Статика.

Лифт бесшумно скользил вверх, и Кавех смотрел на своё отражение в зеркальных стенах. Из зеркала на него глядел тип с растрёпанными светлыми волосами, в мятой рубашке и с таким выражением лица, будто он только что сбежал с собственной вечеринки, прихватив по дороге чужое настроение. – Ну и видок у меня, – сказал он вслух, рассматривая тёмные круги под глазами. – Прямо звезда голливудского фильма про запойных гениев. Хайтам покосился на него, но промолчал. – Что молчишь? – не унимался Кавех. – Мог бы хоть для приличия сказать, что я выгляжу сногсшибательно. Врать же не сложно. – Ты всегда так выглядишь, – ответил Хайтам. В его голосе не было насмешки – скорее привычная констатация. – Спасибо, что подбодрил. Знаешь, есть такая штука называется «ложь во благо». Мог бы потренироваться. – Я не умею врать. – Вот это и есть ложь во благо, – фыркнул Кавех. – Потому что на самом деле ты врёшь лучше всех, просто делаешь это так, что никто не замечает. Хайтам чуть заметно усмехнулся – тот самый намёк на улыбку, который Кавех научился замечать за последние месяцы. Это было похоже на редкое природное явление – вроде северного сияния или солнечного затмения. Двери лифта открылись. Коридор двадцать первого этажа встретил их мягким ковролином, приглушённым светом встроенных светильников и абсолютной тишиной, нарушаемой только их шагами. Хайтам подошёл к двери, вставил ключ, повернул. Замок щёлкнул с мягким, дорогим звуком. – Заходи, – сказал он, отступая в сторону. Кавех переступил порог и сразу почувствовал этот запах – дерево, книги, чистота. И тишина. Такая плотная, что казалось, её можно потрогать руками, как старое одеяло. – Господи, у тебя всегда так стерильно? – спросил он, снимая куртку и оглядывая идеальную тёмно-серую прихожую. – Прямо операционная. Не хватает только медицинских ламп и стерильных перчаток. – Мне нравится порядок, – ответил Хайтам, вешая свою куртку в шкаф. – Я заметил. У меня дома бардак, и мне норм. Даже уютно как-то. А здесь… не знаю. Как в музее. Страшно дышать. – Дышать можно. Я разрешаю. Кавех фыркнул и повесил куртку на единственный свободный крючок – казалось, этот крючок существовал специально для редких гостей, потому что все остальные были заняты идеально развешанными пальто и шарфами. – Ты был у меня один раз, – сказал Хайтам, проходя в гостиную. – И этого хватило, чтобы составить впечатление. У тебя даже пылинки боятся появляться. – Пылинки появляются. Я их убираю. – Маньяк. Кавех прошёл в гостиную и остановился у окна, разглядывая открывшуюся панораму. За панорамным стеклом мерцал ночной город, отражаясь в тёмной глади Потомака. Огни набережной тянулись бесконечной гирляндой, где-то вдалеке взрывались петарды, рассыпаясь разноцветными искрами. – Вид у тебя, конечно… – он присвистнул и покачал головой. – Я бы тоже хотел такую квартиру. Сидеть вечерами, смотреть на город, чувствовать себя властелином мира. – Заработай, – коротко ответил Хайтам, усаживаясь в кресло с папкой в руках. — Легко сказать. Тебе повезло родиться умным. А мне повезло родиться талантливым, но талант, знаешь ли, не всегда кормит. Иногда он только требует, чтобы его кормили. – Талант без дисциплины – мусор. – О, цитата из Хайтама, – Кавех картинно прижал руку к сердцу. – Запишу в свой блокнот. «Талант без дисциплины – мусор». Очень вдохновляет. Он плюхнулся на диван, закинув ногу на ногу, и уставился на Хайтама, который уже углубился в чертежи. – Ну и где там твои легендарные чертежи? Давай уже покончим с этим, чтобы я мог с чистой совестью уехать домой и досматривать сны о великом архитектурном будущем. – Терпение, – не поднимая головы, ответил Хайтам. – Я терпеливый. Просто любопытный. Это разные вещи. – Ты за три минуты уже дважды спросил «долго ещё», сменил позу четыре раза и начал рассматривать мои книги так, будто собираешься их оценивать. – А что, нельзя? – Кавех действительно посмотрел на стеллаж. – У тебя тут и физика, и философия, и архитектура. И даже что-то похожее на художественную литературу. Ты читаешь романы? – Иногда. – И какие? – Разные. – О господи, с тобой невозможно разговаривать. Хайтам наконец поднял голову и посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. – Ты слишком много говоришь. – А ты слишком мало. Мы компенсируем друг друга. – Это не компенсация, это дисбаланс. – Дисбаланс – это когда один умный, а другой красивый. А мы оба и умные, и красивые. Так что всё в порядке. Хайтам чуть заметно покачал головой и вернулся к чертежам. Кавех с интересом наблюдал, как он водит пальцем по линиям, как хмурится, вчитываясь в цифры, как поправляет очки, которых на нём не было – жест, который Кавех замечал уже не в первый раз. – Знаешь, у тебя есть привычка поправлять очки, – сказал он. – Даже когда ты без них. – Знаю. – И ты ничего с этим не делаешь? – А зачем? Это не мешает. – Не знаю. Просто забавно наблюдать. – Наблюдай. Мне не жалко. Кавех усмехнулся и откинулся на спинку дивана, закинув руки за голову. Наконец Хайтам нашёл нужный чертёж, развернул его на стеклянном столике и пододвинул к Кавеху. – Вот. Смотри. Здесь по зоне F нестыковка по дренажу. Твои посадки и мои расчёты разошлись на несколько сантиметров. Кавех наклонился, вгляделся в линии. Действительно, какая-то мелочь – пара сантиметров туда-сюда, которые в реальности ни на что не повлияют. – Серьёзно? – он поднял бровь. – Это же сантиметры. Сдвинем на полметра – и вся нестыковка исчезнет, как утренний туман. – Лучше сверить сейчас, чем потом переделывать, когда уже всё будет заасфальтировано. – Ты всегда такой дотошный? – Всегда. – И как ты с этим живёшь? Не устаёшь? – Не устаю. А ты как живёшь со своим «и так сойдёт»? Кавех засмеялся – громко, искренне, запрокинув голову. – Ладно, уговорил. Давай сверим. Но если я сейчас усну над этими циферками – ты будешь виноват. – Я привык нести ответственность за свои решения. – Боже, какой ты правильный. Это даже пугает. Они просидели над чертежами минут десять, не больше. Обсудили, согласовали, поставили мысленные галочки. Хайтам закрыл папку, отложил в сторону и посмотрел на Кавеха. – Всё, – сказал он. – Свободен. Можешь ехать досматривать свои архитектурные сны. Кавех откинулся на спинку дивана, потянулся так, что хрустнули суставы. Посмотрел в окно, где всё так же мерцал ночной город. – Слушай, – сказал он, не оборачиваясь. – А выпить у тебя есть? Не чай, а нормальное? Что-нибудь погорячее? Хайтам поднял бровь. – Ты хочешь выпить? – А что такого? Новый год всё-таки. Мы сбежали от всеобщего веселья, но праздник сам себя не отметит. А сидеть в полном одиночестве и слушать, как за окном взрываются петарды – это какая-то грусть-тоска. – Ты ведь не пьёшь. – Не пью. Но сегодня можно. Один раз. В виде исключения. Нарушим все мыслимые правила. Хайтам смотрел на него несколько секунд, и Кавех видел, как в его глазах происходит какая-то внутренняя борьба. Рациональность сражалась с чем-то другим – может, с любопытством, может, с усталостью от собственной правильности. – Есть виски, – сказал наконец Хайтам. – Подарок от заказчика, которому я спас проект. – Ого. И ты не выпил? Даже ради интереса? – Я не пью. – А сегодня? – Что – сегодня? – Может, составишь компанию? Раз в жизни. Нарушишь свои священные правила. Представь, каково это – быть как все нормальные люди. Хотя бы на одну ночь. Кавех сказал это и сам удивился своей наглости. Хайтам и алкоголь – это как пингвин в пустыне Сахара. Невозможно, нелепо, но вдруг? Хайтам смотрел на него, и в его взгляде было что-то странное – возможно вызов, или просто усталость от самого себя. – Ладно, – сказал он наконец. – Один раз. И ушёл на кухню. Кавех остался сидеть на диване, чувствуя, как внутри поднимается что-то вроде предвкушения. Хайтам будет пить. С ним. В три часа ночи. Это было похоже на сцену из фильма, где ледокол наконец-то даёт трещину. – Ну и ну, – сказал он вслух. – Дожили. – – – Хайтам вернулся с подносом. На нём стояли два стакана с янтарной жидкостью, тарелка с сыром – несколькими видами, судя по цвету и текстуре, – виноград, тонкие ломтики прошутто и какие-то крекеры, которые выглядели так, будто их делали вручную в маленькой итальянской пекарне. – Откуда это? – Кавех уставился на закуски с неподдельным изумлением. – У тебя в холодильнике всегда такое водится? Прямо на случай внезапного визита гостей? – Подготовил, – коротко ответил Хайтам, расставляя всё на столике. – Ты готовишься к гостям? Серьёзно? Хайтам, у которого в холодильнике только вода и овсянка, готовит закуски для гостей? – Иногда. – И часто к тебе приходят гости в три часа ночи? – Ты первый. Кавех хмыкнул и взял стакан. Виски пахло ванилью и чем-то древесным, дорогим. Настоящий, не подделка. – Ну, – сказал он, поднимая стакан. – За что пьём? Предлагай тост, раз уж мы здесь. – За Новый год, – ровно ответил Хайтам. – Скучно. Банально. Каждый второй пьёт за Новый год. – За то, что ты до сих пор здесь, – поправился Хайтам. – Вместо того чтобы спать. – Уже лучше. Принимается. Они чокнулись. Кавех сделал глоток – виски обожгло горло, разлилось теплом внутри, оставив послевкусие дыма и карамели. – Хороший, – сказал он, прикрывая глаза. – Очень хороший. Твой заказчик знает толк в благодарности. – Должен быть, раз спас ему проект, – Хайтам тоже сделал глоток и чуть поморщился. – Непривычно? – Непривычно. – Ты же не пьёшь вообще, да? Никогда? – Никогда. – И как ты живёшь без этого? Без возможности расслабиться, отпустить контроль, просто стать на время другим человеком? – Я не хочу быть другим человеком. – Это потому что ты не пробовал. А вдруг тебе понравится? – Мне и так нормально. Кавех усмехнулся и откинулся на спинку дивана, покручивая стакан в руке. – Знаешь, я всегда думал, что ты железобетонный. Никаких слабостей, никаких сомнений. Идёшь по жизни как танк. – У всех есть слабости. – У тебя? Какие? Очень интересно послушать. Хайтам задумался, глядя в свой стакан. – Не люблю, когда трогают мои вещи. Когда опаздывают без предупреждения. Когда люди говорят одно, а делают другое. – Это не слабости, – Кавех покачал головой. – Это занудство. Самые настоящие занудные принципы. – Для тебя – занудство. Для меня – основа порядка. – Порядок, порядок… Ты прямо помешан на этом. А знаешь, что иногда порядок душит? Не даёт дышать? – Иногда да. Но без него наступает хаос. – А хаос это плохо? – Хаос – это неэффективно. Кавех засмеялся и отпил ещё виски. – Слушай, а ты всегда таким был? Или это с возрастом пришло? В школе ты тоже был занудой, но не таким… законченным. – Всегда. – И как тебя вообще Тигнари с Сайно терпят? Они же живые люди, со своими тараканами. – Привыкли. И потом, они друг для друга есть. – А у тебя? – Что – у меня? – У тебя есть кто-то, кроме них? Хайтам посмотрел на него долгим взглядом. – Сейчас – есть. Кавех не сразу понял, что он имеет в виду. А когда понял, внутри что-то дрогнуло. – Ты про меня? – спросил он осторожно. – Про тебя. – Я тебя бешу. И при этом ты меня терпишь. – Бесишь. И да, терплю. – Почему? Хайтам снова задумался. Надолго. Кавех уже думал, что ответа не будет. – Потому что с тобой не скучно, – сказал наконец Хайтам. – Потому что ты единственный, кто может вывести меня из равновесия. Потому что ты говоришь то, что думаешь, даже когда думаешь ерунду. – Спасибо… кажется. – Это не комплимент. Это наблюдение. Кавех допил виски и протянул стакан. – Налей ещё. – Не много? – Я взрослый мальчик, сам решу, сколько мне много. Наливай давай. Хайтам усмехнулся – той самой редкой усмешкой – и налил. Они пили молча, закусывали сыром, закусывали виноградом. Кавех чувствовал, как алкоголь медленно развязывает языки, снимает барьеры, делает мир мягче и проще. Хайтам сидел в кресле расслабленно – насколько это вообще возможно для него. Одна рука лежала на подлокотнике, пальцы чуть сжимали стакан. Другая – на колене. Нога закинута на ногу. Весь его вид говорил о том, что он позволил себе быть не на посту хотя бы на эту ночь. – Ты сегодня другой, – сказал Кавех, разглядывая его. – Какой? – Мягче. Не сканируешь всё вокруг. Не оцениваешь, не анализируешь. Просто… сидишь. – Я всегда анализирую. – Сейчас меньше. – Может, виски. – А может, просто устал быть правильным. Хайтам посмотрел на него. В свете торшера его глаза казались темнее, чем обычно, а в зрачках плясали отблески огней города. Ресницы отбрасывали длинные тени на острые скулы, и в этом полумраке Хайтам казался… красивым. Неприлично красивым. Как статуя, которая вдруг ожила. – Что? – спросил Хайтам, заметив его взгляд. – Ничего. Смотрю. – На что? – На тебя. Ты в таком свете… ничего так. Даже слишком. – Это виски? – Не только. Хайтам чуть заметно усмехнулся. Настоящая, живая усмешка, от которой у Кавеха что-то ёкнуло внутри. – Ты всегда такой наглый? – Всегда. – И как ты с этим живёшь? – Нормально. Люди любят наглых. Наглые добиваются успеха. – Я не люблю наглых. – А меня терпишь. – Терплю. – Значит, исключение. – Выходит, так. Кавех сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. – Знаешь, Хайтам, – сказал он. – Я ведь тоже тебя терплю. Хотя ты бесишь меня до чёртиков. – Знаю. – И знаешь, почему? – Почему? – Потому что ты единственный, кто может мне возразить и не развалиться при этом. Все остальные либо соглашаются, чтобы не спорить, либо обижаются и уходят. А ты стоишь как скала. – Я не скала. – А кто? – Не знаю. Просто человек, который не боится говорить правду. – Даже если правда неприятная? – Особенно если неприятная. Кавех усмехнулся и откинулся на спинку дивана. – За это я тебя и терплю. За то, что ты не врешь. – Я не умею врать. – Умеешь. Просто не хочешь. – Это одно и то же. – Нет. Уметь и не хотеть – это разные вещи. Ты выбираешь не врать. Это выбор. Хайтам посмотрел на него долгим взглядом. – Ты сегодня тоже другой, – сказал он. – Какой? – Говоришь о выборе. Раньше ты говорил о чувствах. – Выбор – это тоже чувство. Просто в другой упаковке. – Слишком сложно. – Для тебя? Невозможно. Хайтам усмехнулся и допил свой виски. Кавех смотрел, как он ставит стакан на стол, как откидывается на спинку кресла, как проводит рукой по лицу – жест усталости, который Кавех видел у него впервые. – Ты устал? – спросил он. – Немного. – От чего? – От всего. От работы. От правил. От себя. – Давно? – Давно. – И что делаешь? – Ничего. Терплю. Кавех засмеялся — тихо, почти неслышно. – Мы с тобой два сапога пара. Я бегу от себя в шум, ты прячешься в тишину. Оба не умеем просто жить. – Просто жить – это как? – Не знаю. Наверное, как сейчас. Сидеть, пить виски, говорить ни о чем. И чтобы не хотелось никуда бежать. Хайтам посмотрел на него. Взгляд его был тяжёлым, но не давящим. Мягким, почти тёплым. – И не хочется? – Сейчас – нет. – Почему? – Потому что здесь тихо. И ты не задаёшь лишних вопросов. – Я всегда задаю вопросы. – Сейчас – нет. Хайтам кивнул, соглашаясь. Они молчали. За окном взрывались петарды, город жил своей ночной жизнью. А здесь, в этой тихой квартире, было спокойно. – Хайтам, – сказал вдруг Кавех. – М? – А помнишь школу? Хайтам замер. – Школу? – Ну да. Крыльцо, где мы сидели вечерами. Закаты, которые ты называл «оптическим явлением». Наши споры до хрипоты. – Помню. – И что ты помнишь? Хайтам посмотрел в окно, на огни города. Помню, как ты садился на нижнюю ступеньку. Говорил, что так лучше видно. А на самом деле боялся высоты. Кавех фыркнул. – Не боялся я. – Боялся. Ты сам признался. Один раз. Пьяный. – Я? Не может быть. – Может. Ты тогда выпил лишнего на дне рождения у Тигнари и рассказал, что в детстве упал с лестницы. Кавех задумался. В памяти действительно всплыло что-то смутное – боль, испуг, темнота. – Ладно, может, и было, – признал он. – Дальше. — Дальше? Ты рисовал на моих тетрадях. Я злился, но никогда не вырывал листы. – Почему? – Потому что рисунки были хорошие. И потому что ты был единственным, кто мог меня достать. – Достать? Или заинтересовать? – И то, и другое. Ты меня бесил, но я не мог перестать на тебя смотреть. Кавех усмехнулся. – Взаимно. Ты меня бесил своей правильностью, но я всё время лез к тебе с разговорами. – Зачем? – Не знаю. Наверное, хотел понять, что у тебя внутри. – И понял? – Нет. До сих пор нет. Хайтам чуть заметно улыбнулся. – А помнишь, как мы поссорились в актовом зале? – спросил Кавех. – Ты тогда сказал, что архитектура не прощает иллюзий. Я чуть не убил тебя. – Помню. Ты кинул в меня кисть. – И попал? – И попал. Зелёной краской. Я потом неделю оттирал пятно. Кавех засмеялся – громко, заливисто. – Боже, я и забыл. Ты стоял с этим пятном и смотрел на меня как на идиота. А я орал, что ты бессердечный кусок льда. – Ты вёл себя как идиот. – Я был прав! – Ты был эмоционален. – Это одно и то же. – Нет. Эмоции мешают видеть картину целиком. Ты видел только свою обиду, а я видел проблему. – А я видел, что ты не веришь в меня. Хайтам посмотрел на него долгим взглядом. – Я верил. Я просто не умел это показывать. – Как и сейчас. Кавех вздохнул и допил виски. – Знаешь, Хайтам, с тобой тяжело. – Знаю. – Но почему-то я здесь. В три часа ночи. Пью с тобой виски. – Я тоже не понимаю, почему ты здесь. – Может, потому что ты единственный, кто меня не бросал. Даже когда мы не общались. – Я не бросал. Я просто ждал. – Чего? – Чтобы ты сам пришёл. Кавех посмотрел на него. В полумраке комнаты, с этим тяжёлым взглядом, с лёгкой улыбкой, которая почти не появлялась на его лице, Хайтам был… настоящим. Они смотрели друг на друга. Тишина звенела в ушах. – Хайтам, – сказал Кавех. – М? – А что было на выпускном? Хайтам замер. Совсем. Даже дыхание, кажется, остановилось. – В смысле? – Ну, я был пьяный в стельку. Ничего не помню. Вообще ничего. Провал. Помню только, как мы танцевали всей компанией, а потом – темнота. Проснулся утром с дикой головной болью и чувством, что потерял что-то важное. Хайтам молчал. Долго. Очень долго. Кавех уже думал, что он не ответит. – Ты правда не помнишь? – спросил наконец Хайтам. Голос его звучал тихо, почти безжизненно. – Абсолютно. А что? Что там было? Хайтам смотрел на него. В его взгляде было столько всего – возможно сожаление, возможно боль, или просто усталость от того, что он носил это в себе семь лет. – Ты поцеловал меня, – сказал он. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Даже петарды за окном, кажется, перестали взрываться. Кавех смотрел на него и не мог пошевелиться. В голове было пусто. Совсем пусто. – Что? – переспросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал кому-то другому. – Ты поцеловал меня, – повторил Хайтам. – На выпускном. Под ивами, где мы обычно сидели. Ты подошёл, сказал что-то про звёзды, а потом поцеловал. Кавех открыл рот. Закрыл. Снова открыл. – Это шутка такая? – Я не шучу. – Хайтам, это не смешно. Совсем не смешно. – Я и не смеюсь. Кавех вскочил с дивана. Прошёлся по комнате, запустил пальцы в волосы, дёрнул себя за пряди. Остановился у окна, глядя на ночной город, но ничего не видя. – Блять, нет, – сказал он. – Не может быть. Я бы запомнил. Такое нельзя забыть. – Можно. Если выпить достаточно. Ты выпил достаточно. – Но это же… это же я. Я бы не стал… – Не стал что? Целовать меня? Кавех резко обернулся. – Да! Не стал бы! Мы же… мы же ненавидели друг друга! – Ненавидели. Или не могли перестать думать друг о друге? Кавех замер. Вопрос повис в воздухе. – Ты серьёзно? – спросил он тихо. – Ты сейчас серьёзно это говоришь? – Абсолютно. – И ты молчал семь лет? – Да. – Семь лет, Хайтам! Семь ебучих лет! – Я думал, ты помнишь. На следующий день ты вёл себя как обычно. Я ждал, что ты скажешь что-то. Но ты молчал. И я решил, что так проще. – Проще?! – Кавех засмеялся – нервно, истерично, почти срываясь на крик. – Ты решил, что проще – молчать семь лет? Дружище, у тебя с головой всё в порядке? – Со мной всё в порядке. Я просто выбрал не создавать проблем. – Не создавать проблем? Хайтам, ты носил это в себе семь лет и не создавал проблем? Это и есть проблема! – Для меня – нет. Кавех снова запустил пальцы в волосы. Прошёлся по комнате. Остановился. – Ничего не значило, – сказал он, будто убеждая сам себя. – Это был просто пьяный поцелуй. Мало ли что бывает пьяным. – Мало. – Это ничего не значит. – Да. – Ты же понимаешь? – Понимаю. – Тогда зачем ты мне это говоришь? Зачем сейчас? Хайтам поднялся с кресла. Подошёл к окну. Встал рядом, глядя на город. Внутри всё клокотало. Информация, которую Хайтам только что вывалил на него, никак не укладывалась в голове. Она была слишком большой, слишком тяжёлой, слишком чужой. Как будто ему дали чемодан с кирпичами и сказали: «Понеси». – Ты действительно серьёзно? – спросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. – Абсолютно. – И ты молчал семь лет. – Да. – Какого чёрта, Хайтам?! Кавех резко обернулся. Внутри закипало что-то – злость, стыд, или просто паника от того, что он ничего не контролирует. – Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую? – спросил он, шагнув к Хайтаму. – Ты хоть понимаешь, каково это – узнать, что ты сделал что-то такое, и не помнить об этом? – Понимаю. – Нет, не понимаешь! Ты не можешь понимать! Ты всегда всё помнишь, ты всегда всё контролируешь, ты всегда знаешь, что делать! – Я не знаю, что делать сейчас. – И что мне прикажешь с этим делать?! Хайтам молчал. Кавех слышал его дыхание за спиной – ровное, спокойное. Это бесило ещё больше. Как можно быть таким спокойным, когда мир только что перевернулся? – Ты сидишь там и смотришь на меня, – сказал Кавех, не оборачиваясь. – Просто сидишь и смотришь. Как будто я подопытный кролик. – Я жду. – Чего? – Пока ты успокоишься. – Я не успокоюсь! Ты только что сказал мне, что семь лет назад я тебя поцеловал, и я ничего не помню! Как я могу успокоиться?! – Кричать на меня – не поможет. – А что поможет? Скажи мне, умник! Что мне делать?! Хайтам молчал. Просто смотрел на него тем самым тяжёлым, изучающим взглядом, от которого у Кавеха всё внутри переворачивалось. – Не смотри на меня так! – выкрикнул Кавех. – Хватит меня сканировать! Я не чертёж! – Я знаю. – Тогда что ты делаешь? – Пытаюсь понять. – Что понять?! – Что ты чувствуешь. Кавех замер. Смотрел на Хайтама и не мог прочитать его лицо. – Я не знаю, что я чувствую, – сказал он тихо. – Я вообще ничего не понимаю. – Это нормально. – Ничего не нормально! Всё ненормально! Ты, я, этот разговор, этот поцелуй, о котором я не помню. Он снова прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Остановился у окна, глядя на салюты. За стеклом взрывались петарды – где-то там люди праздновали, смеялись, обнимались. А здесь, в этой тихой квартире, он разваливался на части. – Я, наверное, пойду, – сказал он, не оборачиваясь. – Мне надо подумать. Побыть одному. Он сделал шаг от окна, но не успел сделать второй. Пальцы Хайтама сомкнулись на его запястье. Кавех замер. Посмотрел на его руку – длинные пальцы, идеальные ногти, тёплая кожа. Потом перевёл взгляд на лицо. – Отпусти, – сказал он. – Нет. – Хайтам, отпусти. Я серьёзно. – Я не отпущу. – Ты не можешь меня держать! – Могу. Кавех дёрнул руку, пытаясь высвободиться. Хайтам держал крепко, но не больно. Просто не отпускал. – Ты что делаешь? – спросил Кавех, чувствуя, как внутри закипает новая волна – не гнева, а чего-то другого. Чего-то, чему он не мог найти названия. – Не даю тебе убежать. – Я не убегаю. Я просто хочу побыть один. – Ты убегаешь. Ты всегда убегаешь, когда становится слишком много мыслей и ощущений – Откуда ты знаешь? – Я наблюдаю. Я всегда наблюдаю за тобой. Кавех смотрел на него и не мог поверить. Хайтам стоял в полуметре от него, держал его за запястье и смотрел прямо в глаза. Спокойно. Твёрдо. – Отпусти, – повторил Кавех. Голос сел, стал тише. – Нет. – Тогда я уйду так. Он попытался вырваться, но Хайтам перехватил вторую руку. Теперь обе его руки были в плену – длинные пальцы сжимали запястья, большие пальцы лежали на пульсе, который, Кавех был уверен, бился как сумасшедший. – Хайтам, – выдохнул он. – Не надо. – Что не надо? – Этого всего. Не надо. – Почему? – Потому что я не знаю, что делать. Потому что я боюсь. Потому что… Он не договорил. Хайтам рванул его на себя и поцеловал. Это не был тот нежный, осторожный поцелуй, который можно было бы ожидать. Это было нечто другое – жёсткое, требовательное, почти агрессивное. Губы Хайтама впились в его губы с такой силой, что Кавех на мгновение потерял дыхание. Самое последнее желание, этот поцелуй был – как последняя возможность перед смертью. Он попытался оттолкнуть его – упёрся ладонями в грудь, толкнул. Хайтам не сдвинулся. Только сильнее сжал запястья, прижимая к себе. Кавех толкнул снова. И снова. И снова. – Пусти, – прохрипел он в поцелуй. – Пусти, я сказал. Хайтам не отпускал. Его язык скользнул в рот Кавеха, требовательный, настойчивый. Его пальцы до боли сжимали запястья. Его тело прижимало Кавеха к стене. И Кавех вдруг перестал сопротивляться. Руки, которые только что толкали, вдруг вцепились в ткань его свитера. Пальцы сжались, притягивая ближе. Он ответил на поцелуй – так же жадно, так же отчаянно, так же агрессивно. Это была не нежность. Это была война. Битва, в которой никто не хотел уступать. Хайтам отпустил его запястья – руки тут же вцепились ему в волосы, дёрнули, притягивая ещё ближе. Кавех чувствовал его дыхание, его сердце, которое билось так же бешено, как его собственное. Чувствовал его пальцы на своей талии, на спине, под рубашкой. – Чёрт, – выдохнул Кавех, отрываясь на секунду, чтобы вдохнуть. – Чёрт, Хайтам… Хайтам не дал ему договорить. Снова поцеловал. Снова прижал к стене. Снова заставил забыть, где они, кто они, который час. Кавех отвечал. Зло, отчаянно, почти с ненавистью – к себе, к нему, к ситуации, в которой они оказались. Но не мог остановиться. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Кавех смотрел на Хайтама на его раскрасневшиеся губы, на тяжёлый взгляд, на то, как он облизнулся, будто пробуя его вкус. И вдруг его накрыло. Осознание того, что только что произошло, обрушилось на него всей тяжестью. Он только что целовал Хайтама. Отвечал на его поцелуи. Хотел его. – Нет, – сказал Кавех, отступая на шаг. – Нет, нет, нет… – Кавех… – Это ошибка. Всё это – ошибка. Он отшатнулся от стены, едва не споткнувшись о край дивана. Глаза метались по комнате, ища выход, ища спасение, ища что-то, что вернёт его в реальность, где всё было просто. – Кавех, послушай. – Нет! – выкрикнул он, выставляя руки вперёд, словно защищаясь. – Не подходи! Не трогай меня! Хайтам замер на месте. В его глазах мелькнуло что-то – боль, понимание, или просто усталость. – Ты не можешь просто уйти, – сказал он тихо. – Ещё как могу. Кавех заметался по комнате в поисках своей куртки. Нашёл на спинке стула, схватил, прижимая к груди как щит. – Кавех… – Я сказал, нет! – он отступил к двери, не сводя с Хайтама глаз. – Этого не было. Ты слышишь? Ничего не было. – Ты врёшь сам себе. – Заткнись! Просто заткнись! Он нащупал ручку двери, дёрнул, распахнул. В коридор ворвался холодный воздух с лестничной клетки. – Кавех, – голос Хайтама звучал ровно, но в нём чувствовалось что-то, чего Кавех никогда раньше не слышал. Что-то похожее на… мольбу? Кавех обернулся на пороге. Посмотрел на него в последний раз – на этого человека, стоящего посреди идеально чистой комнаты, с тяжёлым взглядом и припухшими от поцелуев губами. – Прости, – сказал он. – Я не могу. И выбежал в коридор, захлопнув за собой дверь. Лифт приехал слишком медленно. Кавех вжался в стену, пытаясь унять дрожь в руках. В голове было пусто и шумно одновременно. Мысли метались, как птицы в клетке. – Что я наделал, – прошептал он. – Что я наделал… Двери открылись. Он выбежал на улицу, в холодную новогоднюю ночь. Петарды взрывались вокруг, где-то кричали люди, праздновали. А он стоял посреди этого хаоса, сжимая в руках куртку, и не знал, куда идти. Только когда он оказался в такси, отъезжающем от дома Хайтама, он позволил себе закрыть глаза и выдохнуть. – Что я наделал, – повторил он шёпотом. Таксист покосился на него в зеркало, но ничего не сказал. Город проплывал за окном разноцветными огнями. А Кавех сидел и смотрел в одну точку, пытаясь убедить себя, что этого не было. Что ничего не было. Что это просто ошибка.