Тень Министра

— Ты как? — спросила Беллатрикс, присаживаясь рядом с девушкой, что так и продолжала смотреть на пламя в камине. Голос ведьмы звучал устало, но в нём не было привычной насмешки. Тонкие пальцы коснулись лба Гермионы, проверяя температуру. Кожа у неё была горячей — странно, учитывая холод, идущий снаружи. — Паршиво, — честно призналась Гермиона. — Голова раскалывается. И тошнит. Кажется, я начинаю ненавидеть этот дом. — Не смей, — усмехнулась Беллатрикс. — Только Блэки имеют на это право. Остальным положено восхищаться. — Плесенью и сквозняками? — Это называется «исторический шарм», невежда. Гермиона фыркнула, но тут же поморщилась - голова отозвалась болью. — Дементоры, — Беллатрикс поморщилась, глядя на окно. — Даже сквозь защиту достают. Я тоже чувствую слабость. Сил уже никаких нет. Они высасывают всё на расстоянии. Вытягивают не только счастье, но и саму жизнь по капле. — Долго мы ещё продержимся? — Не знаю. — Беллатрикс посмотрела на окно, за которым клубилась серая мгла. Дементоры кружили медленно, неотвратимо, как похоронная процессия. — Надеюсь, достаточно долго, чтобы твой Поттер соизволил прислать координаты, а не забыл о нашем существовании в пылу геройских подвигов. — Гарри не такой. — Гарри - идиот. А такого рода создания имеют привычку думать о спасении собственной шкуры, а не о двух женщинах в старом особняке. Гермиона хотела возразить, но промолчала. В глубине души шевельнулось сомнение, и это было неприятно. — Идём, — Беллатрикс поднялась, протянула ей руку. — Нужно отвлечься. Прогуляемся, проветримся. И я заодно покажу тебе дом. Всё равно не спится, а сидеть и ждать смерти от тоски - не мой стиль. Я предпочитаю умирать эффектно и со вкусом. Гермиона взяла ведьму за руку и позволила поднять себя. Ноги подкашивались, но она держалась. Тепло ладони Беллатрикс — единственное, что сейчас ощущалось реальным в этом мире теней и холода, успокаивало и без того расшатанные нервы. Они пошли по коридорам особняка. Беллатрикс вела её, показывая комнаты, рассказывая истории. Старые половицы скрипели под ногами, где-то в стенах шуршали мыши, но в этом не было страха — только грусть от того, что когда-то здесь кипела жизнь. В воздухе пахло сыростью, старой бумагой и чем-то неуловимо сладковатым — может быть, духами, въевшимися в стены за столетия. — Вот библиотека, — Беллатрикс толкнула тяжёлую дубовую дверь, и та открылась с протяжным скрипом. — Здесь мы с сёстрами прятались от матери. Она терпеть не могла, когда мы трогали её книги, но нас это только распаляло. Гермиона вошла внутрь и замерла. Комната была огромной — стены от пола до потолка уставлены книгами в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках. Высокие стрельчатые окна выходили в сад, но сейчас за ними клубилась только серая мгла, сквозь которую не пробивалось ни лучика света. В центре стоял массивный дубовый стол, покрытый пылью, но всё ещё величественный. Над камином висел портрет суровой женщины в чёрном, с тем же острым взглядом, что и у Беллатрикс. — Здесь есть первое издание «Тайн древнейшей магии» Мерлина, — сказала Тёмная ведьма, небрежно проведя пальцем по корешкам. — И оригинальные свитки с ритуалами друидов. Твоя гриффиндорская душа сейчас, наверное, поёт от восторга. — Ох, конечно, я же так фанатична, — беззлобно ответила Гермиона, подходя к стеллажу. Она провела пальцем по корешку, и пыль посыпалась вниз, закружившись в воздухе золотистыми искрами в свете единственной свечи. —Но это всё действительно... бесценно. Здесь собрана половина магической истории Британии. — Для Блэков знания всегда были важным атрибутом жизни, — пожала плечами Беллатрикс. — Жаль только, что большинство из нас использовали их не для просвещения, а для убийств. Хотя, может быть, это и есть та самая «практическая часть» в конце каждого параграфа, но только в нашем понимании. Она сказала это спокойно, без надрыва, и Гермиона обернулась, удивлённая такой самокритичностью. — Ты первая из Блэков, кто это признаёт. — О, нет, — Беллатрикс покачала головой. — Были и другие. Мой прапрадед, например, вёл дневники, где проклинал всю семью за кровожадность. Их попрятали в сундуки, спустили в подвал, и запрещали нам к ним приближаться –я прочитала все. Было забавно, даже некоторые особо… Ругательные моменты и по сей день использую в своём лексиконе… - ведьма улыбнулась, предаваясь воспоминания. - Да… Хорошие были времена... О, да, к слову, ещё и была у нас троюродная бабка, которая сбежала с маггловской художницей и умерла в нищете, но зато счастливая. Наша семейка - такие лицемеры. — Художница? — удивилась Гермиона. — Значит, Андромеда была не первой... — О, нет, — усмехнулась Беллатрикс. — Тонкс далеко не первая грязнокровка, которую полюбил Блэк. Он просто первый, кто заставил меня признаться об в этом вслух. Остальные же предпочитали молчать и страдать втихую. — Романтично. — Это Блэки, милая. У нас всё через страдания. Гермиона фыркнула и вернулась к книгам. Её пальцы скользили по корешкам, читая названия: «Магия крови: теория и практика», «Ритуалы перехода у древних кельтов», «Тёмные искусства и их влияние на магическое ядро». Некоторые названия были на латыни, некоторые — на древнеанглийском, которого Гермиона не знала. — А это что? — она вытащила тонкий фолиант в потёртой коже. — «О природе Патронуса и его связи с душой»? Беллатрикс подошла ближе, заглянула через плечо. Её дыхание коснулось щеки Гермионы, и та на секунду закрыла глаза - такой простой жест, а сколько в нём было интимности. — А, это. Одна из наших прабабок увлекалась теорией. Считала, что Патронус - не просто отражение счастливых воспоминаний, а проекция самой сути человека. Что он может видоизменяться, если что-то случается с душой. — Интересная мысль, — Гермиона открыла книгу, пролистнула пожелтевшие страницы, исписанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком. — Здесь написано, что зафиксированы случаи, когда Патронус менял форму после сильных потрясений. После потери... или обретения любви. — И как, часто такое бывало? — Редко. Считалось, что для этого нужно полностью переродиться. Переплавить себя заново. Не каждый на это способен. Беллатрикс молчала, глядя на книгу. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, надежда, может быть, страх. Тени под глазами делали её взгляд ещё более глубоким. — Думаешь, я могла бы... — начала она и замолчала. — Что? — Ничего. — Беллатрикс отвернулась. — Пойдём дальше. Здесь ещё много интересного. Они вышли в коридор и направились к парадной лестнице. Стены здесь были увешаны портретами — десятки Блэков смотрели на них с высокомерием и презрением. Масляные краски поблёкли, но глаза на портретах казались живыми — они следили за каждым движением непрошеных гостей. — Моя любимая часть дома, — саркастически заметила Беллатрикс. — Родственнички, которые терпеть не могли друг друга при жизни и теперь вынуждены висеть рядом навечно. Представляешь, каково это? Находиться в одном коридоре с теми, кого ненавидел? — Ад, — согласилась Гермиона. — Для Блэков это норма. Мы привыкли. — Они все такие хмурые. — Блэки не умеют улыбаться. Это считается дурным тоном. Улыбка - признак слабости и глупости. — Глупости? — Ну да. Только дураки радуются жизни. Умные знают, что жизнь - это страдание. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. Нас так воспитывали. Гермиона покачала головой, но спорить не стала. Она остановилась перед одним из портретов - молодой женщиной с тёмными волосами и глазами, полными печали. В отличие от остальных, на этом портрете не было позолоты, только простая деревянная рама. — Кто это? — Моя тётка, — Беллатрикс подошла ближе. — Вальбурга. Та ещё была стерва, но я её уважала. Она единственная не вышла замуж по расчёту — сбежала с аврором. Её потом изгнали из рода, портрет хотели сжечь, но кто-то из слуг спрятал. — И ты её уважаешь за это? — За то, что посмела пойти против системы? — Беллатрикс пожала плечами. — Даже если эта система была моей семьёй? - Разумеется. Иногда и вправду, чтобы остаться человеком, нужно предать всё во что верил. Гермиона взяла её за руку. — Ты тоже предала. — Я? Я уничтожила свою семью изнутри. Это другое. — Ты нашла себя. — С твоей помощью. — Тогда, получается, что мы нашли друг друга. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом. В полумраке коридора её глаза казались почти чёрными, но в них горел свет. — Пойдём, — сказала она. — Покажу тебе кое-что ещё. Они прошли дальше. В одном из залов стояла статуя — огромная горгулья с расправленными крыльями, высеченная из чёрного мрамора. Мускулы каменного тела были проработаны до мельчайших деталей, глаза светились тусклым зелёным светом. — Это страж, — пояснила Беллатрикс. — Оживает, если в дом проникают чужаки. Но на тебя, видимо, не реагирует. — Почему? — Потому что я тебя впустила. Ритуал сработал. Ты теперь часть рода, пусть и не по крови. Страж это чувствует. Девушка коснулась холодного мрамора. Статуя дрогнула — едва заметно, но Гермиона почувствовала вибрацию, ушедшую вглубь камня. — Она живая? — Спит. Но чувствует тебя. Если бы ты была врагом, уже бы очнулась. — Жутковато. — Это Блэки, милая. У нас всё жутковато. Даже камень здесь ненавидит чужаков. Они подошли к большому зеркалу в резной раме. Оно было старым, с тёмными пятнами на амальгаме, местами потрескавшимся, но в нём отражались они обе - две женщины, стоящие в пыльном зале, среди призраков прошлого. Отражение было странным - чуть размытым по краям, будто само стекло не верило, что видит. — Знаешь, — сказала Гермиона, глядя на их отражения, — я никогда не думала, что окажусь здесь. С тобой. — Я тоже, — Беллатрикс встала у неё за спиной, положила руки на плечи. — Я вообще не думала, что доживу до момента, когда буду показывать кому-то фамильный особняк. Тем более грязнокровке. — Опять? — Привыкай. Это у меня в крови - оскорблять тех, кого люблю. — Странная у тебя любовь. — Зато искренняя. Гермиона фыркнула, но не сдвинулась с места. Тепло рук Беллатрикс согревало лучше любого камина. В зеркале она видела, как Беллатрикс смотрит на неё — с той смесью нежности и обожания, которая появлялась только когда они были вдвоём. — Расскажи ещё что-нибудь, — попросила Гермиона. — О чём? — О доме. О том, что здесь было. Обо всех этих комнатах. Беллатрикс помолчала, потом кивнула. — Пойдём. Покажу тебе кое-что интересное. Они поднялись на второй этаж и прошли в восточное крыло. Здесь было ещё темнее, чем в остальных частях дома — факелы на стенах не горели, и только свет палочки Беллатрикс разгонял мрак. — Здесь была оранжерея, — сказала Беллатрикс, открывая высокие стеклянные двери. — Моя мать обожала цветы. Говорила, что только они не предают. Гермиона вошла внутрь и ахнула. Огромное помещение под стеклянным куполом было заполнено растениями. Не все они выжили — многие засохли, превратились в скелеты, но некоторые продолжали бороться за жизнь. Плющ оплёл стены, какие-то цветы с яркими бутонами тянулись к тусклому свету, пробивающемуся сквозь грязное стекло. В центре зала росло огромное дерево с серебристыми листьями. — Это... — Гермиона подошла ближе. — Это же древогрив? Я думала, они вымерли. — Блэки всегда умели сохранять то, что другие теряли, — усмехнулась Беллатрикс. — Мать выменяла его у какого-то бразильского мага за родовое проклятие. Говорят, его листья могут исцелить любую рану, если их правильно настоять. — Невероятно. Гермиона провела рукой по серебристым листьям. Они были мягкими, почти бархатистыми, и излучали слабое свечение. — Здесь есть и ядовитые, — предупредила Беллатрикс. — Вон, у тех красных цветов пыльца вызывает галлюцинации. А те, что с чёрными прожилками смертельны даже на ощупь. — Твоя мать была интересной женщиной. — Она была чудовищем. Но с хорошим вкусом. Они вышли из оранжереи и направились дальше. Беллатрикс показывала ей комнаты, о которых знала только она — тайные ходы за картинами, винтовые лестницы, ведущие в никуда, запертые двери, за которыми скрывались семейные тайны. — А это что? — Гермиона остановилась перед высокой дверью, украшенной замысловатой резьбой. — Картинная галерея, — Беллатрикс толкнула дверь. — Здесь собраны портреты всех Блэков, которые хоть что-то значили. Или думали, что значат. Они вошли в длинный зал с высокими потолками. Стены здесь были увешаны портретами в тяжёлых рамах — мужчины и женщины с острыми чертами лица, тёмными волосами и холодными глазами. Некоторые портреты были старыми, почти чёрными от времени, другие — яркими, будто написанными вчера. — Это мой прапрадед, — Беллатрикс указала на мужчину в парике. — Он был советником самого Мерлина. А это его жена — говорят, она умела предсказывать будущее по полёту птиц. Гермиона подошла ближе. На одном из портретов женщина с удивительно добрыми глазами держала на руках младенца. — А это? — Моя прабабка. Единственная Блэк, которую все любили. Она умерла молодой — говорят, от разбитого сердца, когда её сын погиб на дуэли. — Печально. — Это Блэки, милая. У нас всё печально. Они прошли дальше. Гермиона остановилась перед портретом молодой девушки с весёлыми глазами — та явно выделялась на фоне остальных своей открытой улыбкой. — Это кто? — Моя двоюродная бабка. Сбежала с цирком. Буквально. Влюбилась в акробата и уехала с ним путешествовать. Её вычеркнули из рода, но портрет оставили - как напоминание о том, что бывает с теми, кто идёт против семьи. — Она была счастлива? — Не знаю. Она никогда не возвращалась. Гермиона долго смотрела на портрет. Девушка на нём улыбалась так, будто знала что-то, чего не знали другие. — Я надеюсь, что да, — тихо сказала она. — Я тоже. Они вышли из галереи и поднялись выше. Лестница становилась уже, ступени - круче. — А это что? — Гермиона остановилась перед высокой дверью, украшенной резьбой с изображением звёзд и планет. — Астрономическая башня, — Беллатрикс толкнула дверь. — Отец любил смотреть на звёзды. Говорил, что в них записана судьба каждого Блэка. Проводил здесь ночи напролёт, пока мать не начинала кричать, что он променял семью на небо. Они поднялись по узкой винтовой лестнице и оказались на открытой площадке. Ветер здесь был сильнее — он трепал волосы, заставлял щуриться, приносил запах сырости и далёкой опасности. Небо было затянуто тучами, сквозь которые не пробивалось ни одной звезды, но где-то вдали, за барьером, кружили дементоры — тени на фоне ещё более тёмного неба. — Звёзд не видно, — разочарованно сказала Гермиона. — Они есть, — Беллатрикс указала вверх. — Просто спрятались. Как и мы. Но они там. Всегда там. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в то, что каждый сам пишет свою историю. Но иногда, глядя на звёзды, я думаю - может быть, кто-то там, наверху, уже знает, чем всё кончится. — И как тебе эта мысль? — Пугает. Но и успокаивает. Знаешь, как бывает - когда уже всё равно, потому что ничего не изменить. — Ты хочешь что-то изменить? — Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Всё остальное — вторично. Гермиона повернулась к ней. Ветер трепал волосы Беллатрикс, делая её похожей на дикую, прекрасную птицу. — Ты невозможная, — сказала она. — Я знаю. — И я люблю тебя. Беллатрикс смотрела на неё долго. Очень долго. Потом шагнула ближе, взяла её лицо в ладони. — Я тоже, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю. И это самое страшное, что со мной случалось. — Почему страшное? — Потому что теперь мне есть что терять. — Тогда не теряй. — Постараюсь. Они стояли на башне, обнявшись, и смотрели на серое небо. Ветер выл, дементоры кружили вдалеке, а будущее оставалось таким же туманным, как и всегда. Но здесь, на этой высоте, было почти спокойно. — Идём вниз, — сказала Гермиона. — А-то простудимся. — Боишься за моё здоровье? — Боюсь остаться одна в этом склепе. — Романтично. — Но знаешь, что мне нравится в этом доме? — спросила Гермиона. — Что? — Он хранит память. О тебе. О твоей семье. О том, что было до войны. — Он хранит память о смерти, — поправила Беллатрикс. — О крови. О предательстве. О том, как мы убивали друг друга. — И о жизни тоже. Ты сама мне показала. Оранжерея, где твоя мать растила цветы. Башня, где твой отец смотрел на звёзды. Портреты тех, кто любил и страдал. Это всё - жизнь. Беллатрикс смотрела на неё долго. — Ты странная, — сказала она тихо. — Почему? — Видишь хорошее там, где его нет. — Оно есть. Просто ты не привыкла замечать. — Учусь. — Успешно? — Не знаю. Спроси через год. — Спрошу. Вернувшись в коридоры второго этажа, ведьма резко улыбнулась, слегка обгоняя свою возлюбленную. — Ох, как же я могла о ней забыть… — сказала Беллатрикс, останавливаясь перед дверью. — Хочешь, мы заглянем в мою старую комнату? Ту, в которой я жила до окончания Хогвартса? Она толкнула дверь. Петли жалобно скрипнули, словно сюда не входили десятилетиями (хотя так оно и было). Внутри было пыльно, но угадывалось былое величие — большая кровать с балдахином из тяжёлого бархата, старый туалетный столик с потрескавшимся зеркалом в серебряной раме, книжный шкаф, полный фолиантов по тёмной магии. На стенах — потемневшие гобелены с гербами Блэков, на полу — истёртый ковёр, в котором когда-то утопали ноги. Гермиона вошла, провела пальцем по пыльной поверхности столика. Пыль толстым слоем покрывала дерево, но сквозь неё угадывалась искусная резьба. — Ты здесь выросла, — тихо сказала она. — Здесь я стала тем, кто я есть, — поправила Беллатрикс. — Или начала становиться. Здесь я впервые почувствовала, что мир не чёрно-белый. Она подошла к окну, посмотрела на серую мглу снаружи. Дементоры кружили недалеко, но здесь, в этой комнате, их присутствие ощущалось слабее — будто стены хранили тепло, которого не было снаружи. — Знаешь, я никогда не думала, что приведу сюда кого-то. Тем более тебя. — Почему? — Потому что это место - моё. Самое личное. Самое уязвимое. Здесь я была просто девочкой, которая боялась темноты и играла в куклы с сёстрами. Здесь нет места чудовищу. Гермиона подошла к ней, встала рядом. В полумраке их отражения едва угадывались в оконном стекле. — А я вижу не только чудовище, — сказала она. — Ты ведь знаешь. Беллатрикс обернулась. В полумраке комнаты её глаза казались огромными, томными, завораживающими. Тени от ресниц падали на скулы, делая лицо почти неземным. — Знаю, — ответила она. — И это меня пугает больше всего. — Почему? — Потому что если ты видишь во мне человека, значит, я действительно могу им стать. А я уже не помню, каково это — быть просто человеком. Увы, годы войны научили меня только убивать и ненавидеть. Гермиона протянула руку, коснулась щеки ведьмы. Кожа была подобно бархату, тёплая и приятная на ощупь. Под пальцами девушки билась жилка - быстро, нервно, живо. — Я научу, — прошептала она. — Если позволишь. Беллатрикс смотрела на неё долгим взглядом. Потом её рука легла поверх ладони Гермионы, прижимая ту к щеке. Ведьма закрыла глаза, и Гермиона почувствовала, как та дрожит — мелко, почти незаметно. — Ты даже не представляешь, чего просишь, — сказала она тихо. — Представляю. Я прошу тебя быть со мной. Настоящей. — Настоящая я - та, что резала тебя. — Нет. Настоящая ты - та, что вытащила меня из-под удара. Та, что плакала у меня на плече. Та, что смотрит на меня сейчас так, будто я - единственное, что у неё есть. Беллатрикс открыла глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, но готовые пролиться. — Гермиона... — Я здесь. Она шагнула ближе. Между ними не осталось расстояния. Только дыхание, только тепло, только бешено колотящиеся сердца, которые амулет передавал друг другу в реальном времени. Грудь касалась груди, бёдра — бёдер, и сквозь ткань одежды Гермиона чувствовала жар её тела. — Ты дрожишь, — прошептала девушка, прижимая к себе ведьму. — Я всегда дрожу, когда ты рядом. Считала, что ты заметила. — Заметила, но думала, что это от холода. — Нет. Из-за тебя. Гермиона улыбнулась и потянулась к её губам. Поцелуй был медленным. Почти робким. Беллатрикс целовала её так, будто боялась разбить — нежно, осторожно, едва касаясь. Её пальцы скользнули в волосы Гермионы, притягивая ближе, и в этом жесте было что-то такое отчаянное, отчего у Грейнджер перехватило дыхание. Девушка углубила поцелуй, приоткрывая губы, и Беллатрикс ответила — сначала неуверенно, потом смелее. Их языки встретились, и по телу Гермионы пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Лбы соприкасались, дыхание смешивалось. — Я хочу тебя, — сказала Беллатрикс. Просто, без игры, без насмешки. — Всю. Прямо сейчас. — Я тоже, — ответила Гермиона. Голос сел, превратился в хрип. Беллатрикс взяла её за руку и повела к кровати. Её пальцы были горячими, чуть влажными от волнения, и Гермиона чувствовала, как бешено колотится пульс под тонкой кожей запястья. Амулет передавал это бешеное сердцебиение, усиливая собственное. Они опустились на пыльное покрывало, и Беллатрикс одним движением смахнула его на пол, открывая свежие простыни — магия, даже сейчас, в слабости, слушалась её. Гермиона даже не заметила, когда она успела произнести заклинание. Простыни пахли лавандой — наверное, сохранились ещё с тех времён, когда в доме была жизнь. Девушка легла на спину, глядя на возлюбленную снизу вверх. Беллатрикс нависала над ней, опираясь на локти, и смотрела так, будто видела впервые — жадно, изучающе, с какой-то пугающей нежностью. Её волосы упали вперёд, касаясь лица Гермионы, щекоча кожу. В полумраке комнаты и без того тёмные глаза казались почти чёрными, но в них горел свет — тот самый, который Грейнджер видела всё чаще в последние дни. Беллатрикс смотрела на неё — и в этом взгляде было всё. Годы ненависти, месяцы противостояния, недели медленного, мучительного сближения. И сейчас, в этом взгляде, не осталось ничего, кроме голой, обнажённой признательности. Гермиона чувствовала, как под этим взором кожа покрывается мурашками — сначала на руках, на груди, а затем распространяется по всему телу. Соски затвердели, касаясь ткани рубашки, и между ног стало влажно — одной только силы этого взгляда хватило, чтобы тело откликнулось. Беллатрикс протянула руку, коснулась щеки Гермионы — так бережно, будто та могла рассыпаться. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от мозолей — следы долгих лет, проведённых в обнимку с палочкой и ножом. Они скользнули по скуле, по подбородку, очертили линию губ. Гермиона замерла, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент. Под пальцами Беллатрикс её губы приоткрылись сами собой — приглашение, которое она даже не осознавала. Потом Беллатрикс наклонилась и поцеловала её. Это был не тот поцелуй, которого Гермиона ждала — не жадный, не собственнический. Мягкий. Почти робкий. Губы Беллатрикс касались её губ с такой нежностью, что у Гермионы защипало в глазах. Она чувствовала их текстуру — чуть суховатые, тёплые, с привкусом вина. Она ответила — несмело, отчего-то неумело, будто впервые в жизни целуя кого-то по-настоящему (хотя так оно и было). Амулет передавал Лестрейндж в этот момент абсолютно всё: и лёгкую неуверенность Гермионы, и восторг, и еле заметный мандраж. Рука Беллатрикс легла на затылок девушки, пальцы зарылись в волосы, и поцелуй стал глубже, смелее, отчаяннее. Язык скользнул внутрь, встречая язык Грейнджер, и та вздрогнула от нового, незнакомого ощущения. Гермиона таяла. Она чувствовала вкус Беллатрикс — чуть сладковатый, с привкусом вина, и ещё что-то, глубокое, тёплое, её собственное. Чувствовала её дыхание — горячее, прерывистое, срывающееся, щекочущее щёку. Чувствовала, как дрожит её рука на затылке — эта рука, державшая нож, пытавшая людей, убивавшая, — сейчас дрожала, касаясь её. Эта проекция передавалась через амулет, и Гермиона поняла: Беллатрикс боится не меньше. Боится сделать больно, боится разрушить этот хрупкий момент, боится, что это сон. Ведьма с неохотой оторвалась от губ и начала медленно спускаться чуть ниже. Целовала шею — там, где пульсировала жилка, чувствуя, как под губами бьётся жизнь. Лестрейндж смаковала каждый поцелуй, каждую горячую точку на коже, которая потом холодела, оставляя после себя след. Лизнув солоноватую кожу, ведьма втянула в рот мочку уха, а затем легонько прикусила — и Гермиона выдохнула, выгибаясь, сама не зная, что делает. По телу пробежала волна жара, и она почувствовала, как влага между ног стала ещё обильнее. Её пальцы вцепились в плечи Беллатрикс, ногти оставили красные полосы на бледной коже, отчего Пожирательница Смерти зашипела — довольно, поощряюще — и её руки скользнули по телу Гермионы, находя пуговицы рубашки. Юная волшебница замерла. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Она чувствовала его удары — гулкие, быстрые, отдающиеся в висках. В голове происходил полный кавардак, и сейчас, когда пальцы коснулись первой пуговицы, все мысли быстро заменились на жажду, смешавшуюся с желанием, создавая что-то новое, незнакомое, почти непереносимое. Гермиона чувствовала, как дрожат пальцы Беллатрикс на пуговицах. Тоже волнуется. Тоже боится. — Тш-ш-ш, — выдохнула ведьма ей в губы, чувствуя состояние возлюбленной через амулет. — Я буду осторожна. Пуговицы расстёгивались одна за другой. Каждое движение обнажало новую полоску кожи — ключицы, грудь, живот. Холодный воздух комнаты касался разгорячённого тела, и по коже бежали мурашки — сначала от холода, потом от взгляда Беллатрикс, которая следила за каждым миллиметром обнажающейся кожи с таким вниманием, будто писала картину. Стянув с себя халат, ведьма, подобно хищнику, вновь нависла над гриффиндоркой. И Лестрейндж замерла. Она смотрела на Грейнджер так мягко, так по-собственнически, отчего у Гермионы перехватило дыхание. Восхищение. Голод. Нежность, от которой сжималось сердце. И что-то очень похожее на благоговение. Юная волшебница чувствовала, как краска заливает щёки, грудь, живот. Её кожа стремительно окрашивалась в цвет страсти. Соски затвердели так, что стало почти больно, и она видела, как взгляд Беллатрикс останавливается на них. Наблюдала за тем, как темнеют глаза напротив. — Не смотри так, — выдохнула Гермиона, инстинктивно прикрывая грудь руками. — Ты даже не представляешь, — прошептала Беллатрикс, мягко убирая ладони, — как долго я хотела тебя увидеть. Такой. Она провела пальцем по ключице — медленно, едва касаясь, и Гермиона вздрогнула. Кожа горела под этим прикосновением. Палец скользнул ниже, по грудине, оставляя за собой дорожку огня. Обвёл сосок — легко, почти не касаясь, и девушка вздрогнула, выгибаясь навстречу. Воздух со свистом вышел из лёгких. Беллатрикс повторила движение — теперь уже чуть надавливая, - и Гермиона закусила губу, чтобы не застонать. Она чувствовала, как сосок твердеет ещё сильнее под этим прикосновением, как отзывается всё тело, как внизу живота всё скручивается в тугой узел… — Не смей сдерживаться, — прошептала Беллатрикс, проводя большим пальцем по нижней губе возлюбленной. — Я хочу слышать тебя. — Я не… — начала было Гермиона, но договорить не успела - Беллатрикс наклонилась и взяла её сосок в рот. И сладостный стон разрезал собой тишину заброшенной комнаты. Коротко, резко, удивлённо. Это было совсем не то, что чувствовала девушка, когда касалась себя сама. Лестрейндж делала это горячо. Влажно. Живо. Язык ведьмы обводил сосок кругами, посасывал, дразнил, и от каждого движения по позвоночнику пробегала дрожь. Руки Беллатрикс скользили по её телу — одна гладила живот, другая сжимала вторую грудь, и Гермиона чувствовала себя так, будто горит заживо. Она стонала, не сдерживаясь, не пытаясь казаться тише. Эти звуки вырывались сами, без спроса, низкие, гортанные, незнакомые ей самой. Беллатрикс пила их, как вино, улыбаясь, не отрываясь ни на секунду. Через амулет Гермиона чувствовала чужое удовлетворение — глубокое, тёплое, разливающееся по телу. Девушка неосознанно вцепилась в тёмные кудри, пытаясь прижаться ближе, пока Беллатрикс, переключившись на второй сосок, не давала первому остыть, лаская его пальцами. Покусывала, посасывала, водила языком и Гермиона выгибалась, задыхалась, теряла связь с реальностью. Каждый вдох давался с трудом, каждый выдох превращался в стон. Она чувствовала, как между ног становится всё жарче. Как влага течёт по бёдрам, пропитывает простыни. Как пульсирует там, внизу, в такт каждому движению языка Беллатрикс. Клитор набух, стал чувствительным до боли, и каждое движение бёдер, каждое сокращение мышц отзывалось в нём вспышкой удовольствия. Это было невыносимо — хорошо, страшно, правильно. Беллатрикс оторвалась от груди и продолжила свой путь, спускаясь ниже. Целовала живот — мягкий, подрагивающий от каждого касания. Гермиона чувствовала, как мышцы пресса сокращаются под горячими губами, как кожа покрывается мурашками. Беллатрикс провела языком по линии талии, оставляя влажный след. Опустилась ещё ниже, целуя бедренную косточку, потом внутреннюю сторону бедра — там, где кожа особенно нежная, тонкая, почти прозрачная. Гермиона наслаждалась каждым прожитым мигом. Всё тело дрожала от удовольствия — крупно, неконтролируемо. Она чувствовала дыхание Беллатрикс там, где никто и никогда не дышал. Чувствовала жар, исходящий от её губ, совсем близко. Чувствовала, как внутри всё сжимается в предвкушении, как она вся напрягается в ожидании прикосновения. И Беллатрикс замерла. Её дыхание касалось самых чувствительных складок — горячее, прерывистое, сводящее с ума. Гермиона чувствовала, как тело живёт своей жизнью, подчиняясь только этому томительному ожиданию. — Можно? — выдохнула Беллатрикс, глядя на возлюбленную снизу вверх. В её глазах не было привычной уверенности. Только вопрос. Только надежда. Только желание — огромное, почти непереносимое. Гермиона видела, как блестят её губы, влажные от поцелуев, как подрагивают ресницы. И девушка кивнула, не сумев сказать и слова — горло перехватило. Первый вдох — и Гермиона наконец почувствовала чужое дыхание на самом чувствительном месте. Горячее, прерывистое, сводящее с ума. А потом язык Беллатрикс, коснувшийся её — и переставший существовать вокруг мир. Гермиона часто-часто ловила ртом воздух. Вдыхала шумно, громко, прерываясь на стоны, абсолютно не сдерживаясь, забыв, где она и кто она есть. Осталось только это — язык Беллатрикс, её губы, её пальцы, впившиеся в бёдра, раздвигающие их шире, открывающие доступ глубже. Девушка чувствовала всё. Каждый момент скольжения по складкам — сначала медленно, изучающе, собирая влагу. Дразнящее, легкое прикосновение к клитору, которое заставило тело выгибаться дугой. Как язык обводит его кругами, то нажимая, то отступая, доводя до исступления. Как тонкие пальцы осторожно проникают внутрь — и это ощущение наполненности, заставляющее её задыхаться, затмило всё что было до. Беллатрикс действовала медленно, но уверенно — будто пробовала на вкус, запоминала, смаковала каждый миллиметр. Гермиона чувствовала, как её язык исследует каждый уголок, каждую складочку, как находит самые чувствительные места и возвращается к ним снова и снова. Как её собственные внутренние мышцы сжимались вокруг пальцев, пытаясь удержать их, принять глубже. Девушка стонала — не переставая, на одной ноте, переходящей в хрип. Вцепившись в простыни, да так, что ногти рвали ткань — слышала, как трещит материя, но не могла остановиться. Выгибалась навстречу, боялась пошевелиться и хотела большего. Пот капал со лба, заливал глаза, но она не могла вытереть — руки ей просто не слушались. Внутри нарастало что-то огромное, пугающее, незнакомое. Гермиона никогда не чувствовала ничего подобного — когда касалась себя, было приятно, но это... это было совсем другое. Глубже. Сильнее. Почти страшно. Оно росло где-то внизу живота, с каждым ритмичным, доводящим до исступления движением становясь всё больше, всё нестерпимее. — Белла, — выдохнула Гермиона, перед тем, как мир перестал существовать Волна накрыла её внезапно — без предупреждения, без подготовки. Оргазм ударил так сильно, что на секунду потемнело в глазах. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в волосы Беллатрикс, прижимая сильнее, и та не сопротивлялась — продолжала ласкать, продлевая удовольствие, вылизывая всё до последней капли. Гермиона не слышала себя, не контролировала — просто отдавалась этому чувству, разрывавшему её на части и собиравшему по крупицам заново. Волны накатывали одна за другой, каждая слабее предыдущей, но всё ещё достаточно сильные, чтобы продолжать вышибать дух. Внутренние мышцы пульсировали — раз за разом, сжимаясь и разжимаясь, отчего каждое сокращение отдавалось эхом во всём теле. Она кончала долго. Очень долго. Беллатрикс не останавливалась, пока последняя дрожь не прошла по телу, пока дыхание не выровнялось, пока Гермиона не обмякла на кровати, мокрая, обессиленная, не верящая, что такое вообще возможно. Она чувствовала, как дрожит каждая мышца, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Как амулет пульсирует ровно, передавая удовлетворение Беллатрикс — глубокое, тёплое, разливающееся в ответ и по её телу тоже. Ведьма поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони. На её подбородке блестела влага — её влага, и от этого зрелища у Гермионы перехватило дыхание. Беллатрикс облизала губы — медленно, смакуя, глядя ей прямо в глаза. — Ты... — выдохнула Гермиона, не в силах закончить фразу. Беллатрикс улыбнулась — довольно, счастливо, почти по-детски. Легла рядом, притянула Гермиону к себе, уткнулась носом в её волосы. Кожа к коже — мокрая, горячая, живая. Гермиона чувствовала, как бьётся сердце Беллатрикс — бешено, в такт её собственному. Как её дыхание постепенно выравнивается, становясь глубже. Как рука гладит спину — лениво, успокаивающе. — Теперь моя очередь. Ведьма тихо хохотнула в ответ на такое дерзкое заявление. - Мне кажется, тебе следует отдохнуть… - прошептала Лестрейндж прямо в шею возлюбленной. – А потом можно будет и… Но Гермиона не стала даже слушать. Девушка перевернулась и, уложив Беллатрикс на спину одним плавным движением, теперь сама нависала над ней, рассматривая сверху. Беллатрикс под ней казалась почти беззащитной — растрёпанные волосы разметались по подушке тёмным веером, влажные пряди прилипли к вискам и шее. Глаза блестели, зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно — только бездонная чернота, в которой тонуло всё. Кожа раскраснелась от жара, проступившего на щеках, груди, плечах — неровными, красивыми пятнами. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как от одного этого вида низ живота сводит сладкой судорогой. Ведь сейчас, глядя на эту женщину под собой — такую сильную, такую опасную, такую абсолютно, беззащитно обнажённую, — желание накрывало с новой бешеной силой. Беллатрикс тяжело дышала. Грудь вздымалась высоко, соски затвердели до тёмных, набухших вершин, которые, казалось, пульсировали в такт сердцу. — Ты такая красивая, — выдохнула Гермиона, сама не зная, говорит ли вслух или только думает. Она провела рукой по груди Беллатрикс — от ключицы вниз, по горячей, чуть влажной коже, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце. Ладонь накрыла грудь, сжала — нежно, но достаточно, чтобы ведьма выдохнула со стоном, запрокидывая голову и подставляя шею. — Ты вся горишь, — прошептала Гермиона, наклоняясь. Она поцеловала её — медленно, глубоко, смакуя вкус. Язык скользнул внутрь, встречая язык Беллатрикс, сплетаясь с ним в медленном, тягучем танце. Гермиона чувствовала, как Пожирательница дрожит под ней — мелко, часто, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. И эта дрожь передавалась через амулет, возвращаясь к ней удесятерённой. Она чувствовала всё. Каждое касание — будто её собственную кожу ласкали. Каждый стон — будто он рождался в её собственной груди. Каждую вспышку желания — будто это её тело горело изнутри. Гермиона оторвалась от губ, спускаясь ниже. Целовала шею — там, где пульсировала вена, чувствуя, как под губами бьётся жизнь. Лизнула солоноватую кожу, провела языком по чувствительной ямочке за ухом — Беллатрикс томно рассмеялась. — Ещё. Гермиона послушалась. Провела языком по ключице, по ложбинке между грудей, чувствуя солоноватый привкус пота на разгорячённой коже. Облизнула сосок — просто кончиком языка, дразняще — и Беллатрикс зашипела, вцепившись в её волосы. — Не томи, — выдохнула она. — А если я хочу тебя немного раззадорить? — усмехнулась Гермиона, но послушалась — взяла сосок в рот целиком. И Беллатрикс застонала. Коротко, резко, не сдерживаясь. Её руки вцепились в волосы Гермионы, прижимая ещё сильнее, и та подчинилась — посасывала, покусывала, ласкала языком, чувствуя, как под губами твердеет и пульсирует плоть. Амулет на шее горел — вибрация Беллатрикс слилась с её собственной, и Гермиона не могла уже различить, где начинаются её и заканчиваются чужие ощущения. Сердца стучали в унисон — бешено, сильно, как один механизм. Она переключилась на второй сосок, покручивая и пощипывая первый. Беллатрикс стонала — непрерывно, низко, вибрирующе. Её бёдра двигались сами собой, находя бедро Гермионы, желая трения, и девушка чувствовала влагу, которая оставалась на коже. Она спустилась ниже. Целовала живот — тёплый, мягкий, подрагивающий от каждого прикосновения. Провела языком по белой линии от пупка, уходящей вниз, чувствуя, как Беллатрикс вздрагивает от этого лёгкого, почти невесомого касания. Беллатрикс дышала всё чаще — короткие, рваные вдохи, переходящие в стоны. Её бёдра дрожали, приподнимались, умоляя без слов. Гермиона подняла голову, встречаясь с её безумным, влажным взглядом. В глазах Беллатрикс плескалась такая смесь желания и отчаяния, что у Гермионы перехватило дух. — Скажи, чего ты хочешь, — прошептала она, проводя пальцем по влажной складке — легко, почти не касаясь. — Ты знаешь, — выдохнула Беллатрикс. — Пожалуйста. — Я хочу услышать. — Тебя, — голос сорвался. — Хочу тебя… Она не договорила — Гермиона наклонилась и сделала то, о чём обе мечтали. Первый вдох — и она почувствовала её запах. Тёплый, влажный, острый — запах возбуждения, от которого у неё самой перехватило дыхание и между ног стало совсем мокро. Она провела языком по складке — медленно, дразняще, чувствуя, как Беллатрикс вздрагивает всем телом, как её бёдра сжимаются вокруг головы Гермионы. Вкус. Горьковато-солёный, живой, её. Вкус женщины, которую она любит. Гермиона закрыла глаза и нырнула глубже. Язык скользнул внутрь — и Беллатрикс застонала так, что, казалось, стены задрожали. Звук был низким, вибрирующим, животным — таким, от которого у Гермионы самой внутри всё сжалось. Она чувствовала, как внутри Беллатрикс пульсирует, сокращается, сжимается вокруг её языка, приветствуя, принимая. Гермиона не останавливалась. Она лизала — медленно, глубоко, смакуя каждый миллиметр. Входила языком так глубоко, как могла, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются, не желая отпускать. Вылизывала складки, собирая языком влагу, которая текла без остановки. Находила клитор — твёрдый, набухший, пульсирующий — и ласкала его, то обводя кругами, то нажимая плоскостью языка, то втягивая в рот. Беллатрикс забыла, как дышать. Не сдерживаясь, не пытаясь казаться тише — просто отдавалась каждому звуку, сопровождаемому всхлипами, каждому движению. Её бёдра двигались в такт языку Гермионы — то навстречу, то в стороны, открывая доступ глубже. Пальцы вцепились в волосы до боли, но девушка не останавливалась — пила её соки, пьянела от каждого звука, каждой дрожи, каждой капли. Амулет пульсировал бешено, почти больно. Гермиона чувствовала всё, что чувствовала Беллатрикс — каждый спазм, каждую волну удовольствия, каждую секунду этого безумия. Они были одним целым — две женщины, два сердца, одна плоть. Гермиона чувствовала себя так, будто ласкает себя — но в тысячу раз сильнее, в тысячу раз острее, потому что это было их общее удовольствие. Она ускорилась. Язык работал ритмично, глубоко, на грани, чувствуя, как нарастает напряжение в теле Беллатрикс. Мышцы живота ведьмы сокращались, бёдра крупной дрожали, дыхание сбилось до коротких, свистящих вдохов. Внутри всё пульсировало быстрее, сильнее, неистовее. — Боже… — выдохнула Беллатрикс, закусывая до крови губу. Гермиона сжала руками её ягодицы, приподнимая, открывая себе доступ ещё глубже. Она вошла языком так глубоко, как только могла, одновременно надавливая пальцами на клитор — и в этот момент Беллатрикс кончила. Её тело выгнулось так сильно, что, казалось, сейчас переломится пополам. Внутренние мышцы пульсировали вокруг языка Гермионы — раз за разом, волна за волной, выжимая из неё последние соки. И Гермиона чувствовала это. Каждое сокращение. Каждую вспышку. Каждую секунду этого агонизирующего, нечеловеческого удовольствия. Она чувствовала это так остро, так глубоко, что собственное тело откликнулось мгновенно. Амулет взорвался жаром — и Гермиона кончила тоже, не касаясь себя, просто от того, что чувствовала Беллатрикс. Волна накрыла её внезапно, сбивая дыхание, выгибая спину, выжимая тихий, удивлённый стон. Она рухнула рядом, тяжело дыша, чувствуя, как собственное тело расслабляется в такт телу Беллатрикс. Они лежали рядом, мокрые от пота, тяжело дышащие, не в силах пошевелиться. Гермиона чувствовала, как дрожит мышца на ноге Беллатрикс — мелко, затихая. Как её дыхание постепенно выравнивается, становясь глубже, спокойнее. Ведьма повернула голову в сторону возлюбленной. Её глаза были мутными, почти бессмысленными от пережитого. Зрачки всё ещё расширены, губы припухли, раскраснелись, на щеках — мокрые дорожки от слёз, которых Гермиона даже не заметила. Губы приоткрылись, пытаясь что-то сказать, но вместо слов вырвался только тихий, удовлетворённый выдох. Гермиона улыбнулась, притянула её к себе и закрыла глаза. Кожа к коже. Мокрая, горячая, живая. Сердце Беллатрикс билось о её грудь — или это её собственное? Она уже не различала. Внутри было тепло. Тихо. Правильно. Они были вместе. Полностью вместе. И в этом "вместе" было всё — прошлое, настоящее, будущее. Вся боль, все слёзы, все потери — всё имело смысл, потому что привело их сюда. В эту кровать. В эти объятия. В эту тишину, где не нужно слов. Гермиона поднялась, легла рядом. Она обняла Беллатрикс, притянула к себе, чувствуя, как та дрожит в её руках. — Тише, — прошептала она. — Я здесь. — Я знаю, — выдохнула Беллатрикс. — Я чувствую. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дышащие. Амулет пульсировал ровно, передавая тепло, усталость, счастье. Кожа к коже, сердце к сердцу. — Я никогда... — начала Беллатрикс и замолчала. — Что? — Я никогда не думала, что буду чувствовать такое. Что можно быть одновременно такой сильной и такой... уязвимой. Что можно отдавать кому-то власть над собой и не бояться. — Это называется близость, — сказала Гермиона, проводя пальцем по её плечу, очерчивая линию ключицы. — Когда можно быть собой и не бояться, что тебя отвергнут. — Ты не отвергнешь? — Нет. — Даже зная всё, что я сделала? — Плевать. Я выбрала тебя, помнишь? Беллатрикс долго молчала. Потом притянула её к себе, поцеловала в макушку. — Спасибо, — прошептала она. — Я никогда этого не забуду. — Я тоже. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Обнимая друг друга, растворяясь в друг друге… И казалось, что они не два человека, а одно целое, разделённое когда-то и теперь снова ставшее нераздельным. Гермиона чувствовала, как ровно бьётся сердце Беллатрикс — теперь уже спокойно, удовлетворённо, счастливо. — Я люблю тебя, — сказала Беллатрикс. Впервые прямо. Вслух. Просто. — Я знаю, — ответила Гермиона. — И я люблю тебя. — Я знаю. — Это странно. — Это прекрасно. — Это страшно. — Это жизнь. Беллатрикс усмехнулась. — Ты невозможная. — Я знаю. — Повторю это ещё тысячу раз. — Я только за. Гермиона приподнялась на локте, посмотрела на неё. В полумраке лицо Беллатрикс казалось спокойным, почти безмятежным — без привычной хищной усмешки, без напряжения. Просто женщина, которую искренне любят. — Ты красивая, — сказала Гермиона. — Когда спишь. Когда не спишь. Всегда. — Ты мне льстишь. — Я говорю правду. — Правда у тебя красивая. — Как и ты. Беллатрикс потянулась к ней, поцеловала — легко, почти невесомо. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что есть. За то, что выбрала. За то, что не боишься. — Я боюсь. Просто это не останавливает. — Это и делает тебя сильной. — Нет. Это делает меня твоей. Беллатрикс смотрела на неё долго. Очень долго. — Я не заслуживаю тебя, — сказала она. — Не тебе решать. — А кому? — Мне. Поэтому я сделала свой выбор. Беллатрикс притянула её к себе, обняла так крепко, что стало трудно дышать. Гермиона чувствовала, как та дрожит — уже не от возбуждения, от чего-то другого. От счастья. Они лежали в темноте, спрятавшись от всего мира в объятиях друг друга, и молчали. За окнами кружили дементоры, впереди был трудный разговор с Орденом, а будущее оставалось таким же туманным, как и всегда. Но сейчас они были счастливы. И это главное.

***

На следующий день, ровно в полночь, они аппарировали по координатам, которые прислал патронус Гарри. Серебряный олень — такой знакомый, такой родной, что у Гермионы на секунду перехватило дыхание. Где-то глубоко внутри что-то дрогнуло, отозвалось болью, которую она считала уже притупившейся. Год назад этот свет значил для неё всё — надежду, дом, семью. Сейчас он просто резанул по глазам, напоминая о том, кем она была и кем стала. Рядом Беллатрикс напряглась — девушка почувствовала её состояние через амулет. Тёплая ладонь сжала пальцы, возвращая в реальность. Они оказались на пороге старого коттеджа, затерянного в холмах где-то на севере Шотландии. Дом выглядел заброшенным — покосившаяся крыша, заколоченные окна, заросший сад, чёрные провалы пустых глазниц вместо стёкол. Ветер завывал в трубе, и этот звук сливался с далёким воем — то ли волки, то ли дементоры, патрулирующие окрестности. Но Гермиона чувствовала магию. Мощные защитные чары, сигнальные заклинания, следы множества людей, плотно осевшие на каждом камне. Здесь жили. Здесь боролись. Здесь ненавидели. — Он вызывал только меня, — тихо сказала Беллатрикс, сжимая её руку. — Ты не обязана... — Я никуда тебя одну не пущу, — оборвала Гермиона. — Мы идём вместе или не идём вообще. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом. В темноте её глаза блестели — не безумным огнём, а чем-то другим. Чем-то тёплым и живым, что появлялось в ней только рядом с Гермионой. И ещё — чем-то очень похожим на страх. Не за себя — за неё. — Упрямая грязнокровка, — усмехнулась она, но в голосе не было яда. Только нежность, от которой у Гермионы сжималось сердце. — Твоя упрямая грязнокровка, — поправила Грейнджер. — Идём. Она постучала в дверь. Тишина. Потом щелчок открываемых замков, лязг цепочек — слишком много для простого коттеджа. Кто-то явно не хотел, чтобы гости входили без приглашения. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть того, кто стоит снаружи. — Гермиона? — голос Невилла дрогнул, в нём смешались удивление, надежда и что-то ещё — тёмное, тяжёлое, от чего у девушки тут же похолодело внутри. — Да, Невилл. Это я. Дверь распахнулась. Долгопупс выглядел так, будто постарел лет на десять. Исхудавший, с глубокими морщинами у рта и странно пустым взглядом человека, который видел слишком много смертей. В руке он сжимал палочку так, что костяшки побелели — и направил её не на Гермиону. На Беллатрикс. — Миона, ты не войдёшь, — сказал Невилл, не глядя на подругу. Голос звучал ровно, но в глазах плескалась буря — ярость, боль, многолетняя ненависть, которую он копил, глядя на портреты погибших. — Гарри вызывал её одну. — Я пойду с ней или «До скорой встречи», — Гермиона шагнула вперёд, заслоняя Беллатрикс. — Выбирай. Колдун смотрел на них долгую минуту. Потом отступил в сторону. — Гарри будет недоволен, — буркнул он. — Переживёт. И две ведьмы вошли внутрь. Запах ударил в нос сразу — сырость, плесень, пот, страх и ещё что-то, металлическое. Кровь. Здесь недавно кого-то лечили. Или пытали. Гермиона сжала зубы. Гостиная была переполнена. Гермиона помнила лица, но не узнавала этих людей. Рон стоял у камина, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови — тёмные полумесяцы на бледной коже. Дин Томас сидел на подлокотнике кресла, готовый вскочить в любую секунду, палочка лежала на коленях — не убрана, просто в ожидании. Полумна Лавгуд притулилась в углу с обычным отсутствующим выражением лица, но её пальцы теребили древко оружия — нервно, быстро, до дрожи. Миссис Уизли стояла отдельно, скрестив руки на груди, и смотрела на Беллатрикс так, будто перед ней была гадюка, готовая укусить — но в её взгляде было нечто большее, чем страх. Там была жажда. Жажда мести. И Гарри. Он сидел в центре комнаты, за столом, и его лицо было непроницаемым. Зелёные глаза смотрели на Беллатрикс с холодным вниманием хищника, оценивающего добычу. Ни тени той теплоты, с которой он когда-то смотрел на Гермиону. — Я вызывал тебя одну, — сказал он. Не Гермионе - Беллатрикс. Голос звучал ровно, но под этим спокойствием чувствовалась сталь. — Увы, жена не отпустила, — отшутилась Беллатрикс, почти лениво. — Она у меня переживающая. Привыкай, Поттер. Рон сделал шаг вперёд. Его лицо исказилось такой ненавистью, что Гермиона физически почувствовала её — через амулет, через годы дружбы, через всё, что было между ними. Воздух вокруг него, казалось, вибрировал. — Ты... — начал он, и в этом одном слове было столько яда, что им можно было отравить колодец. — Рон, — Гарри поднял руку, останавливая его. — Не здесь. Не сейчас. — А когда? — голос Рона сорвался на крик. — Когда она прирежет Гермиону во сне? Когда приведёт сюда Пожирателей? Когда мы все сдохнем из-за твоей... твоей... Он не договорил. Вместо слов из его горла вырвался звериный рык, и палочка в его руке дёрнулась. — Петрификус Тоталус! Заклинание ударило в Беллатрикс — слепое, инстинктивное, полное боли. Она даже не шелохнулась. Просто подняла руку — лениво, почти небрежно — и заклинание разбилось о невидимый щит, рассыпавшись искрами в воздухе. — Уизли, — сказала Беллатрикс с ленивой усмешкой, — если бы я хотела её прирезать, сделала бы это уже сто раз. Но будь поосторожнее, пожалуйста, и с заклинаниями, и с выражениями. – ведьма прижала к себе Гермиону. – Не хочу, чтобы с моей драгоценностью что-нибудь произошло ни физически, ни морально. — Заткнись! — Рон рванул вперёд, но Дин и Невилл перехватили его, удерживая. — Заткнись, тварь! — Рон! — спокойно произнесла Гермиона. — Прекрати. Он посмотрел на неё — и в этом взгляде было столько боли, что у неё сердце разорвалось. Её Рон. Её друг. Смотрел на неё так, будто она предала его. Будто она умерла. — Ты выбрала её, — сказал он тихо. — Ты правда выбрала её. — Рон... – позвал его Гарри. — Не надо. — Он вырвался из рук Дина и Невилла, попятился к двери. — Я не могу. Не сейчас. Он вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали и с потолка посыпалась штукатурка. Тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Слышно было только тяжёлое дыхание и треск свечей. Миссис Уизли шагнула вперёд. Её глаза блестели от слёз, но голос был твёрд, как сталь, которой закаляют клинки. — Ты, — сказала она, глядя на Беллатрикс. — Ты убила моего сына. Ты стояла там и смеялась, когда Фред... — голос дрогнул, но она справилась, сжав челюсть так, что на скулах выступили желваки. — Ты не имеешь права здесь находиться. Ты не имеешь права дышать с нами одним воздухом. Палочка в её руке поднялась — медленно, целясь прямо в сердце Беллатрикс. — Миссис Уизли... — начала Гермиона, делая шаг вперёд. — Не надо, милая. — женщина подняла руку, останавливая её. — Я не виню тебя. Ты запуталась, ты попала в беду. Ты всегда была хорошей девочкой, Гермиона. Но она... — палец, указывающий на Беллатрикс, дрожал, но не от страха - от ярости. — Она чудовище. И чудовища не меняются. Зелёная вспышка ударила внезапно — без предупреждения, без слова. Авада. Настоящая Авада. Беллатрикс даже не моргнула. Просто исчезла с места и появилась в полуметре левее, глядя на миссис Уизли с лёгким, почти скучающим интересом. — Почти, — сказала она. — Но недостаточно быстро. Для Авады нужно быть уверенной, Молли. А ты не уверена. Ты хочешь меня убить, но часть тебя знает, что я нужна. — Нужна? — голос миссис Уизли сорвался. — Ты? — Твоему драгоценному Мальчику-Я-Же-Герой, — Беллатрикс кивнула на Гарри. — Для того, чтобы убить Волан де Морта. Но, не забудь одно: в смерти твоего сына виноваты оба. Один, что хотел стать властелином Магической Британии и второй, которой так жаждет ему в этом помешать. — Не смей! — миссис Уизли шагнула вперёд, палочка снова поднялась. — Не смей говорить о нём! Конфринго! Огненный шар ударил в Беллатрикс — но та даже не шелохнулась, просто позволила пламени разбиться о щит, рассыпавшись искрами. — Молли, — сказала она устало. — Я не враг. Не сегодня. Не здесь. Я пришла с миром. Если вы хотите меня убить – попытайте удачу после войны. А пока дайте мне сделать то, зачем я пришла. — Что именно? — резко спросил Гарри. — Помочь тебе убить Волан де Морта. По комнате прокатился вздох. Кто-то охнул, кто-то выругался. — Красиво говоришь, — усмехнулся Дин. — Особенно для той, кто много лет была его правой рукой. — Я всё больше начинаю сомневаться в том, что нам это действительно необходимо, — тихо проговорила Беллатрикс, склонившись к уху Гермионы. — Ты уверена, что это единственный вариант. Девушка поджала губы. - Я всё больше склоняюсь к тому, что ты права… — Она больше ею не является, — уже для всех сказала Гермиона. — Да и никогда не была, если подумать. Когда человека ставят перед фактом и говорят: «Так надо, или твоей семье будет плохо» — любой пойдёт на риски. Да, она делала ужасные вещи. Она убивала. Но мы пришли сюда не для того, чтобы каждый из вас поплевался ядом, и мы снова ушли ни с чем. У нас всех мало времени. Гарри молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Гермиона видела, как подёргивается его левый глаз — нервный тик, появившийся у него после битвы за Хогвартс. — Время, — повторил он тихо. — Ты говоришь мне о времени, Гермиона? Мы потеряли год. Год, пока ты была там, с ними. Год, пока мы думали, как тебя спасти. А теперь ты приходишь и требуешь, чтобы мы приняли её? Грейнджер усмехнулась. — Ты говоришь больше, чем о двенадцати месяцах раздумий над тем «как же меня вытащить», в то время как раньше тот же самый Рон и близнецы летели тебе на выручку через пару дней молчания. Поттер тут же закусил щеку и отвёл взгляд. - Я же говорил, что проникнуть в Министерство было не так-то просто… - Оправдания - это лучшая вещь, которую придумало человечество. — И что ты предлагаешь, Гермиона? — миссис Уизли шагнула вперёд, и в её голосе звенела сталь, готовая сломаться в любой момент. — Ты предлагаешь нам работать с той, кто убила моего сына? С той, кто смеялась, когда Фред... Она не договорила. Слёзы хлынули по её щекам, но она даже не попыталась их вытереть. Просто стояла и смотрела на девушку с такой болью, что у той защемило сердце. Женщина развернулась и вышла в соседнюю комнату, оставив за собой звенящую тишину. Гарри посмотрел на Гермиону. В его зелёных глазах плескалась усталость — такая глубокая, что, казалось, он сейчас просто упадёт. — Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил он тихо. — Ты просишь нас забыть. Простить. Принять. — Я прошу вас только об одном - выслушать. — Выслушать что? — подал голос Дин. — Её оправдания? Её версию того, почему она вдруг стала хорошей? — Я не собираюсь оправдываться, — огрызнулась Беллатрикс. — Я здесь , чтобы продать вам информацию. — Какую? — хмуро спросил Невилл. — Где Волан де Морт хранит свои самые тёмные тайны. Кто из Пожирателей на самом деле ненавидит его так же сильно, как и вы. Какой артефакт может переломить ход войны, если найти его раньше, чем это сделает он. Тишина. Даже треск свечей, казалось, стих. — Артефакт? — переспросил Гарри, подаваясь вперёд. — Тёмная магия, Поттер. Не та, которой пользуетесь вы все на постоянной основе. Старая. Первозданная. Спрятанная так глубоко, что даже сам Лорд боится до него добраться. Но если мы успеем первыми... — То что? — Дин прищурился. — Станем такими же, как он? — То у вас появится шанс, — ответила Беллатрикс. — Равный шанс. А не та жалкая партизанская война, которую вы ведёте уже несколько лет. Гарри смотрел на неё долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Гермиону. — Ты веришь ей? — Всем сердцем. — Этого мало. — Знаю. — Гермиона сжала руку Беллатрикс. — Но это всё, что у меня есть. Снова тишина. Полумна поднялась со своего места и подошла ближе. Её странные, выцветшие глаза смотрели на Беллатрикс без страха, без ненависти — с каким-то холодным любопытством. — Ты правда готова предать его? — спросила она. — До конца? Беллатрикс посмотрела на неё. И впервые за весь вечер в её голосе не было ни усмешки, ни вызова. — Я уже предала, девочка. Когда отказалась пытать пленных. Когда выбрала Гермиону. — в голосе ведьмы случайно просквозило что-то тёплое, но она быстро взяла себя в руки. — Вопрос не в том, готова ли я. Вопрос в том, готовы ли вы принять помощь от того, кого всегда считали врагом. Полумна кивнула — медленно, задумчиво — и отошла обратно в свой угол. Гарри провёл рукой по лицу. Жест человека, который не спал несколько суток. — Мне нужно подумать, — сказал он. — Обсудить с остальными. Это не моё единоличное решение. — Мы не останемся, — сразу сказала Беллатрикс. Гермиона посмотрела на неё, но не возразила. — Здесь слишком много людей, которые хотят моей смерти, — продолжила Беллатрикс. — Я не буду спать под одной крышей с теми, кто мечтает прирезать меня ночью. И Гермиону я здесь тоже не оставлю. — Она права, — неожиданно поддержала Полумна. — В чужой голове может заклинить. Я видела такое. Гарри кивнул, будто ожидал этого. — Есть старый охотничий домик в миле отсюда. Там есть небольшой камин, стол и диван. Он под защитными чарами. Можете переночевать там. — Домик? — усмехнулась Беллатрикс. — Романтика, Поттер. Ты умеешь принимать гостей. — Дворецкого предоставить не могу, — беззлобно огрызнулся он. — И не смейте выходить на связь до утра. Мне нужно время. — Договорились, — ответила Гермиона. Она встала. Беллатрикс поднялась следом. Они уже дошли до двери, когда голос Невилла остановил их. — Гермиона. Она обернулась. Невилл смотрел на неё — и в его глазах было что-то странное. Что-то, от чего у неё похолодело внутри. Не ненависть. Не боль. Что-то другое. Что-то очень похожее на предупреждение. Он вышел вместе с дамами и, обернувшись, заговорщическим шёпотом изрёк — Будь осторожна, — сказал он. — Не все здесь... рады тебя видеть. Лучше спите по очереди. — Что ты имеешь в виду? Но Невилл уже отвернулся, спрятав лицо в капюшон. За порогом коттеджа их встретил холодный ветер и тишина. Беллатрикс облегчённо выдохнула — Гермиона чувствовала это через амулет как волну тепла, разлившуюся по телу. — Ты как? — спросила она. — Жива, — усмехнулась Беллатрикс. — И даже не проклята. Пока. — Это была Авада. Настоящая. — Я заметила. — Беллатрикс притянула её к себе, поцеловала в макушку. — Молли никогда не умела целиться. К счастью для меня. Гермиона прижалась к ней, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает тело. Только сейчас она осознала, как сильно боялась. Не за себя — за неё. — Нам нужно найти этот домик, — сказала она. — Найдём. — Беллатрикс подняла палочку, зажгла Люмос. Слабый свет разорвал темноту, выхватив из неё тропинку, уходящую в холмы. — Идём. Тут недалеко. Они пошли в ночь, рука об руку. Гермиона оглянулась на коттедж. В окнах горел тусклый свет, мелькали тени. Её друзья. Её прошлое. Её семья. А рядом — женщина, которую она любила. — О чём думаешь? — спросила Беллатрикс. — О том, что сказал Невилл. Про то, что не все рады меня видеть и что нам нужно спать по очереди. — И что? — И то. Кто-то там, в Ордене, хочет мне зла. Или тебе. Или нам обеим. — Это не новость, — Беллатрикс пожала плечами. — В Ордене полно людей, которые хотели бы меня убить. И тебя — за то, что ты со мной. — Это другое. Невилл говорил о чём-то другом. Беллатрикс остановилась. Посмотрела на неё внимательно. — Ты думаешь, среди них есть предатель? — Не знаю. — Гермиона покачала головой. — Но нам нужно быть осторожными. Очень осторожными. — Мы всегда осторожны, — Беллатрикс усмехнулась. — Это единственное, что нас пока держит в живых. Они пошли дальше. Где-то вдали завыли дементоры — тоскливо, протяжно, и Гермиона поёжилась. Беллатрикс сжала её руку крепче. — Холодно? — Страшно. — Чего боишься? — Всего. — Гермиона остановилась, посмотрела на возлюбленную. В темноте глаза Беллатрикс блестели - живые, тёплые, её. — Что война нас разлучит. Что этот артефакт... что мы не успеем. — Успеем. — Откуда такая уверенность? — Потому что я не позволю себе умереть, — просто ответила Беллатрикс. — И никому не позволю тебя забрать. Даже твоим драгоценным друзьям. Она наклонилась и поцеловала её — крепко, собственнически, обещая. Гермиона закрыла глаза и позволила себе поверить. Хотя бы на эту ночь.