообще, — поправила Беллатрикс, и в голосе её не было насмешки. Только усталость и что-то тёплое. Щёки Грейнджер тут же вспыхнули, но она мысленно радовалась, что это практически невозможно разглядеть во мраке. — Тогда давай уже перенесёмся туда, — буркнула Гермиона, пытаясь совладать со своими эмоциями, чтобы амулет не транслировал их сразу же своей основной хозяйке. — Расслабься, — хмыкнула Беллатрикс. — Я всё равно чувствую. Там сейчас такой спектр эмоций, что хоть книгу пиши. «Дневники грязнокровки: от ненависти до...» — она замолчала, не договорив. — До чего? — спросила Гермиона тихо. — Сама догадайся. Ты же у нас умная. — Заткнись. — О, какие мы нежные. — Пока ты ещё можешь аппарировать, нам нужно закончить начатое. — Милая, я всё ещё сильнее тебя, даже раненая, — усмехнулась Беллатрикс, но без злости. Устало и как-то тепло. — Не буду спорить. — И правильно. Умная девочка. Ведьма сжала руку Гермионы крепче. — Доверяешь? Грейнджер посмотрела на неё, пытаясь хотя бы немного переварить всё то, что они прошли. Её главным союзником стала колдунья, которую девушка когда-то боялась больше всего на свете. Женщина, ради которой она только что предала всех, кого любила. Пожирательница Смерти, которая сейчас держала её за руку и обещала защиту. И которая только что впустила её в свой род. В свой дом. В свою жизнь. И которая только что рассказала ей о смерти сестры с такой болью, что у самой Гермионы сердце разрывалось. — Да, — ответила Гермиона без тени сомнений. Беллатрикс кивнула. Закрыла глаза. Сосредоточилась. — Держись крепче. Будет немножко неприятно. — Я привыкла. «К боли - да, — подумала Гермиона. — К тебе - начинаю». Хлопок аппарации — и подвал исчез. Осталась только темнота. И тепло чужой руки, сжимающей её пальцы. И пульс амулета — ровный, спокойный, живой. И чувство, что, куда бы они ни попали, будет лучше, чем то, что они оставили позади.

***

Аппарация с раненой Беллатрикс была адом. Гермиона вцепилась в неё мёртвой хваткой, сосредоточилась на образе, который ведьма нашёптывала ей на ухо, и они провалились в пустоту. Вынырнули они снова в темноту. Холодный воздух, пахнущий пылью и запустением, резко ударил в ноздри. Гермиона пошатнулась и еле удержалась на ногах, поддерживая Беллатрикс. Перед ними возвышался дом. Старый, мрачный, с остроконечными башенками и зарешёченными окнами. Особняк Блэков выглядел именно так, как Гермиона всегда представляла — готический, надменный, пропитанный кровью и магией древнего рода. — Давно я здесь не была, — пробормотала Беллатрикс, опираясь на Гермиону. — Дом, милый дом… Идём. Кованые ворота открылись без звука. Дорожка, заросшая бурьяном, вела к тяжёлой дубовой двери. Беллатрикс приложила ладонь к резной панели, прошептала что-то на парселтанге — Гермиона вздрогнула от знакомого шипения — и дверь отворилась. Внутри было темно, пыльно и холодно. Гриффиндорка чихнула. — Довольно уютно. Беллатрикс фыркнула. — Привыкнешь. Для особняка древнего рода, между прочим, могла бы проявить больше уважения. Здесь, знаешь ли, Блэки жили. Это тебе не какая-то там Нора, наполненная предателями крови. — Я проявлю большее уважение, когда здесь станет тепло и перестанет пахнуть, как в склепе. В прямом смысле. — О, какая же ты сегодня капризная. Видимо, адреналин выветрился, и теперь ты вспомнила, что являешься той ещё занудой. — Я не зануда, а реалистка. — Реалистка, которая только что аппарировала с раненой в чужой особняк и теперь жалуется на дизайн интерьера. Прекрасно. Гермиона закатила глаза, но спорить не стала. Она помогла Беллатрикс подняться по лестнице, нашла ванную комнату — огромную, с чугунной ванной на львиных лапах и почерневшими зеркалами. — Дальше я сама, — Беллатрикс опёрлась о дверной косяк. — Иди, ищи свои мази. Если я выйду, а лекарства не будет, то очень сильно обижусь. — Ты невыносима. — Я знаю. Иди уже. — Справишься? — Гермиона, — Беллатрикс посмотрела на неё с выражением бесконечной усталости от глупости собеседника, — я пережила Азкабан. Пережила пытки Лорда и твою треклятую заботу. Уж с ванной я как-нибудь разберусь. Если утону — разрешаю сказать на моих похоронах, что ты была права. — Ты просто невыносима, — повторила Гермиона. — Это мы уже выяснили. Всё. Не подглядывай. Гермиона оставила её и отправилась исследовать дом. «Сама мешала мне мыться, а сейчас раскомандовалась, - возмущалась про себя девушка. – В следующий раз, в отместку, намеренно войду внутрь, встану возле ванной и буду сверлить её взглядом. Посмотрим на её реакцию.» Особняк встретил её тишиной и скрипом половиц. Она нашла кухню — пустую, но с дровами для камина. Нашла кладовую — чудом сохранившиеся запасы консервов и круп. Нашла аптечку — старую, пыльную, но с зельями, которые ещё можно было использовать. А потом, уже собираясь уходить, заметила на полке небольшую баночку с тёмной мазью. Этикетка гласила: «Для ускорения регенерации мышечной ткани». — То, что нужно, — пробормотала Гермиона. Когда она вернулась в спальню, Беллатрикс уже выбралась из ванной. Она сидела на кровати, закутанная в длинный халат, мокрая, но явно довольная. Рана на боку всё ещё выглядела свежей — кожа затянулась, но под ней чувствовалось, что мышцы ещё не восстановились. — Иди умойся, — сказала Беллатрикс, кивая на дверь. — А то на тебя смотреть больно. Ты выглядишь так, будто участвовала в боях без правил и проиграла тринадцать раз подряд. — Спасибо за заботу. — Я само воплощение обходительности. После революции напомни заказать мне памятник. Гермиона усмехнулась и ушла в ванную. Вода была ледяной, но после всего, что случилось, это казалось мелочью. Она смыла с себя грязь, кровь, усталость. Стоя под струями, прижимала пальцы к амулету и чувствовала — Беллатрикс была спокойна. Почти умиротворена. Странное ощущение для той, кто всю жизнь только и делала, что разрушала. Когда она вернулась в спальню — замерла на пороге. Комната преобразилась. Пыль исчезла, воздух стал свежим. Камин весело потрескивал, разгоняя холод. На кровати появилось свежее бельё, а на полу — мягкий ковёр. Портреты на стенах, кажется, даже смотрели менее враждебно. — Ну как? — Беллатрикс сидела в кресле у камина, завернутая в халат, и довольно улыбалась. — Я же говорила, что умею создавать уют. — Ты... — Гермиона не нашла слов. — Ты превратила склеп в нечто похожее на жильё. — Это простейшее заклинание чистоты, — фыркнула Беллатрикс. — Не делай такое лицо, будто я чудо сотворила. Просто надоело сидеть в этом… мраке и чувствовать себя экспонатом в музее запустения. — Ты уверена, что это безопасно? Вдруг Лорд почувствует всплеск магии? — Милая, если бы Реддл чувствовал каждый мой чих, он бы сошёл с ума раньше, чем я. Расслабься. Я знаю, что делаю. Гермиона подошла ближе. На столике у кровати стояли тарелка с едой, чайник и две чашки. — А еда? — Нашла в одной из кладовок. Не смотри на меня так, я умею не только убивать. Иногда я ещё ем и даже готовлю. Редко, но метко. — Ты полна сюрпризов. — Стараюсь. А теперь давай уже свою мазь, а то я замёрзну и начну кусаться. И поверь, второй раз за вечер я предупреждать не буду. Гермиона улыбнулась — устало, но искренне — и протянула баночку. — Ложись на кровать. — Оу, если бы я не была с тобой знакома, то интерпретировала бы эту фразу по-своему. — Ты собираешься лечиться или так и будешь искромётно шутить в тему и нет? — Собираюсь и буду. Но можно было бы и повежливее. Эх, никто не ценит труд шутов, а они ведь так стараются! - Артисты в древности вообще считались низшей профессией… - Ты меня сегодня решила добить, я поняла. — Учусь у лучших. Беллатрикс хмыкнула, но послушно перебралась на кровать, легла на бок, приподняв край халата, чтобы открыть рану. Гермиона села рядом, открыла баночку. Мазь пахла травами и чем-то острым, почти жгучим. — Будет довольно неприятно, — предупредила она. — Плевать, — Беллатрикс усмехнулась. — Делай уже. Я большая девочка, выдержу. Гермиона начала аккуратно втирать мазь в кожу вокруг раны. Беллатрикс шипела, морщилась, но терпела. Пальцы Гермионы дрожали — не от страха, от близости. От того, что она касалась её так бережно, так осторожно, будто боялась разбить. — Твои руки... — прошептала Беллатрикс. — Что? — Холодные. Но приятные. — Молчи. — Не хочу. Гермиона закончила, убрала мазь. Беллатрикс перевернулась на спину, посмотрела на неё. — Спасибо, — сказала она просто. Без сарказма, без усмешки. — Пожалуйста, — ответила Гермиона. — Ты хорошо справляешься. Для человека, который полгода не держал палочку. — Это комплимент? — Это констатация факта. Комплименты я приберегу на утро. Гермиона откинулась на спинку стула, который притащила к кровати. Усталость навалилась внезапно — тяжёлая, липкая, непреодолимая. — Ты выглядишь как смерть, — заметила Беллатрикс. — Мадам, вы так щедры сегодня на любезности. — Это не любезность. Иди сюда. Гермиона моргнула. — Что? — На кровать. Здесь есть место. Ты замёрзнешь на этом стуле, так к тому же завтра весь день будешь жаловаться на спину. А мне потом тебя лечить. Нет уж, давай сразу без героизма. Гермиона смотрела на неё, не веря. — Белла... — Не заставляй меня повторять дважды. Я устала, злая и вообще не в настроении спорить. Ложись, пока я не передумала и не вышвырнула тебя в бурьян. Гермиона помедлила секунду, потом встала, скинула халат и забралась под одеяло. Легла рядом, на самый край, стараясь не касаться. — Ближе, — приказала Беллатрикс. — Я не кусаюсь. Сегодня. — А завтра? — Завтра посмотрим. Не наглей. Гермиона подвинулась. Их разделяло несколько дюймов. Тепло тела Беллатрикс — горячее, живое — ощущалось даже сквозь одежду. — Спи, — сказала Беллатрикс. — Ты первая. Гермиона закрыла глаза. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности. Рука Беллатрикс нашла её ладонь под одеялом. Пальцы переплелись. — Спи, — повторила Беллатрикс. — И не вздумай храпеть. — Я не храплю. — Посмотрим.

***

Утро наступило слишком быстро. Солнце пробивалось сквозь тяжёлые портьеры, рисуя на полу золотистые полосы. Пылинки танцевали в этих лучах, медленно оседая на старую мебель. В камине всё ещё тлели угли, наполняя комнату остаточным теплом. Гермиона проснулась от того, что Беллатрикс смотрела на неё. Вблизи, в мягком утреннем свете, её глаза казались не чёрными, а тёмно-карими. Почти шоколадными. Ресницы отбрасывали тени на скулы, и впервые за всё время её лицо выглядело почти беззащитным. — Ты пялишься, — сказала Гермиона хрипло, не открывая глаз. — Ты красивая, когда спишь, — ответила Беллатрикс просто. — Не хмуришься, не боишься. Просто... само совершенство. Гермиона почувствовала, как щёки заливает краска. Тёплая волна поднялась откуда-то изнутри и разлилась по лицу. — Перестань. — Не хочу. Это единственное развлечение в этом проклятом доме. — Могла бы книжку почитать. — Я читала. Твоё лицо намного интереснее. — Беллатрикс приподняла бровь, и в её глазах мелькнул знакомый бесовской огонёк. — Белла... — Ладно-ладно, молчу. — Она провела пальцем по щеке Гермионы, едва касаясь. — Но ты правда красивая. Гермиона закатила глаза, но улыбнулась. Тепло от этого прикосновения разливалось по телу, согревая лучше любого одеяла. Тишина. Девушка смотрела на ведьму, та смотрела в ответ. Утренний свет играл на их лицах, делая этот момент почти нереальным. И вдруг Грейнджер поняла, что расстояние между ними сократилось. Когда это случилось? Она не заметила. — Гермиона, — голос Пожирательницы был тихим, хриплым, почти неслышным. — Можно... Она не договорила. Гермиона сама не знала, как это произошло. Просто вдруг её губы коснулись губ Беллатрикс. Мягко. Невесомо. Почти несмело. На долю секунды мир замер. Даже пылинки в воздухе, кажется, перестали танцевать. Беллатрикс замерла — на одну страшную секунду, - в связи с чем Гермиона решила, что совершила ошибку. Но потом поступил ответ. Поцелуй был нежным. Удивительно нежным для женщины, которая всю жизнь только разрушала. Ладонь Беллатрикс легла на щёку Гермионы, пальцы скользнули в волосы, притягивая ближе. Второй рукой она обвила талию девушки, и Гермиона почувствовала, как сильно бьётся её сердце — через амулет, через кожу, через этот безумный, невозможный момент. Когда они оторвались друг от друга, обе тяжело дышали. Воздух между ними, казалось, вибрировал. — Это... — начала Гермиона, всё ещё чувствуя вкус её губ. — Дурость, — закончила Беллатрикс, но в её глазах не было злости. Только что-то тёплое, испуганное и счастливое одновременно. — Полная дурость. — Знаю. — Ты вообще понимаешь, с кем связалась? — С самой невыносимой женщиной в магической Британии? — Это ещё мягко сказано. — Беллатрикс усмехнулась, но усмешка вышла какой-то растерянной. Гермиона усмехнулась в ответ, проводя пальцем по её плечу. — Я в курсе. — И тебя это не останавливает? — А должно? Беллатрикс смотрела на неё долгим взглядом. В её глазах плескалось что-то, чему она сама, кажется, не могла подобрать названия. Солнечный луч упал на её лицо, и на секунду она показалась Гермионе почти юной — без этих вечных масок безумия и жестокости. — Ты невозможная, — сказала она наконец. — Я знаю. — И что мне с тобой делать? — Для начала — не душить по утрам. — Обещать не могу. — Беллатрикс прикусила губу, сдерживая улыбку. — Тогда хотя бы не рычать. — Это уже сложнее. Гермиона фыркнула и уткнулась носом в её плечо. Беллатрикс обняла её, прижала к себе. Кожа к коже, дыхание к дыханию. — Ты тёплая, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как мышцы под её щекой расслабляются. — Не правда. Я холодная, как лёд. — Беллатрикс провела рукой по её спине, едва касаясь. — Врёшь. Амулет чувствует. — Чёртова подвеска. — Согласна. Они лежали молча. Утро разгоралось за окнами, тени становились короче, комната наполнялась светом. Где-то вдалеке запела птица — первый живой звук за всё время, не считая их дыхания. — Что теперь? — спросила Беллатрикс, глядя в потолок. Гермиона подумала. О Роне, о Гарри, о клочке пергамента, спрятанном в кармане. О планах, о мести, о будущем. О том, что ждёт их за стенами этого старого дома. — Теперь нам нужно решить, что делать дальше, — сказала она, приподнимаясь на локте. Волосы упали на лицо, и Беллатрикс машинально убрала их, заправив за ухо. — С Орденом. С Волан-де-Мортом. С нами. — С нами - самое сложное, — хмыкнула Беллатрикс. — Не спорю. — Ты хочешь связаться с... Орденом? Это был не вопрос. — Да. — Гермиона вздохнула. — Они мои друзья. Они должны знать правду. И... нам нужна помощь, чтобы бороться. — Друзья, — Беллатрикс растянула это слово, словно пробуя на вкус. — Интересное понятие. — Что ты имеешь в виду? — Ничего. — Беллатрикс пожала плечом, но в её глазах мелькнуло что-то колючее. — Повторюсь: просто интересно, где они были, когда ты сидела в подвалах Министерства и подписывала смертные приговоры? Гермиона замерла. — Это было сложно... — Оправдания всегда найти легче, чем попытаться что-то сделать, — перебила Беллатрикс. — Но ты ведь должна догадываться о том, что я думаю на этот счёт? «Твои друзья» привыкли, что ты решаешь все их проблемы. Что ты вытаскиваешь их вонючие зады из передряг. Что ты всегда была, есть и будешь. А вот когда пришёл их черёд доказывать свою участливость — их не оказалось рядом. — Но они же пришли в Министерство… — тихо сказала Гермиона. — С чего ты взяла, что именно за тобой? — Беллатрикс приподнялась, опираясь на локоть. — Все эти месяцы они даже не подумали рвануть на твои поиски. Да что уж там: Ежедневный Пророк только и гудел о том, что тебя посадили управлять Министерством. А они? Ни один не попытался тебя спасти. Мне кажется, что они искали какой-нибудь артефакт или решили устроить демонстрацию – не более. И в итоге рядом с тобой сейчас не рыжее недоразумение и Вечно-Ищущий-Способ-Напомнить-Всем-Что-Он-Избранный-Мальчик, а я. Чудовище. Палач. Та, которую ты должна была ненавидеть больше всего на свете. Гермиона молчала, потому что парировать снова было нечем. Потому что где-то в глубине души, в самом тёмном её уголке, эти слова находили отклик. Больной, неправильный, но — имеющий место. — Я не говорю, что они плохие, — продолжила Беллатрикс уже мягче. — Я просто говорю, что у людей есть свойство привыкать. Привыкать к тому, что ты есть. Привыкать к тому, что ты справишься. И когда ты перестаёшь справляться — они теряются. — Ты защищаешь их? — удивилась Гермиона. — Я защищаю тебя. — Беллатрикс посмотрела ей в глаза. — От иллюзий. От веры в то, что они примут любой твой выбор. Потому что не примут, Гермиона. И ты это знаешь. Гермиона отвернулась к окну. Солнце уже поднялось выше, и лучи стали золотыми, тёплыми. — Я знаю, — сказала она тихо. — Я знаю, что они не поймут. Что будут смотреть на меня так, будто я предала всё, во что мы верили. Но знаешь что? — М? — Мне плевать. Беллатрикс замерла. — То есть? — Я не хочу их предавать. — Гермиона повернулась к ней. — Я хочу, чтобы они поняли. Хочу объяснить. Хочу, чтобы мы все были вместе. Но если они выберут свою правду, а не меня... Она замолчала, подбирая слова. — Если они попытаются мне помешать, — сказала она наконец, — если запрут, если решат за меня, как мне жить и кого любить... я не позволю. — Даже несмотря на то, что они твои друзья? — А были ли они ими на самом деле? — вырвалось у Гермионы горько. — Последний год я провела в аду. И единственная, кто был рядом — это ты. Они прислали письмо. Одно. Через эльфа. «Держись». А ты... ты пришла. Ты осталась. Ты выбрала меня. Тишина повисла в комнате, густая, как мёд. — Ого, — сказала Беллатрикс после долгой паузы. — А я-то думала, что у меня монополия на драматичные речи. — Заткнись. — Нет-нет, я польщена. — Беллатрикс прижала руку к груди в шутливом жесте. — Ты выбрала меня. Я тронута. Правда. — Ты невыносима. — А ты только что призналась, что я для тебя важнее твоих драгоценных гриффиндорцев. Так что мы квиты. Гермиона фыркнула, но не нашлась, что ответить. — Я просто говорю, — сказала она наконец, — что если они попытаются встать между нами... я не знаю, что сделаю. Но позволить им разрушить то, что у нас есть, я не смогу. — Ты серьёзно? — Беллатрикс посмотрела на неё с непонятным выражением. — Абсолютно. — Ты готова предать их ради меня? — Я готова защищать свой выбор. Если они назовут это предательством — значит, они никогда не были теми, за кого себя выдавали. Но у нас всё равно нет другого выбора. Мы не справимся вдвоём. — Справимся, — упрямо сказала Беллатрикс. — Я справлялась с бóльшим. — Ты справлялась, убивая и пытая. Я не хочу так. Тишина. Беллатрикс молчала, переваривая. — Значит, ты всё-таки пойдёшь к ним, — сказала она наконец. — Одна? — Я ещё не решила, — честно ответила Гермиона. — Может, одна. Может, мы придумаем что-то другое. Но если... — Ты пойдёшь одна, они тебя не отпустят. Могут запереть и решить, что ты под Империусом. — Я постараюсь их переубедить. — А если нет? — Тогда... Гермиона посмотрела ей в глаза. — Тогда ты придёшь за мной. Беллатрикс усмехнулась — криво, зло, но в этой усмешке была нежность. — Приду. И порву их всех. Даже твоего Поттера. Особенно его. — Только попробуй, — беззлобно ответила Гермиона. — Он мне ещё нужен. — Для чего? — Для спасения мира, например. — А, ну да. Геройские штучки. — Именно. Беллатрикс вздохнула. — Ладно. Будем думать. Но если они тебя обидят... — Ты придёшь и порвёшь их всех, вместе и по отдельности. Я запомнила. — Смотри у меня. Они лежали какое-то время молча. — Расскажи мне про амулет, — попросила Гермиона. — Я всё время хотела спросить. Почему ты чувствуешь меня всегда, а я тебя - только в редких случаях? Беллатрикс помолчала, собираясь с мыслями. — Это не просто амулет, — сказала она наконец. — Это древняя магия. Связующая нить. Она передаёт эмоции того, кто слабее, тому, кто сильнее. — То есть я слабее? — В магии - да. Я старше, опытнее, сильнее. Амулет настроен так, чтобы я всегда знала, что ты чувствуешь. Чтобы сохранять контроль. — Но я иногда чувствую тебя… — Когда эмоции слишком сильны, — кивнула Беллатрикс. — Когда я в ярости, в отчаянии, в... — она запнулась. — В нежности. Тогда магия прорывается. Ты чувствуешь эхо. Гермиона прикоснулась к амулету. — То есть ты всегда знала, что я к тебе чувствую? — Всегда, — Беллатрикс посмотрела на неё. — Каждый страх. Каждую вспышку ненависти. Каждую секунду, когда ты боялась, но не отворачивалась. И каждую минуту, когда ты начинала... заботиться. — Поэтому ты сломалась? — Верно, — согласилась Беллатрикс. — Потому что невозможно получать столько тепла от человека, которого пытаешься ненавидеть, и не измениться. Гермиона молчала. Амулет пульсировал, передавая сейчас — тепло, усталость, что-то очень светлое. — Я рада, что он есть, — сказала девушка вдруг. — Что? — Амулет. Я рада, что он есть. Потому что иначе ты бы никогда не узнала. — Узнала что? — Что ты мне небезразлична. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом. Потом притянула к себе, поцеловала в лоб. — Ты невозможная, — прошептала она. — Самая невозможная девушка, которую я встречала. — Я знаю. — И я... — она запнулась, но быстро нашлась. — Я, кажется, начинаю понимать, почему не убила тебя в первый же день. — Потому что я вкусно пахну? — Потому что ты — та ещё заноза в заднице. — Комплимент века. — Я старалась. Беллатрикс долго молчала, глядя на неё. В её глазах плескалось что-то сложное — недоверие, надежда, страх. — Знаешь, — сказала она наконец, — я думала, что после всего, что было, меня уже ничем не удивить. Но ты... — Что? — Умудряешься удивлять меня каждый день. — Это плохо? — Это чертовски пугающе. Гермиона улыбнулась и снова уткнулась в её плечо. — Тогда мы в расчёте. Потому что ты меня пугаешь уже полгода. — Я? — возмутилась Беллатрикс. — Ты что-то путаешь! Я само очарование. — Угу, очарование, от которого люди в обморок падают. — Ну, ты же не падаешь. — Я привыкла. — Вот видишь. Мы идеально подходим друг другу. Гермиона рассмеялась — тихо, устало, но искренне. — Ты невозможная, — повторила она слова Беллатрикс. — Я знаю. Ты уже говорила. — И это ничего не меняет. — Знаю. — Тогда давай ещё поспим. — Опять откладываешь проблемы? — Я создаю стратегический запас тепла и нежности. На случай, если завтра придётся снова спасать мир. Беллатрикс усмехнулась, но обняла её крепче. — Спи, — сказала она тихо. — Я посторожу. — Ты ещё не до конца пришла в себя. — Даже в таком состоянии я всё ещё опаснее любого, кто сюда сунется. — Скромность — не твоё качество. — Зато честность — моё. Гермиона фыркнула, но спорить не стала. Она провалилась в сон, чувствуя тепло чужого тела, ровный пульс амулета и мерное дыхание Беллатрикс. А Беллатрикс смотрела на неё, на эту странную, невозможную женщину, и думала о том, что только что услышала. О том, что Гермиона готова пойти против всех ради неё. О том, что это, возможно, самое страшное и самое прекрасное, что случалось в её жизни. — Что ты со мной сделала? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Только тихое дыхание Гермионы, только утренний свет, пробивающийся сквозь пыльные окна старого проклятого дома, и где-то далеко — пение птиц, первое за многие годы в этом забытом месте.