Тень Министра

Они пробыли в особняке три дня. Гермиона настояла на том, чтобы Беллатрикс полностью восстановилась, прежде чем идти на контакт с Орденом. Три дня относительного покоя, горячей воды (Гермиона нашла, как запустить старые магические системы), еды (кладовые поместья были пусты, но Беллатрикс знала пару приёмов, как вызвать домовиков из других родовых гнёзд). Три дня близости, которая пугала обеих своей глубиной. Они спали в одной кровати — сначала просто рядом, потом прижимаясь друг к другу. Беллатрикс просыпалась от кошмаров, и Гермиона гладила её по голове, шептала что-то успокаивающее. Гриффиндорка просыпалась от холода, и Тёмная ведьма притягивала её ближе, прижимая к себе, согревая. Они почти не говорили о будущем. Только о настоящем. О том, как пахнет пылью дом. О том, что предки Блэков на портретах иногда открывают глаза и смотрят на них с отвращением. О том, что за окнами всё ещё идёт война, но здесь, в этой комнате, можно сделать вид, что её нет. Но на четвёртое утро иллюзия рухнула. Гермиона проснулась от холода. Не просто от утренней прохлады — от ледяного, пробирающего до костей мороза, который не имел ничего общего с погодой за окнами. Воздух в комнате, казалось, загустел, превращаясь в невидимую студёную взвесь, которая оседала на лёгких, мешая дышать. Гермиона села на кровати, дрожа так сильно, что зубы выбивали дробь, и увидела, что Беллатрикс уже стоит у окна, вглядываясь в серый рассвет. — Что случилось? — спросила девушка, кутаясь в одеяло, которое совершенно не грело. Беллатрикс обернулась. Лицо у неё было белым, как мел, с синеватым отливом под глазами. Губы потрескались, на нижней запеклась кровь — видимо, она кусала их, не замечая. — Они здесь. — Кто? — Дементоры. Гермиона вскочила, накинула мантию, подбежала к окну. И замерла. Там, за кованой оградой особняка, парили тени. Множество безликих тварей в плащах. Они скользили по периметру, не приближаясь, но и не уходя — кружили, как акулы, чувствующие кровь. Их рваные силуэты то сгущались, то таяли, оставляя после себя только холод и ощущение безысходности. Воздух за окном, казалось, потемнел, хотя солнце уже должно было взойти. — Сколько их? — прошептала Гермиона, чувствуя, как мороз пробегает по коже независимо от того, смотрит она на них или нет. — Десятка два, — Беллатрикс сжала челюсть так, что на скулах заходили желваки. — Может, больше. Реддл понял, куда мы сбежали… Наверное, он… Грейнджер уже не слышала то, что ей говорила Лестрейндж. Голос Беллатрикс растворился в шипении, которое заполняло всё вокруг — низкое, вибрирующее, проникающее в самые кости. Оно шло не извне — оно рождалось внутри головы, сверлило череп изнутри, заставляя зубы ныть, а глаза — слезиться от напряжения. Чёрная дымка окутывала территорию, и мир поплыл. Краски выцвели, контуры расплылись. Реальность треснула, как старое зеркало, и сквозь разлетающиеся в стороны осколки хлынуло то, что не должно было существовать. Холод стал не просто внешним — он проник внутрь, сковал лёгкие ледяными тисками, остановил сердце. Гермиона попыталась вдохнуть и не смогла — воздух превратился в тысячи игл, раздирающих горло, оставляющих за собой кровавый привкус. Она захрипела, схватившись за горло, но пальцы нащупали только холодную кожу и бешено бьющуюся жилку. Перед глазами поплыли тени, но не те, что вырисовывались мгновение ранее за окном — другие. Знакомые. Родные. Мёртвые. Мир дёрнулся и сложился заново. Гермиона стояла на руинах Хогвартса, до судорог сжимая в руках свою волшебную палочку. Пальцы онемели, но хватка была мёртвой — казалось, если разжать, то она рассыплется в пыль вместе с этим местом. Вокруг были обломки камней, дым, запах смерти — приторно-сладкий, тошнотворный, въедающийся в волосы и одежду, оседающий на языке горькой плёнкой. Где-то кричали люди — они молили о пощаде так, что закладывало уши. Их вопли смешивались с треском огня и грохотом падающих стен, создавая какофонию, от которой хотелось сбежать куда подальше. Небо затянуло пеплом — он сыпался на лицо, как похоронный саван, забивался в глаза, скрипел на зубах. Гермиона чувствовала его вкус — горечь, смешанную с чем-то металлическим, будто сама смерть целовала её в губы. Она повернулась и увидела их. Гарри лежал у стены, неестественно выгнувшись. Поза была такой, какую невозможно принять живому — позвоночник выломан, конечности вырваны и раскинуты в стороны. Зелёные глаза смотрели в небо, не мигая, застывшие, как у куклы. Изо рта тянулась тонкая струйка крови, застывшая на подбородке тёмной коркой. На груди — огромная рана, из которой, как ни странно, чернела огромная дыра, в которой угадывались очертания рёбер. Рядом — Рон. Его рыжие волосы были красными от крови, голова повёрнута под немыслимым углом. Глаза открыты, но в них — только пустота. Рука сжимала палочку, переломанную пополам. Джинни застыла в луже, прижимая к себе что-то, что уже нельзя было спасти. Кого-то маленького и лишь отдалённо напоминающего человека — крошечного Тедди Тонкса. Его тельце было смято, раздавлено, как будто по нему прошлась целая толпа. Маленькая ручка безжизненно свисала, касаясь лужи крови, в которой лежала Джинни. Гермиона хотела закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Она попыталась сделать шаг к ним, но ноги не слушались. — Это ты виновата, — раздался мелодичный голос прямо за её спиной. Тембр был знаком до боли, до дрожи в коленях — но в нём не было ни капли тепла. Только ледяной, абсолютный тлен. Девушка развернулась на пятках так резко, что чуть не упала. В нескольких шагах от неё стояла Беллатрикс. Но не та, с которой она просыпалась последние три дня. Не та, чьё дыхание согревало её по ночам. Эта женщина была в мантии Пожирательницы Смерти — чёрной, с серебряной вышивкой, с капюшоном, отбрасывающим тень на лицо. В глазах горел безумный, голодный огонь, на губах застыла улыбка, полная ненависти. Но что-то было не так — её кожа была бледнее обычного, почти прозрачная, под глазами залегли жуткие тени, а от всего тела веяло холодом, от которого кровь стыла в жилах. — Ты выбрала меня, — сказала она. Голос эхом разнёсся по руинам, отражаясь от обломков. — И они мертвы. Все до единого. И только из-за тебя. — Нет, я не... — Ты предала их. Ради чудовища. Ради меня. — Беллатрикс сделала шаг вперёд, и под её ногами хрустнули кости - Гермиона не видела чьи, но звук был отчётливым, влажным. — Они все заплатили небывалую цену за твоё безрассудство. Отдали жизни за твою ошибку. За то, что ты посмела полюбить не того человека. Беллатрикс остановилась, склонила голову набок, разглядывая Гермиону с холодным любопытством. — Но знаешь, что самое прозаичное? — спросила Пожирательница, и в голосе зазвенела насмешка. — Ты действительно думала, что у нас есть будущее. Ты, грязнокровка, которая возомнила, что сможет приручить дикого зверя, внезапно решила, что любовь всё исправит. Что я стану ручной, буду мурлыкать у камина и однажды забуду о том, кем была. Она рассмеялась — каркающе, жутко, и этот смех разнёсся над руинами. — Я убивала таких, как ты. Десятками. Сотнями. Я пытала твоего профессора, между прочим. Помнишь историю Долгопупса? Я сделала так, что его родители перестали узнавать собственного сына. И ты думала, что со мной можно будет к чему-то прийти? Ведьма сделала ещё шаг, и теперь Гермиона видела, что в её глазах нет ни капли той нежности, которая появлялась по утрам. Только тьма. Только голод. Только та Беллатрикс, которую она боялась больше всего. — Как ты представляла наше будущее? — продолжала та, растягивая слова, как конфету. — Домик в лесу? Совместные обеды? Прогулки под луной? — Она фыркнула. — Я не создана для этого. Я создана для боли. Для криков. Для крови. И ты... ты просто очередная жертва, которая решила, что сможет меня изменить. Гермиона попыталась ответить, но слова застревали в горле, превращаясь в ледяные комки. — Посмотри на них, — Беллатрикс указала на тела. — Они мертвы, потому что ты поверила в сказку. Потому что ты решила, что чудовище может стать прекрасной принцессой. Но разве ты ни разу не задумалась, что бывает с теми, кто слепо доверяет преступникам? Она шагнула ближе, и теперь они стояли лицом к лицу. Беллатрикс протянула руку, коснулась щеки Гермионы — и это прикосновение обожгло холодом. — Они просыпаются в одиночестве, — прошептала она. — Среди трупов тех, кого любили. И понимают, что чудовище не меняется. Оно просто ждёт подходящего момента, чтобы показать своё истинное лицо. Пальцы Пожирательницы скользнули по щеке, останавливаясь на подбородке. — Ты думала, что сможешь меня спасти? — Голос стал тихим, почти ласковым. — Глупая девочка. Меня не нужно спасать. Я именно такая, какая есть. И единственное, что я могу тебе дать — это смерть. В её руке появился кинжал. Тот самый, которым она когда-то чистила ногти. Тот самый, который она приставляла к горлу Гермионы в первые дни их знакомства. Лезвие тускло блеснуло в свете пожаров, отражая языки пламени. — Что ты делаешь? — выдохнула Гермиона, пятясь, но ноги увязли в пепле по щиколотку. Он засасывал, тянул вниз, поднимался выше — до колен, до бёдер. — Я делаю тебе одолжение, — Беллатрикс улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Я освобождаю тебя от иллюзий. От надежды. От себя. — Нет... — Ты не заслуживаешь меня, — сказала Беллатрикс, и голос её звучал ровно, без эмоций, как у механической куклы. Как у той, что пыталась убить её в кабинете. — Никто не заслуживает. Но ты... ты думала, что сможешь переписать мою историю? Что сможешь заставить меня тебя любить? Что любовь сможет искупить то, что я сделала? — Белла, нет... Пожалуйста... — Смотри. Ведьма поднесла кинжал к горлу. Лезвие коснулось бледной кожи — и та подалась, лопнула, выпуская первую каплю крови. Гермиона закричала, бросилась вперёд, но пепел засасывал, поднимаясь выше, сковывая движения, не давая сделать ни шагу. — НЕ НАДО! Лезвие вошло глубже. Гермиона слышала этот звук — влажный, рваный, невыносимый. Хруст разрезаемых тканей, бульканье, с которым воздух вырывался из рассечённого горла. Фонтан тёмной, почти чёрной крови хлынул по бледной шее, заливая мантию, срываясь на пепел шипящими каплями, от которых поднимался пар. Беллатрикс не вскрикнула — только выдохнула, и этот звук был страшнее любого взрыва, любого крика, любого проклятия. В нём было что-то... окончательное. Финальное. Фатальное. Глаза ведьмы закатились, тело обмякло и рухнуло наземь. Удар был тяжёлым, глухим — будто с неба упала не женщина, а каменная статуя. Гермиона упала на колени, не чувствуя, как пепел забивается под кожу, как острые камни впиваются в ноги. Она ползла, разгребая пепел руками, задыхаясь от крика, который не мог вырваться наружу. Добралась, схватила Беллатрикс, прижала к себе, пытаясь зажать рану, но кровь текла сквозь пальцы — горячая, липкая, грязная. Девушка зажимала рану, давила, молилась всем богам, которых знала, но кровь всё текла, заливая руки, одежду, землю вокруг. Беллатрикс смотрела на неё мутнеющими глазами. На ставших резко бесцветными губах застыла улыбка — не злая, не безумная, а почти... спокойная. — Ты... свободна, — прохрипела она, захлёбываясь кровью. — Теперь... никто не встанет... между нами... — НЕТ! — закричала Гермиона. — НЕТ, НЕ СМЕЙ, НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ! Беллатрикс затихла. Её тело обмякло в руках, голова запрокинулась, глаза остекленели. И в этот момент мир вокруг расщепился. Руины Хогвартса задрожали, начали осыпаться. Небо почернело окончательно, и оттуда хлынули тени — сотни, тысячи дементоров, кружащих, вопящих, тянущих свои гнилые руки к Гермионе. Они приближались со всех сторон, их рваные силуэты заслоняли последний свет. Гриффиндорка слышала их шёпот — тысячи голосов, повторяющих одно и то же: — Твоя вина... твоя вина... твоя вина... Она сидела в центре этого ада, прижимая к себе мёртвое тело, и кричала. Кричала так, что срывала голос, что кровь выступила на губах, что лёгкие разрывались от напряжения. Кричала, пока не осталось ничего, кроме этой скорби, разрывающеё тишину. И сквозь вой дементоров, сквозь грохот рушащегося мира, сквозь собственный крик она услышала другой голос. Далёкий, но отчаянный. Родной. Живой. — ГЕРМИОНА! Голос прорвался сквозь пелену. Тепло чужих прикосновений возвращало в реальность. — Гермиона, чёрт тебя дери, очнись! Кто-то тряс её за плечи. Сильно, больно — так, что, наверное, останутся синяки. Гермиона моргнула — и руины исчезли. Вместо них — спальня в особняке Блэков, тёплый свет камина, знакомые стены. Вместо мёртвых друзей и тела Беллатрикс — она сама. Живая. Бледная, с расширенными от ужаса глазами, сжимающая её в объятиях. — Ты здесь, — выдохнула Гермиона, хватая ртом воздух. — Ты жива. — Я жива, — подтвердила Беллатрикс, не отпуская. Её пальцы впивались в плечи, но Гермионе было всё равно. — Что ты видела?! Не молчи! Не поддавайся этому мареву! Не смотри в окно! Грейнджер попыталась ответить, но губы не слушались. Её трясло — крупно, неудержимо, как в лихорадке. Зубы выбивали дробь, по лицу текли слёзы, которых она даже не замечала. — Тише, тише, — Беллатрикс прижала её к себе, укутывая в одеяло, гладя по спине, шепча что-то неразборчивое. — Я здесь. Это просто видение. Оно не настоящее. — Там... ты... — голос сорвался в хрип. — Ты перерезала себе горло. У меня на глазах. Кровь была везде. И ты улыбалась. Беллатрикс замерла на секунду, потом прижала её крепче. — Это не я. Я здесь. Живая. Слышишь? Гермиона всхлипнула, утыкаясь носом в её шею, вдыхая знакомый запах — дым, полынь и что-то тёплое, живое. Пульс бился под её щекой — быстро, сильно, панически. — Я думала, что потеряла тебя, — прошептала Грейнджер, чувству, как слёзы обжигают щёки. — Не потеряешь. Я живучая. Дементоры любят показывать самое страшное, играть на нервах — тихо сказала Беллатрикс, продолжая гладить её по спине. — То, что мы больше всего боимся потерять. Или то, в чём больше всего виним себя. Гермиона всхлипнула — коротко, почти беззвучно. — Я боюсь, что они правы. Что я всех предам. — Ты никого не предашь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя. — Беллатрикс отстранилась, заглянула в глаза. — Лучше, чем кто-либо. Ты не способна на предательство. Ты способна на выбор. Это разные вещи. Гермиона смотрела на неё, всё ещё дрожа. — А если я выберу не ту сторону? — У сторон вообще нет правильных вариантов, — усмехнулась Беллатрикс, но усмешка вышла мягкой, почти нежной. — Есть только твой выбор. И я в него верю. — С каких пор ты стала философом? — С тех пор как пришлось успокаивать истеричную гриффиндорку посередь бела дня. — Я не истеричка... — О, конечно. Ты просто сидишь и дрожишь от удовольствия. Гермиона фыркнула, но тревога постепенно отступала. Тепло Беллатрикс, её голос, её запах — всё это возвращало к реальности, вытягивая из того ледяного кошмара, в котором она только что успела побывать. — Это точно дементоры? — спросила она наконец, кивая в сторону окна. — Да. — Беллатрикс тоже посмотрела на серую мглу за стеклом. — Их присутствие давит. Вызывает видения. Чем дольше они рядом, тем сильнее будет эффект. Они питаются страхом, счастьем, воспоминаниями. А когда не могут добраться до самого человека, начинают давить на магическое ядро, выискивая слабые места. — Они точно не смогут войти? — Точно. — Беллатрикс поджала губы. — Родовая защита слишком сильна. Её ставили первые Блэки, те, кто ещё помнил тёмную магию в её чистом виде. Дементоры не сунутся. Но они могут влиять на нас с расстояния. Особенно если мы ослаблены. — То есть чем сильнее мы будем бояться, тем хуже? — Примерно так. Чем больше мы будем переживать, тем ярче будут видения. Они будут бить по самому больному. По тому, что мы пытаемся спрятать. Гермиона посмотрела на окно, за которым кружили тени. Теперь она замечала, как они пульсируют в такт её сердцебиению — будто подстраиваются, ищут ритм, чтобы ворваться в голову. — И что нам делать? — Для начала - не паниковать. — Беллатрикс поправила халат. — Они не вечны. Рано или поздно им придётся смениться. Им нужно питаться, они не могут висеть здесь вечно. А пока... пока нам нужно решить, что делать дальше. И, кажется, пришло время для твоего Патронуса. — Ты уверена? — Гермиона, милая, — Беллатрикс посмотрела на неё с выражением бесконечной усталости от глупости собеседника, но в глазах плясали знакомые бесовские огоньки, — за окном два десятка дементоров, которые ждут, когда мы выйдем за пределы барьера, чтобы высосать наши души. А до этого они будут сводить нас с ума видениями, пока мы не начнём резать друг друга или себя. Если не сейчас, то когда? — Твой сарказм не спасает. — Мой сарказм — единственное, что помогает не сойти с ума окончательно. Цени. Гермиона усмехнулась, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Ладно. Надо выйти наружу и... Попытаться вызвать Патронус.

***

- Почему ты не хочешь вызвать Патронус из дома? - не унимались Беллатрикс, догоняя девушку. - Ты понимаешь, что это не безопасно и что дементоров слишком много? Даже если они не проникнут через барьер, всё равно смогут снова вмешаться в твой разум! Грейнджер шла, подобно самураю, не разбирая цели, но зная лишь путь. - Если я вызову Патронус на улице, то смогу распугать хотя бы какую-то часть. - упрямилась волшебница. - Да и мне легче видеть лицо опасности и противостоять ему, чем вызывать заклинание "просто так". Гермиона вышла во внутренний двор. Воздух здесь был другим — не просто холодным, а мёртвым. Каждая клетка тела кричала об опасности, инстинкты, спавшие годами, разом проснулись и завыли: беги, прячься, не выходи. Но она вышла. Потому что если не сейчас, то когда? Если не она, то кто? Место, которое она выбрала, было открытым, но защищённым — старый фонтан с высохшей чашей, окружённый высокими стенами. Когда-то здесь, наверное, журчала вода, смеялись дети семьи Блэк, играя в прятки. Теперь же её встречал только серый камень, потрескавшийся от времени, и небо, затянутое пеленой, сквозь которую не пробивалось солнце. На стенах виднелись следы старой копоти, а в углах двора ветер сгрёб прошлогодние листья в маленькие кладбищенские холмики. Дементоры не могли пройти через барьер — Гермиона чувствовала это кожей, той самой гранью, где магия Блэков сталкивалась с их присутствием, создавая невидимую, но ощутимую стену. Но их присутствие просачивалось даже сквозь защиту. Холодом. Тоской. Давящей тяжестью, от которой хотелось лечь на землю и не вставать. Гермиона достала палочку. Пальцы не слушались — окоченели, хотя прошло всего несколько минут. Кожа на руках побелела, покрылась мурашками, ногти приобрели синеватый оттенок. Она сжала древко сильнее, пытаясь сосредоточиться, чувствуя, как оружие непривычно холодит ладонь. «Счастливые воспоминания, — подумала она. — Нужно вспомнить что-то хорошее». Но в голову лезло только видение. Беллатрикс с кинжалом у горла. Хруст разрезаемой кожи. Кровь, заливающая шею, капающая на пепел шипящими каплями, парящая в холодном воздухе. — Нет, — прошептала Гермиона, тряхнув головой так, что волосы хлестнули по лицу. — Не то. Другое. Она попыталась вспомнить Хогвартс. Первый раз, когда она увидела замок — как лодки скользили по чёрной воде, как свечи отражались в озере, как магия впервые коснулась её души. Свечи в Большом зале, парящие в воздухе, золотые тарелки, улыбка Дамблдора. Смех Гарри и Рона за завтраком, когда они кидались записками от сов. Воспоминания были бледными, плоскими, как старые выцветшие фотографии. Дементоры высасывали из них жизнь, оставляя только картинки без чувств, без смысла, без тепла. Гермиона пыталась ухватиться за них, но они рассыпались в руках, как сухие листья. — Чёрт, — выдохнула девушка, чувствуя, как отчаяние подкатывает к горлу. Она снова взмахнула палочкой. Серебристый туман попытался собраться, но рассыпался, не долетев до кончика палочки, оседая на камни холодной росой. И тут она почувствовала это. Взгляд. Холодный, липкий, скользящий по позвоночнику, как мокрая змея. Гермиона подняла голову и увидела, что один из дементоров отделился от стаи. Он плыл к барьеру медленно, неотвратимо, и там, где проходил, воздух замерзал, оставляя за собой шлейф инея, кристаллики льда, ссыпавшихся на землю, подобно алмазной пыли. — Нет, — прошептала Гермиона. — Не подходи. Дементор не понимал её речи. Или слышал, но ему было всё равно. Он приближался к барьеру, и Гермиона видела, как защита Блэков вспыхивает слабым голубоватым светом, пытаясь удержать тварь. Свет пульсировал, как сердце, с каждым ударом становясь всё слабее. Но дементор не останавливался. Он нашёл брешь. Крошечную, почти незаметную, но достаточную, чтобы просунуть свою гнилую сущность. Щель в защите зашипела, края её почернели, и в пространство хлынула первостихия. Холод стал невыносимым. Гермиона чувствовала, как слёзы замерзают на щеках, превращаясь в ледяные дорожки, как воздух в лёгких превращается в иней, как сердце замедляется, готовое остановиться. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные точки. Она не могла пошевелиться. Не могла позвать на помощь. Не могла даже закричать. Только смотрела, как тень приближается, высасывая последние крохи тепла. — Экспекто Патронум! — раздался крик за спиной. Ослепительная серебристая вспышка ударила в дементора, отбрасывая его назад. Свет был таким ярким, что Гермиона зажмурилась, но даже сквозь закрытые веки видела его сияние. Тварь зашипела, дёрнулась и отплыла, растворившись в серой мгле, оставив после себя только запах гнили и холода. Гермиона обернулась. Беллатрикс стояла в дверях, тяжело дыша, с палочкой в руке. Её Патронус — огромная серебристая змея — всё ещё вился вокруг неё, охраняя хозяйку. Змея была прекрасной и страшной одновременно — грациозные кольца, раздвоенный язык, глаза, полные древней мудрости. Она смотрела на Гермиону без враждебности, но с настороженностью, готовая защищать. — Жива? — выдохнула Беллатрикс, и её голос эхом разнёсся по пустому двору. Гермиона кивнула, не в силах говорить. Зубы выбивали дробь, всё тело тряслось крупной дрожью, колени подгибались. — Идём, — Беллатрикс схватила её за руку и потащила в дом. — Быстро. Рука ведьмы была горячей — удивительно горячей после этого кошмара. Гермиона вцепилась в неё, как утопающий в спасательный круг. Они вбежали в гостиную. Беллатрикс захлопнула дверь, наложила несколько запоров, прошептала что-то на парселтанге, укрепляя защиту. Стены на секунду вспыхнули голубоватым и погасли. — Сядь, — приказала она, толкая Гермиону к камину. — Грейся. Сама она рухнула в кресло, тяжело дыша. Руки дрожали — Гермиона видела, как ходуном ходит кисть, которой Беллатрикс сжимала подлокотник. — Ты... — начала Гермиона, всё ещё стуча зубами. — У тебя получилось... — Я следила, — перебила Беллатрикс, растирая ладони. — И, кажется, вовремя. Ещё секунда — и ты бы... Она не договорила, но Гермиона поняла. — Ты спасла меня. — Я сделала то, что должна была, хоть ты и повела себя бесконечно глупо. — Беллатрикс посмотрела на неё, и в её глазах плескалось что-то, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Ох уж эта гриффиндорская задетая гордость... Увидела иллюзию и пошла мстить целой армии кровопийц. А теперь давай свой Патронус, пока нас обеих не сожрали. Гермиона попыталась снова. Серебристый туман начал собираться, но снова рассыпался, не долетев до кончика палочки. — Не могу, — прошептала она, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Они забрали всё. Я не могу вспомнить ничего счастливого. Беллатрикс смотрела на неё. Потом встала, подошла, села рядом на корточки так близко, что Гермиона чувствовала её дыхание. — Смотри на меня, — сказала она. — Вспомни меня. — Что? — Вспомни, как я смотрела на тебя утром. Как говорила, что ты красивая. Как мы лежали в кровати, и ты прижималась ко мне. Это теперь счастливый момент? Гермиона моргнула. И вдруг тепло разлилось в груди. То утро. Беллатрикс рядом. Её глаза — не безумные, не пустые, а тёплые, почти нежные. Её голос, хриплый со сна. Её пальцы в её волосах. Ощущение безопасности, которого не было годами. — Экспекто Патронум, — прошептала девушка. Серебристая выдра вырвалась из палочки, сильная, яркая, живая. Она покружила вокруг Гермионы, ткнулась мокрым носом в её щёку, оставляя ощущение тепла, и замерла, ожидая приказа. Её шёрстка переливалась всеми оттенками серебра, глаза блестели умным светом. — Найди Гарри Поттера, — сказала Гермиона, чувствуя, как силы покидают её. — Передай ему: «Я жива. Я в безопасности. Мне нужно поговорить. Это важно. Жду ответа здесь». Выдра метнулась к двери, прошла сквозь неё, сквозь барьер, сквозь серую мглу — чистый свет, которого дементоры боялись больше всего. Гермиона смотрела, как она исчезает, растворяясь в холодном небе, и чувствовала, как последние силы покидают тело. — Всё, — выдохнула она. — Теперь ждём. Беллатрикс кивнула и помогла ей подняться. Они перебрались к камину. Беллатрикс наколдовала одеяла — пушистые, тёплые, пахнущие лавандой, чай — простые бытовые заклинания, которые почему-то давались легче, чем боевые. Чайник засвистел, пар поднялся к потолку. — Пей, — сказала она, сунув кружку в руки Грейнджер. Гермиона пила. Чай был горячим, почти обжигающим, с мёдом и мятой, и это было хорошо. Это возвращало к жизни, прогоняло ледяную пустоту из груди. — Спасибо, — сказала она, отставляя кружку. — За то, что вышла. За то, что спасла. Беллатрикс усмехнулась — криво, устало, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Не за что. Ты бы сделала то же самое. — Вне всяких сомнений. — Знаю. Они сидели молча, глядя на огонь. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены, и в этом танце было что-то гипнотическое. За окнами кружили дементоры, но теперь они держались дальше — Патронус Беллатрикс всё ещё витал где-то рядом, охраняя дом. — Белла, — вдруг сказала Гермиона, глядя на неё с недоумением. — Я никогда не спрашивала... Откуда у тебя Патронус? Ты же... ты столько лет служила Лорду, ты убивала... Как у тебя это получилось? Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом. Потом перевела глаза на огонь. — Думаешь, у меня не было счастливого детства? — спросила она тихо. — Думаешь, я родилась такой? — Я не... — У Блэков было много денег, много власти, много традиций. Но были и моменты, когда мы просто были детьми. Мы с Цисси и Энди играли в этом саду. Бегали по этим коридорам. Смеялись. Она замолчала, и в тишине было слышно только потрескивание дров. — Мой Патронус — змея. Он не изменился, сколько я себя помню. Потому что моё самое сильное счастливое воспоминание — это не про убийства и не про Лорда. Это про то, как мы втроём сидели на крыше и смотрели на звёзды. И мать не знала, что мы там. И никто не был в курсе нашего тайного увлечения. Только мы. Гермиона смотрела на неё, и в груди разливалось тепло. — Я не знала. — Откуда тебе знать. — Беллатрикс усмехнулась. — Ты видела только то, что я показывала. Чудовище. Палача. Безумную фанатичку. — Я видела другое. — Знаю. — Твой Патронус... он прекрасен. Беллатрикс фыркнула. — Змея? — Да. В ней есть... сила. И грация. И что-то древнее. — Как и в его хозяйке. — Как и в тебе. Беллатрикс посмотрела на неё с непонятным выражением. Потом протянула руку и коснулась её щеки. — Ты единственная, кто говорит мне такие вещи и не врёт. — Я никогда тебе не врала. — Знаю. Они замолчали. Огонь потрескивал, чай остывал в кружках. — Сколько нам ждать? — спросила Гермиона, возвращаясь к реальности. — Понятия не имею. — Беллатрикс устроилась в кресле поудобнее, поджав под себя ноги. — Может, час. Может, день. Может, твой Поттер вообще решит, что это ловушка, и не придёт. — Гарри не такой. — Гарри — герой. Герои всегда лезут в ловушки. Это их хобби. — Она усмехнулась. — У гриффиндорцев в целом нет мозгов. — Ты невыносима. — Я знаю. Но давай пока предположим худшее. — Беллатрикс наклонилась вперёд, и пламя камина отразилось в её глазах, сделав их похожими на расплавленное золото. — Что, если они откажут? Если твои друзья решат, что я — слишком большая угроза, и потребуют, чтобы ты осталась, а меня... ну, скажем так, утилизировали? — Никто с тобой так не поступит. — Гермиона. — Беллатрикс посмотрела на неё серьёзно, без тени привычной насмешки. — Давай без иллюзий. Я убивала их друзей. Я пытала тебя. Я была правой рукой Тёмного Лорда. Я пытала Невилла Долгопупса, между прочим. Если они меня увидят, первая реакция будет — убить. Это инстинкт. Это не злость даже — банальный рефлекс. — Я не дам. — А если не спросят? Если кто-то из них кинет заклинание, не дожидаясь объяснений? Гермиона замолчала. Огонь трещал в камине, тени плясали на стенах, и где-то за окнами кружили твари, которые хотели высосать их души. А здесь, в этой комнате, решалась их судьба. — Тогда нам придётся уйти, — сказала она наконец. — Куда? — Есть варианты. — Перечисли. — Беллатрикс взяла свою кружку, сделала глоток. — Хочу знать, что мы будем делать, если всё пойдёт по самому дерьмовому сценарию. Гермиона задумалась, собирая мысли. Тепло от камина помогало, возвращало способность думать. — Первый — попытаться найти других союзников. Нейтральные семьи, которые не поддерживают Волан де Морта, но и не воюют на стороне Ордена. — Например? — Беллатрикс приподняла бровь, крутя кружку в руках. — Есть старые роды во Франции. В Германии. Вроде Делакуров. Они не любят вмешиваться в чужие войны, но могут дать убежище. За определённую плату. — Могут. — Беллатрикс кивнула. — Минус - они могут и продать. Если Лорд предложит хорошую цену. Или если Орден надавит. Дипломаты - они такие. — Тогда второй вариант - бывшие Пожиратели, которые разочаровались. Беллатрикс фыркнула так, что чай чуть не выплеснулся. — Их можно пересчитать по пальцам одной руки, и большинство из них уже мертвы. Или в бегах. Или слишком напуганы, чтобы помогать. Им своих шкур жалко. Регулус мёртв, Крауч мёртв... Из тех, кто выжил и отошёл от дел — может быть, кто-то во Франции, но я бы не стала на них рассчитывать. — Третий вариант - уйти в другую страну. Совсем. Спрятаться, залечь на дно, переждать. — Америка? — Или Австралия. Там магическое сообщество живёт своей жизнью, им плевать на наши разборки. Можно затеряться. Сменить имена, внешность, легенду. — Плюсы? — Нас не найдут. Можно начать всё сначала. Никто не будет знать, кто мы. Никто не будет судить. — Минусы? — Мы будем одни. — Гермиона посмотрела на неё. — Без поддержки, без союзников, без права на ошибку. Если нас найдут - нам некуда будет бежать. И некому будет помочь. Беллатрикс молчала, глядя на огонь. Её лицо в отсветах пламени казалось высеченным из камня, но в глазах плескалась буря. — Я умею прятаться, — сказала она наконец, отставляя кружку. — Всю жизнь только этим и занималась. Сначала от матери, потом от Лорда, потом от дементоров, потом снова от Лорда. Я профессионал. Я могу залечь на дно так, что меня никто не найдёт. Но ты... — Она повернулась к Гермионе, и в её глазах было что-то, чего евушка никогда раньше не видела — сомнение. — Ты привыкла к другому. К друзьям, к борьбе, к тому, чтобы быть на виду. К тому, чтобы что-то значить. К тому, чтобы менять мир. Сможешь жить в тени? — С тобой - смогу. — Ты так уверена? — Нет. — Гермиона честно посмотрела ей в глаза. — Я не уверена ни в чём. Кроме одного. — Чего? — Что без тебя мне будет хуже. Что без тебя я вообще не захочу ничего - ни бороться, ни жить, ни прятаться. Беллатрикс смотрела на неё долгим взглядом. В глазах ведьмы плескалась надежда. Такая хрупкая, что одно неосторожное слово могло бы её разбить. — Ты невозможная, — сказала она наконец. Голос сел, стал хриплым. — Ты уже говорила. — Повторю ещё тысячу раз. — Она вздохнула, провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Ладно. Допустим, мы уходим. Допустим, прячемся. Допустим, выживаем. Что потом? — Потом? — Гермиона пожала плечами. — Потом война закончится. Кто-то победит. И мы решим, возвращаться или нет. — А если победит Лорд? — Тогда мы останемся там, где нас не найдут. Будем ждать. — Чего? — Следующего шанса. — Гермиона посмотрела на неё. — Пока мы живы, шанс есть всегда. Пока мы вместе - мы можем всё. Беллатрикс усмехнулась — криво, но в этой усмешке была нежность, такая явная, что у Гермионы перехватило дыхание. — Оптимистка. — Реалистка. — Это одно и то же в твоём исполнении. — Ты просто привыкла всё видеть в чёрном цвете. — В моём мире других цветов не было. — Беллатрикс помолчала, глядя на огонь. — До недавнего времени. Гермиона улыбнулась и протянула руку. Беллатрикс взяла её, переплела пальцы. Её ладонь была тёплой, живой, и это тепло разливалось по всему телу. — Значит, у нас есть план, — сказала Гермиона. — Если Орден примет - воюем вместе. Если нет - уходим. — Ищем союзников или прячемся. — Именно. — Звучит как план, в котором слишком много «если». — Другого у нас нет. — Печально. — Зато честно. Беллатрикс хмыкнула. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — Что? — Ты никогда не врёшь. Даже когда правда - дерьмо. — Это комплимент? — Это констатация факта. Комплименты я приберегу на тот случай, когда мы выберемся из этой передряги. — Договорились. Они сидели у камина, глядя на огонь. За окнами кружили дементоры, в небе вот-вот должен был появиться ответ, а в этой маленькой комнате было тепло и почти спокойно. — Белла? — позвала Гермиона, глядя на их переплетённые пальцы. — М? — Спасибо. Что ты со мной. Что ты есть. Беллатрикс посмотрела на неё. В полумраке её глаза казались тёмными, бездонными, но в них плескалось что-то очень светлое. — Дурочка, — сказала она тихо. — Ты единственное хорошее, что было в моей жизни. Это я должна рассыпаться в благодарности всю оставшуюся жизнь. — Тогда скажем друг другу спасибо. Пополам. — Договорились. Они замолчали. Огонь потрескивал, тени плясали на стенах, и где-то далеко, за барьером старых чар, кружили дементоры, но здесь, в этой комнате, было тепло. Почти спокойно. Почти.

***

Пламя в камине вспыхнуло зелёным ровно в полночь. Гермиона сидела на полу в гостиной особняка Блэков, прижимая к груди колени, и смотрела, как огонь меняет цвет. Языки пламени вытягивались, становились неестественно высокими, отбрасывая на стены пляшущие тени, похожие на призраков. В комнате стало холоднее — не физически, а той внутренней стужей, что пробирает до костей, когда понимаешь: сейчас решится их судьба. Тело ломило после бессонной ночи и постоянного давления дементоров — они всё ещё кружили за оградой, и даже сквозь защиту их присутствие ощущалось тяжёлой, давящей тоской. К горлу то и дело подкатывала тошнота, пальцы подрагивали, а в висках пульсировала глухая боль, от которой темнело в глазах, если резко повернуть голову. Гермиона уже несколько часов боролась с желанием закрыть глаза и провалиться в забытьё, но нельзя было. Слишком многое стояло на кону. Беллатрикс стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, с палочкой наготове. Её лицо в полумраке казалось высеченным из камня — бледным, непроницаемым, но Гермиона чувствовала через амулет, как тяжело бьётся её сердце, как напряжены мышцы. Ведьма готовилась к любому исходу. Тонкие пальцы сжимали палочку так, что костяшки побелели — единственный признак волнения, который она позволяла себе показывать. Лестрейндж не доверяла этому разговору. Гермиона тоже. Но выбора не было — дементоры не уходили, силы таяли, а время работало против них. Из огня проступило лицо. Гарри. Он выглядел старше. Измождённее. Под глазами залегли тени, скулы заострились, на лбу — новая тонкая белая полоса шрама, которого Гермиона раньше не видела. Но глаза остались прежними — зелёными, живыми, полными той самой решимости, которая когда-то спасла их всех. В глубине этих глаз плескалась тревога, смешанная с надеждой. — Гермиона, — выдохнул он. — Ты жива. — Жива, — она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Голос сел — сказалось напряжение последних дней. — Ты тоже. — Мы думали... — Гарри запнулся, сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось на худой шее. — Мы думали, ты погибла. Когда Министерство пало, мы искали тебя. Рон с ума сходил. А потом... потом мы увидели тебя на балконе… С ним. Пауза. Гермиона видела, как он снова сглатывает — судорожно, будто пытается проглотить ком, застрявший в горле. Ей захотелось протянуть руку, коснуться его лица сквозь пламя. Но огонь был ненастоящим, а расстояние между ними — непреодолимым. Гермиона закрыла глаза на секунду, вспоминая тот день. Своё первое появление на публике. Толпу, собравшуюся внизу. Руку Волан де Морта на своём плече. Холод, пронизывающий до костей, даже тогда. Она вспомнила эту стужу — та не имела ничего общего с погодой за окном. — Да, я оказалась в ловушке, из которой выбраться самостоятельно у меня бы не вышло даже при великом желании, — стальные нотки прорезались в голосе. — Мне нужна была помощь. Но буквально через пару месяцев это желание увяло, как и эхо последней надежды. Честно? Я уже давно вас всех похоронила. Беллатрикс смотрела на неё изучающе, настороженно. Ведьма считала, что такого рода откровение было естественным актом защитного механизма, но удивило её даже не это: в голосе юной волшебницы послышалась грусть именно на моменте «похорон». «Гермионе было жаль, что они сделали её своей разменной монетой: свои жизни против фактической смерти главного стратега. Гадко.» Амулет дрогнул — Беллатрикс почувствовав эту боль, приняла её, сделала своей. Гермиона ощутила это как волну тепла, прокатившуюся по спине. Поддержка. Без слов. — Мы знаем, — перебил ей Гарри, включая раскаяние. — Мы понимаем. Или почти осознаем степень ответственности. Рон честно рвался тебя вытащить сразу, но мы не могли. Слишком много охраны, слишком сильная защита. Мы готовились… — Почти… - повторила бывшая гриффиндорка, взвешивая слова друга. – И всё же пришли, да. «Когда стало слишком поздно.», «Когда это было удобно вам.» — Но только не за мной. Гарри посмотрел куда-то в сторону, за пределы каминной сети. Гермиона поняла — он смотрит на Беллатрикс. Не видит её, но чувствует. Инстинкт выживания, обострённый годами войны, подсказывал ему: там, в темноте, кто-то есть. Кто-то опасный. — Ты не одна, — сказал он, проигнорировав последнюю реплику подруги. Это был не вопрос. — Нет. — Кто с тобой? Гермиона уставши вздохнула. Она чувствовала, как Беллатрикс за её спиной напряглась — амулет передавал это глухой, ноющей вибрацией, отдающейся в позвоночнике. Воздух в комнате, казалось, сгустился, стал почти осязаемым. — Давай мы не будем ломать комедию… - сжав пальцы на переносице, жёстко обозначила Грейнджер. – Не хочу участвовать в этом спектакле. Рон, определённо, в красках тебе описал всё, что произошло тогда, в Министерстве. Не будем строить из себя дураков. Беллатрикс ощутила, как гордость за бывшую Министрессу преобладает над чувством раздражения. «Моя девочка.» Со стороны Поттера послышался звук, похожий на щёлканье челюсти, но молодой колдун сдержался. Нарастала тревожная пауза. В камине трещали дрова, выплёвывая искры на каменный пол. Где-то далеко, за стенами, завыли дементоры — тоскливо, протяжно, и Гермиону передёрнуло так сильно, что зубы клацнули. — С тобой Беллатрикс Лестрейндж. – глухо произнёс Поттер, вновь замолчав. И снова наступила тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом. Лицо Гарри в пламени застыло, превратилось в маску. Даже дементоры за окном, казалось, затихли, ожидая развязки. — Да. — Я хочу услышать, что это шутка. Или что я ослышался. Или что ты под Империусом. — Я не под Империусом. И это не шутка. Гарри молчал долго. Очень долго. Гермиона видела, как на его лице сменяются разные эмоции — гнев, неверие, боль. Его глаза метались, будто он искал ответ где-то в пламени, в тенях, в пустоте между ними. Руки, которые она помнила всегда тёплыми и живыми, сейчас сжимались в кулаки, готовые к драке. Он посмотрел на свои руки — и Гермиона увидела, как они дрожат. Чистые руки. Руки человека, который никогда не марал их так, как она. Или как Беллатрикс. — Ты с ума сошла, — сказал он наконец. Голос дрожал - от ярости, от отчаяния, от всего сразу. — Ты совсем с ума сошла, Гермиона. С ней? С той, кто... Он не договорил. Сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. — Она пытала тебя. В Малфой-мэноре. Она пытала тебя, и ты кричала так, что мы слышали это через пол-Англии. Я до сих пор просыпаюсь от этого крика. — Я помню. — Она убила Сириуса. — Голос Гарри сорвался. — Она стояла и смеялась, когда он... когда он... — Я помню. — Она убила десятки наших. Доркас, Фреда, Фабиана... Я могу перечислять до утра. И каждое имя будет клеймом на её руках. — Я знаю. — И ты сейчас с ней. — Это уже был не вопрос. Приговор. — Да. – всё так же спокойно ответила ему Грейнджер. Ни капли эмоций, ни на йоту изменённой интонации. Сохраняя лицо, честь и достоинство. Лестрейндж улыбнулась. Тихая дерзость гриффиндорки и её абсолютное спокойствие вызывали в ведьме чувство восторга. — Зачем?! — выкрикнул Гарри. Впервые за весь разговор он повысил голос, отчего Беллатрикс смотрела на него с отвращением. — Зачем ты это делаешь? Она чудовище! Она всегда была чудовищем! Ты не можешь просто взять и... — Я не спрашивала твоего мнения на счёт её личностных качеств, — перебила его Гермиона. Твёрдо. Безапелляционно. — Она подставила своё плечо, когда я больше всего нуждалась поддержке. Беллатрикс единственная, кто не бросила меня одну. Я знаю, как это звучит. Я знаю, что в это невозможно поверить. Она отказалась убивать. Она защищала меня ценой своей жизни. — Защищала? — Гарри рассмеялся - горько, зло, и этот смех резал острее ножа. — Она? Беллатрикс Лестрейндж кого-то защищала? Да она всю жизнь только и делала, что разрушала! — И чем сейчас Орден лучше Пожирателей? Беллатрикс вздрогнула. Она не ожидала, что Гермиона скажет это. Не для неё — для себя. Защищая её перед теми, кто должен был стать её единственной семьёй. Тёплая волна прошла по телу, и амулет отозвался благодарностью — глухой, почти болезненной пульсацией. Повисла тишина, в которой можно было нет-нет, да захлебнуться. Беллатрикс нахмурилась, недоумевающе глядя в спину девушки, пытаясь переварить только что услышанное. — Вы так же убиваете врагов. – продолжила через некоторое время Грейнджер. – Так же преследуете идеологию, навешанную когда-то и кем-то. На войне никогда не бывает правых и нет. Справедливых и негуманных. Победители исчисляют лишь количеством смертей и умением все свои убийства преподносить в изящной форме. Под разными лозунгами. Шок. Беллатрикс не знала, как можно было бы иначе интерпретировать слова Гермионы. Ведьма понимала, что таким образом девушка пытается её выгородить, но… В её словах было заложено так много смысла… — Правда? — Гарри покачал головой. — Ты сейчас сравнила Орден и тех, кто с самого детства пытался нас прикончить, Гермиона? Это не твои слова. Она тебя околдовала. Она сделала что-то с твоей головой. Рон говорил про какой-то амулет на твоей шее, или ещё что... — Никто меня не околдовывал. — усмехнулась Гермиона, тут же беря себя в руки, отчего Беллатрикс чуть искренне не рассмеялась. — Но если тебе удобнее думать об этом в таком ключе – не смею спорить. — И что ты чувствуешь? — Гарри посмотрел на неё в упор, и в его зелёных глазах плескалась тихая злость, отчего даже у Беллатрикс перехватило дыхание. «У-у-у-у… - подумала про себя Лестрейндж. – Кто-то посмел отобрать у Мальчика-Всё-В-Мире-Принадлежит-Мне-Я-Же-Избранный очередную игрушку.» — Кажется, мы сейчас говорим немного на разных языках. – парировала Грейнджер. – Моя любовь к Беллатрикс никак не меняет нынешнее положение вещей. – Тёмная ведьма метнула заинтересованный взгляд обратно к говорившей. – Я хотела обсудить возможность объединения, а не разбирать по полочкам мою личную жизнь. Тишина взорвалась. Гарри отшатнулся, будто его ударили. Его лицо исказилось — гнев, отвращение, неверие — всё смешалось в одну жуткую маску. А вот Беллатрикс впервые в жизни ощутила, как уши горят не только от насылаемых на неё проклятий, но и от некоторой толики смущения. Она перестала дышать. На секунду, две, три, пока смысл сказанного не дошёл до сознания. Гермиона сказала это вслух. Перед ним. Признала. — Ты... — прохрипел колдун, глядя на подругу. — Ты не можешь. Не после всего. Не после того, что она сделала. — Могу. — Она пытала тебя! — закричал Гарри. — Она вырезала на тебе свои инициалы! Она заставляла тебя подписывать смертные приговоры! А теперь ты говоришь мне, что любишь её? — Да. — Это безумие! — Я знаю. — Это предательство! — И? — Это... — Гарри замолчал, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, кулаки были сжаты до дрожи. — Это невозможно. — Мы закончили разговор на эту тему. — отрезала Гермиона. — Он ни к чему хорошему, кроме встряски нераной системы, явно не приведёт. А она у меня, смею отметить, и без того сильно пошатнулась. Гарри смотрел на неё не мигая, напоминая собой человека, который стоит на краю пропасти и не знает, прыгать или отступить. — Она убила Сириуса, — сказал он. Голос сел, превратился в хрип. — Я видел, как она это сделала. И неужели ты встанешь на её сторону? Против меня? — Думаю, что ты и без меня сможешь честно ответить на свой собственный вопрос. — хмыкнула Гермиона. Тишина. Только треск огня и вой дементоров за стенами. — Она слышит нас? — спросил Гарри тихо. — Да. — Позволь мне поговорить с ней. Амулет дёрнулся — резко, болезненно. Беллатрикс готовилась. Гермиона чувствовала это — не страх, не ярость. Спокойная, холодная готовность принять то, что будет. Защитить. Даже ценой себя. Гермиона медленно обернулась. Встретилась взглядом с тёмными глазами. В них не было вопроса — только ожидание. — Ты согласна? — спросила она тихо. Беллатрикс усмехнулась — той самой усмешкой, которой Гермиона когда-то боялась, а теперь любила. — Я всегда готова поговорить с этим самовлюблённым мальчиком, милая. - сказала Беллатрикс, стоя всё там же, у двери и глядя на камин с выражением, которое трудно было прочитать — смесь вызова, презрения и чего-то похожего на скуку. – Между нами – его поведение мне напоминает одного зазнавшегося полукровку… Гермиона нахмурилась, начиная анализировать сказанное, пока Лестрейндж, шагнув в круг света от камина, не опустилась на колени рядом с Гермионой. Посмотрела в пламя. В отсветах огня её лицо казалось высеченным из воска — бледным, прекрасным и пугающим одновременно. — Здравствуй, малыш-Поттер. Гарри смотрел на неё. Его лицо было каменным, но в глазах горел такой огонь, что, казалось, он мог испепелить её одним взглядом. — Ты, — выдохнул он. — Я, — усмехнулась Беллатрикс, но усмешка вышла кривой, но уверенной. — Жива, здорова и, как видишь, в светлой памяти. Насколько это возможно, когда за окном кружат два десятка тварей, которые хотят высосать душу. — Не смей паясничать, — рявкнул Гарри. — Не смей надо мной смеяться. Ты убила Сириуса. Ты пытала Гермиону. Ты... — Ох, Поттер, у тебя заело пластинку. — Беллатрикс перебила его, и в её голосе впервые за вечер не было защиты. Только усталость. — Научись не жить призраками прошлого и цепляйся за реальность. Так не долго ведь сойти с ума. Пожалей своё сердце. Гарри раздул ноздри и зло посмотрел на своего врага. — Зачем ты здесь? — Затем, что она попросила. — Беллатрикс кивнула на Гермиону. — Затем, что она верит, что мы можем быть чем-то бо́льшим, чем просто чудовище и жертва. Затем, что... — она запнулась, сглотнула. — Затем, что я люблю её. И это единственное, что имеет значение. — Любовь, — горько усмехнулся Гарри. — Ты вообще понимаешь смысл этого слова? — Лучше, чем ты думаешь. — Беллатрикс посмотрела ему прямо в глаза. — Я готова умереть за неё. И не только на словах. В сравнении с тобой, Мальчиком-Вечно-Утопающим-В-Бравадах-О-Своей-Исключительности. Слова расходятся с действиями, знаешь ли, поэтому, даже интересно, а готов ли ты умереть ради своей ненависти? А-то всё Орден, да Орден. Люди мрут, подобно мухам, пока ты создаёшь видимость борьбы, ух! Напоминает кое-кого… Гарри замер. Это замечание попало точно в цель. — Ты можешь сколь угодно презирать меня, Поттер. — Беллатрикс говорила тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Ты имеешь на это право. Но прежде чем ты решишь мою судьбу, подумай вот о чём: если все так легко предают друг друга меня, что помешает тебе предать доверие остальные? Гермиону ты уже оставил. Дело за малым. — О чём ты? — нахмурился Гарри. — О том, что политика - штука грязная, — усмехнулась Беллатрикс. — Я знаю это лучше других. Сегодня ты герой, а завтра - угроза. Сегодня все клянутся друг другу в верности, а завтра продадут за кусок власти. Спроси у своего драгоценного Ордена, что они думают о грязнокровках, когда тебя рядом нет. — Замолчи. — Я уже молчу. — Беллатрикс покачала головой. — Просто имей в виду: когда придёт время выбирать, ты выберешь себя. Всегда. Гарри смотрел на неё долго. Очень долго. В его глазах плескалась буря — гнев, боль, недоверие и что-то ещё, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Ты хоть понимаешь, — сказал он наконец, — что если ты сделаешь ей больно, я убью тебя? Не важно, где ты будешь, не важно, кто будет рядом. Я найду и убью. — Я знаю, Поттер. — Беллатрикс посмотрела ему прямо в глаза. — Я и сама себе этого не прощу. — Докажи. — Что? — Докажи, что ты изменилась. Не словами - делом. Приди завтра. Одна. Без оружия. Без защиты. И посмотри мне в глаза. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Беллатрикс остановила её жестом. — Хорошо, — сказала она. — Я приду. Гарри кивнул. Коротко, резко. — Встретимся завтра. В полночь. Я дам координаты через патронуса. И приготовьтесь к тому, что разговор будет нелёгким. — Я никогда не ждала лёгкости, — усмехнулась Гермиона. — Это точно, — Гарри посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на прежнюю теплоту. — Ты всегда выбирала самый сложный путь. — Зато интересный. — Интересный, — согласился он. Пламя в камине дрогнуло, лицо Гарри начало таять. — До завтра. И, Гермиона... — Да? — Береги себя. — Ты тоже. Пламя погасло, вернувшись к обычному оранжевому цвету. В гостиной стало тихо — только потрескивали дрова да где-то далеко выли дементоры. Гермиона сидела на полу, глядя на догорающие угли, и чувствовала, как дрожит всё тело. Слёзы текли по лицу — она даже не заметила, когда начала плакать. Тени на стенах плясали, напоминая о том, что покой — лишь иллюзия. Беллатрикс обняла её сзади, прижала к себе. — Ты справилась, — прошептала она. — Ты молодец. — Это только начало, — ответила Гермиона, утыкаясь носом в её плечо. — Завтра будет хуже. — Завтра я буду рядом. — Я знаю. — И помни, — Беллатрикс говорила тихо, почти неслышно, — что бы ни случилось завтра, что бы они ни решили... у нас есть сейчас. И это никто не отнимет. Гермиона подняла на неё глаза. — Ты о чём? — О том, что я сказала Поттеру, — Беллатрикс усмехнулась, но в этой усмешке не было злости. — Они предадут. Может, не сегодня, может, не завтра. Но когда-нибудь. И тогда нам придётся выбирать. — Ты так уверена? — Я знаю людей, Гермиона. — Беллатрикс погладила её по волосам. — Я знаю, как они устроены. И единственный человек, которому я доверяю - это ты. Гермиона молчала. В глубине души, в самом тёмном уголке, эти слова находили отклик. Больной, неправильный, но — отклик. — Мы справимся, — сказала она наконец. — Вместе. — Вместе, — эхом отозвалась Беллатрикс. Они сидели у камина, обнявшись, и смотрели, как догорает огонь. За окнами кружили дементоры, впереди был трудный разговор, а будущее оставалось таким же туманным, как и всегда. Но здесь, в этой комнате, было тепло.