Статика.

Он проснулся оттого, что за окном не было ни звука. Абсолютная, вакуумная, неестественная тишина – та, которая бывает только в первые часы нового года, когда город, отгремев петардами и прокричавшись до хрипоты, проваливается в глубокое забытьё, накрытый серым одеялом зимнего неба. Даже Пенсильвания-авеню, никогда не замолкающая полностью, сегодня притихла – только редкие машины проезжали где-то вдалеке, их шум доносился приглушённо, будто сквозь толщу воды. Кавех лежал на диване, глядя в потолок, и не мог понять, который час. Свет за окном был ровным, без намёка на солнце – полдень, или два, или вообще уже вечер. Часы на телефоне показывали 11:47, но он не верил им. Время потеряло значение. Тело ныло так, будто он всю ночь таскал мешки с цементом. Шея затекла от неудобной подушки, в висках пульсировала тупая боль – не от похмелья, от перенапряжения, от того, что мозг отказывался отключаться даже во сне. Мышцы помнили вчерашнюю борьбу, кожу на запястьях слегка саднило. Он сел, откинул одеяло, посмотрел на руки. Медленно, словно впервые их видел. На запястьях – едва заметные красноватые следы. Тонкие полумесяцы там, где пальцы Хайтама сжимали его, не давая уйти. Кавех провёл по ним большим пальцем – сначала левое, потом правое, – и кожа отозвалась лёгким жжением. Не физическим, а каким-то другим, глубоким, оставшимся не на поверхности, а где-то внутри, под кожей, под мышцами, под рёбрами. Память включилась не сразу. Сначала просто обрывки, как кадры из старой плёнки: янтарная жидкость в стаканах, блики огней за панорамным окном, запах дерева и книг. Потом – его голос: «Я не отпущу». Эти три слова, сказанные так ровно, так спокойно, будто он объявлял посадку на рейс. А потом – губы. Жёсткие, требовательные, почти агрессивные. И собственные пальцы, вцепившиеся в ткань его свитера, сминающие идеально ровные складки. А потом – дверь. Лестничная клетка. Холодный воздух, обжёгший лёгкие. Такси. И пустота. Кавех сжал переносицу пальцами, пытаясь унять пульсацию в висках. В комнате было тихо. Холодильник гудел на кухне – привычный, почти родной звук. Где-то в соседней квартире едва слышно играла музыка – радио, или телевизор. За окном – ни звука. Он встал, прошлёпал босиком на кухню. Пол был ледяным – январь давал о себе знать. Каждый шаг отдавался холодом в ступнях, но он не чувствовал этого. Налил воды из-под крана, выпил залпом, потом ещё. Вкуса не чувствовал. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Холод плитки проникал через тонкую ткань футболки, но это было даже приятно – отрезвляло. В темноте под веками сразу всплыло его лицо. Тяжёлый взгляд, припухшие от поцелуев губы, прядь тёмных волос, упавшая на лоб. Кавех видел это так отчётливо, будто Хайтам стоял прямо перед ним. Будто между ними не было ни семи лет молчания, ни этой дурацкой ссоры, ни всего того, что они наговорили друг другу. – Блядство, – выдохнул он. Голос прозвучал глухо, растворился в тишине кухни, не найдя отклика. Он вернулся в комнату, сел на диван, уставился в одну точку на стене. Там, над столом, висела старая фотография – они с Тигнари и Сайно на каком-то школьном мероприятии. Хайтама на ней не было – он, кажется, принципиально не фотографировался тогда. Но его присутствие чувствовалось даже в его отсутствии. Мысли не собирались в связную картину. Они роились, перебивали друг друга, возвращались к одному и тому же. Тот момент, когда он перестал сопротивляться. Когда вцепился в его свитер. Когда ответил на поцелуй – жадно, отчаянно, забыв обо всём. И потом – как сбежал. Почему? Почему он всегда бежит? Кавех провёл рукой по лицу. Ладонь была холодной, влажной от воды. Он посмотрел на запястья. Следы почти исчезли. Ещё несколько часов – и не останется ничего. Как будто ничего и не было. Но губы помнили. Телефон зажужжал на столе. Кавех дёрнулся, схватил его – сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. «Лайла.» «С новым годом! Как вчера посидели? Ты сбежал с Хайтамом, я заметила. Фарузан тоже заметила. Мы тут строим теории, так что давай колись». Кавех выдохнул. Не Хайтам. Он долго смотрел на экран, перечитывая сообщение. Пальцы зависли над клавиатурой. Что ответить? Что написать? Правду? Полправды? Ничего?

«Нормально. Потом расскажу»

«Когда потом?»

«Не знаю. Прости. Голова болит».

«Ладно. Держись. Если что — я здесь. И Фарузан тоже. Мы теперь команда». Он отложил телефон. Посмотрел на него – на чёрный безмолвный экран, на погасшую подсветку. Хайтам не писал. Конечно, не писал. Зачем бы ему писать? Кавех сбежал. Кавех сказал, что это ошибка. Кавех захлопнул дверь перед его носом. Что тут можно добавить? Он встал, подошёл к окну. Раздвинул шторы – серое небо, мокрые крыши, редкие машины внизу. Город жил своей жизнью, не подозревая о том, что в одной из тысяч квартир человек разваливается на части, собирает себя заново и снова разваливается. Кавех прислонился лбом к холодному стеклу. Закрыл глаза. За стеклом было холодно, но он не чувствовал. – Что теперь? – спросил он тихо. Ответа не было. Только мерное гудение города внизу. – – – Хайтам не спал. Он сидел в кресле у окна – в том самом, из которого открывался лучший вид на Потомак, – и смотрел, как город медленно просыпается. За панорамным стеклом рассвет разливался медленно, неохотно: сначала тёмно-синее, потом серое, потом бледно-жемчужное небо. Огни набережной гасли один за другим, река из чёрной становилась тёмно-стальной, потом свинцовой. Рассвет первого января был таким же, как все остальные рассветы в его жизни, – безжалостно равнодушным, механически точным, не делающим скидок на праздники. На стеклянном столике стояли два пустых стакана. Тарелка с недоеденным сыром – несколько видов, которые он купил специально, сам не зная зачем. Бутылка виски – на две трети пустая. Хайтам не помнил, когда допил свою порцию и налил ещё. Кажется, после того, как дверь захлопнулась. Или после того, как стихли шаги в коридоре. Или после того, как последний раз проверил телефон. Он прокручивал в голове события ночи снова и снова, как заевшую пластинку. Каждое движение, каждое слово, каждое дыхание – всё раскладывалось по полочкам, анализировалось, классифицировалось. Как взял его за запястье – левое, потом правое. Как сказал: «Я не отпущу». Три слова, которые он не планировал, которые вырвались сами, без разрешения. Как поцеловал – жёстко, требовательно, почти агрессивно. Как чувствовал его сопротивление – ладони, упирающиеся в грудь, толчки, попытки вырваться. А потом – как сопротивление исчезло, сменившись ответом. Жадным, отчаянным, почти таким же агрессивным. И как Кавех смотрел на него потом – испуганно, растерянно, с паникой в глазах, которые всегда казались Хайтаму слишком яркими, слишком живыми для этого мира. «Это ошибка. Всё это – ошибка». Хайтам закрыл глаза. Откинул голову на спинку кресла. Кожаные подушки мягко приняли затылок. В темноте под веками снова всплыло его лицо. Он не злился. Не обижался. Он пытался понять. Кавех сбежал. Это было предсказуемо. Хайтам знал, что так будет. Знал, когда только протягивал руку к его запястью. Знал, когда целовал. Знал, когда не отпускал. Но всё равно сделал. Потому что не мог иначе. Потому что семь лет молчания – это слишком долго для одного человека. Потому что носить в себе чужой поцелуй, чужой вкус, чужое дыхание – это слишком тяжело для одних плеч. Потому что, в конце концов, даже у самых прочных стен есть предел прочности. Он открыл глаза, посмотрел на свои пальцы. Те самые пальцы, которые сжимали его запястья, которые гладили его спину, которые зарывались в его светлые волосы, путаясь в них, сминая, притягивая ближе. – Что ты чувствуешь? – спросил он у пустоты. Ответа не было. Квартира молчала – идеально, стерильно, равнодушно. Встал, прошёл на кухню. Каждый шаг отдавался в тишине – мягкий ковролин приглушал звуки, но не полностью. Налил воды из фильтра – стакан, второй, третий. Пил медленно, глядя в окно на пробуждающийся город. Мысли текли ровно, как вода из крана, – методично, без эмоций, без паники. Он заставлял их течь именно так, потому что только так мог сохранять контроль. Анализ. Кавех в панике. Это естественно. Информация, которую он получил, слишком велика для одномоментного усвоения. Семь лет молчания. Поцелуй, о котором он не помнит. И теперь – новый поцелуй, который он запомнит навсегда, даже если захочет забыть. Его мозг перегружен. Он защищается единственным известным ему способом – бегством. Это базовая реакция: опасность – беги. Вопрос: что делать? Хайтам поставил стакан в мойку. Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле холодильника. Лицо было спокойным, как всегда. Ни следа бессонницы, ни тени эмоций, ни намёка на то, что внутри, под этой ледяной коркой, что-то бурлит, кипит, требует выхода. – Ждать, – сказал он отражению. – Только ждать. Кавех должен переварить. Должен успокоиться. Должен понять, что он чувствует на самом деле, когда паника отступит и страх притупится. А потом – вернуться. Или не вернуться. Хайтам не знал, что будет. Впервые за долгое время он не мог просчитать исход. Слишком много переменных. Слишком много неизвестных. Слишком много чувств, которые не поддаются алгоритмам. Но знал одно: он не будет бежать за ним. Не будет звонить, писать, давить, требовать. Кавех должен прийти сам. Или не прийти. Хайтам вернулся в гостиную, сел в кресло. Достал телефон. Пусто. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Только уведомление от Тигнари в общем чате: «С новым годом, ребята! Завтра ждём в гости». Он даже не открыл. Положил телефон на столик. Посмотрел на пустые стаканы. На тарелку с сыром. На бутылку. – Интересно, – сказал он тихо, обращаясь к темноте за окном, – ты тоже смотришь сейчас на воду? Ответа не было. Но где-то там, за рекой, в районе Капитол-Хилл, в маленькой захламлённой квартире, человек по имени Кавех сидел на диване и смотрел в стену. Хайтам знал это. Просто знал. – – – Прошло три дня. Три дня, которые для Кавеха растянулись в бесконечность. Три дня, которые для Хайтама сжались в один бесконечный миг ожидания. Третье января. Кавех проснулся в полдень – как и предыдущие два дня. Тело уже не ныло, запястья зажили, губы перестали гореть. Но внутри осталось что-то – тяжёлое, липкое, не отпускающее. Оно сидело где-то под рёбрами, давило на лёгкие, мешало дышать полной грудью. Он заставил себя встать. Принять душ. Поесть. Яичница получилась нормальной – он даже не сжёг её в этот раз. Кофе – почти вкусным, не горьким. Он сидел на кухне, глядя в окно на серое небо, и думал о том, что сегодня нужно что-то делать. Нельзя просто лежать и смотреть в потолок, перебирая в памяти одни и те же кадры. В четыре часа дня он вышел на улицу. Просто побрёл, куда глаза глядят. Ноги сами вынесли его в Адамс Морган, в тот самый бар, где он когда-то познакомился с Сетом и Фари. Район, который никогда не спал, сегодня казался сонным, вялым, послепраздничным. Людей было мало, музыка играла приглушённо, даже свет в витринах горел не в полную силу. Бар работал. Внутри было тепло и полутемно, пахло пивом и дезинфектором. Кавех сел у стойки, заказал колу. Бармен – новый, незнакомый – кивнул, поставил перед ним высокий стакан с долькой лимона. Рядом сидела девушка, что-то пила, смотрела в телефон, иногда постукивая пальцами по экрану. Кавех не обращал на неё внимания. Смотрел в свой стакан, на пузырьки, поднимающиеся со дна. Через час подошёл парень. Молодой, лет двадцати пяти, с лёгкой щетиной и открытой улыбкой. Тот самый Марк или Майк, с которым он обменялся номерами пару недель назад. – Привет, – сказал парень, присаживаясь на соседний стул. – Давно не видел тебя здесь. Думал, может, уехал куда. – Привет, – ответил Кавех. – Был занят. – А сейчас? – Сейчас отдыхаю. Парень заказал пиво, повернулся к Кавеху. Светлые глаза, тёмные волосы, простые черты лица. Ничего особенного. – Как прошёл новый год? – спросил он. – Нормально, – ответил Кавех. – А у тебя? – Тоже нормально. Сидел с друзьями, пил, смотрел фейерверки. Обычное дело. Они разговорились. О чём – Кавех не запомнил. Парень был лёгким, без претензий, без глубины. Говорил о работе, о каких-то общих знакомых, о музыке. Кавех кивал, отвечал односложно, но парень, кажется, не замечал. Через час они танцевали. Музыка была громкой, ритмичной, заполняющей голову, не оставляющей места для мыслей. Кавех закрыл глаза и двигался в такт, позволяя телу работать на автомате. Через два часа они целовались в углу, у стены, где было темно и никто не смотрел. Губы парня были мягкими, пахли пивом и мятной жвачкой. Руки – обычными, не запоминающимися. Кавех закрыл глаза и представил другого. Другие губы. Другие руки. Другой запах. Он отстранился. – Извини, – сказал он. – Не сегодня. Парень посмотрел на него с недоумением, потом пожал плечами. – Бывает, – сказал он без обиды. – Если что – я тут. Кавех вышел на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие, заставил поёжиться. Он закурил, глядя на звёзды, которых почти не было видно из-за городской засветки. Только одна, самая яркая, мерцала где-то над горизонтом. – Что ты делаешь? – спросил он у себя. – Кого ты пытаешься обмануть? Ответа не было. – – – Четвёртое января. Хайтам сидел в офисе. Работы не было – Браун ушёл на каникулы, заказчики отдыхали, подрядчики не тревожили. Но он всё равно приехал. Потому что дома было не лучше. Потому что в пустой квартире мысли становились слишком громкими. Потому что за стенами офиса, среди привычных чертежей и расчётов, он мог притворяться, что всё под контролем. Сидел за столом, смотрел в монитор, перебирал старые файлы. Думал. Телефон молчал. Лежал на столе чёрным прямоугольником, равнодушным, безжизненным. Он открыл чат с Кавехом. Последнее сообщение – от тридцать первого декабря, 18:42. «Выезжаю. Буду через двадцать». Пальцы зависли над экраном. Хайтам смотрел на эти строчки и думал о том, что одно слово может всё изменить.

«Как ты?»

«Ты как?»

«Привет».

Любое из них могло стать мостиком. Любое из них могло разрушить тишину. Любое из них могло заставить его сердце биться чаще. Но он не написал. Убрал телефон в ящик стола и закрыл. Задвинул подальше, чтобы не видеть, не касаться, не искушаться. Кавех должен прийти сам. – – – Пятое января. Кавех лежал на диване, глядя в потолок. Телефон зажужжал. Он лениво потянулся, взял – Тигнари. – Привет, – сказал друг. Голос звучал ровно, но Кавех уловил в нём нотки беспокойства. – Ты как? — Шифер едет, но держусь — ответил Кавех. Слишком быстро, слишком автоматически. – Ты куда пропал? Лайла говорит, ты ей не отвечаешь. Я звонил – ты сбрасывал. Что происходит? – Ничего не происходит. Просто был занят. – Чем? – Работой. Пауза. Тишина в трубке стала плотной, почти осязаемой. – Кавех, – голос Тигнари изменился, стал серьёзнее, мягче. – Что у вас произошло? Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. – У кого? – У вас с Хайтамом. Кавех сжал телефон так, что костяшки побелели. – Ничего. С чего ты взял? – Вы оба странные. Хайтам на звонки отвечает односложно – «да», «нет», «нормально». Ты вообще молчишь, не отвечаешь, пропадаешь. Что-то было в новогоднюю ночь. Я не слепой. Кавех молчал. Слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. – Не лезь, Нари, – сказал он наконец. – Пожалуйста. — Я не лезу. Я просто волнуюсь за тебя. – Не надо. – По глазам вижу, что надо. – По телефону не видно глаз. Тишина. Потом Тигнари вздохнул – глубоко, устало. – Ладно. Но если что – я рядом. Мы оба рядом. Сайно тоже волнуется, просто не показывает. – Знаю. – Кавех? – М? – Не пропадай. Ладно? Просто не пропадай. Кавех закрыл глаза. – Постараюсь. Они попрощались. Он отключился и снова уставился в потолок. – – – Вечером пятого января Тигнари сидел на кухне с Сайно. На столе остывал чай – зелёный, с жасмином, который они пили каждый вечер уже много лет. За окном моросил дождь – мелкий, противный, январский. Капли стекали по стеклу, размывая огни города. Тигнари вертел в руках кружку, глядя в одну точку на стене. Там висела фотография – они с Сайно на каком-то празднике, смеющиеся, счастливые. Давно это было. – С ними что-то не так, – сказал он наконец. Сайно поднял бровь, отрываясь от книги. – С кем? – С Кавехом и Хайтамом. – А что с ними? – Не знаю. Но что-то изменилось. Кавех молчит, Хайтам отвечает односложно. Они оба какие-то… не здесь. Как будто присутствуют физически, а ментально – где-то далеко. Сайно отложил книгу. Посмотрел на Тигнари внимательно, изучающе. – Думаешь, поругались? – Не знаю. Может, и поругались. А может… что-то другое. – Что? Тигнари покачал головой. – Не могу понять. Но есть в этом что-то… другое. Не похоже на ссору. Ссора – это злость, обида, напряжение. А здесь… не знаю. Тишина. Какая-то вакуумная тишина. Сайно усмехнулся – сухо, без веселья. – Ты слишком много думаешь о них. – Они мои друзья. – И мои тоже. Но если они не хотят говорить – значит, не хотят. У них есть на это право. – Знаю. Но меня это беспокоит. Они только начали нормально общаться после семи лет молчания, и вдруг – снова тишина. Это не может быть случайностью. – Может, им нужно время. – Время для чего? – Не знаю. Чтобы понять что-то. Пережить что-то. Принять что-то. Тигнари задумался. Смотрел на чай, на пар, поднимающийся над кружкой, на свои пальцы, сжимающие керамику. – Давай пригласим их в субботу, – предложил Сайно. – Просто посидеть, как обычно. Без расспросов, без давления. Посмотрим на них, может быть что-то поймём. – Думаешь, согласятся? – Не знаю. Но попробовать можно. Тигнари кивнул. – Ладно. Попробуем. Он взял телефон, открыл общий чат. Напечатал: «Суббота, семь. Приходите оба. Без вариантов». Отправил и отложил телефон. – Будем ждать, – сказал он. Сайно кивнул и вернулся к книге. Дождь за окном всё моросил. – – – Суббота, седьмое января. Тигнари написал в общем чате: «Завтра в семь. Приходите оба. Без вариантов». Кавех прочитал сообщение, отложил телефон. Не ответил. Через час пришло новое: «Кавех, ты меня слышишь?» Он вздохнул – глубоко, до самого дна лёгких. Напечатал:

«Слышу. Приду».

Хайтам ответил: «Хорошо». Два слова. Два коротких, сухих, ничего не значащих слова. Но Кавех перечитывал их снова и снова, пытаясь уловить между строк то, чего там не было. Тон. Эмоцию. Намёк. Ничего. Просто «Хорошо». Седьмое января, семь вечера. Кавех стоял перед дверью квартиры Тигнари и Сайно и не мог заставить себя нажать на звонок. Внутри всё дрожало – возможно от холода, или от страха, maybe от предвкушения. Он смотрел на дверной звонок, на табличку с фамилиями, на царапины на косяке, которые помнил уже много лет. Нажал. Дверь открыл Сайно. Окинул его быстрым, цепким взглядом – тем самым, которым он, наверное, смотрел на свидетелей в суде. – Заходи, – сказал он, отступая в сторону. – Хайтам уже здесь. Кавех переступил порог. В прихожей пахло едой. Он снял куртку, повесил на крючок – единственный свободный, как всегда. Провёл рукой по волосам, поправляя их. Прошёл в гостиную. Хайтам сидел на диване, в том самом углу, где обычно сидел Тигнари. Увидев Кавеха, поднял голову. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три. – Привет, – сказал Хайтам. Голос его был ровным, как всегда. Но Кавех, знавший его уже слишком хорошо, уловил что-то в этом «привет». Тонкую, едва заметную вибрацию. Будто слово стоило ему усилий. – Привет, – ответил Кавех. Он сел в кресло напротив. Между ними расстояние в полтора метра стола и больше тысячи километров мнительности. Из кухни вышел Тигнари. Посмотрел на них, на расстояние между ними, на то, как они избегают смотреть друг на друга. — Оба на месте, — сказал он с деланой бодростью. — Отлично. Сейчас будем ужинать. Ужин тянулся медленно, мучительно. Тигнари рассказывал о своих экспериментах — о новом рецепте, который нашёл в интернете, о том, как чуть не сжёг кухню, о том, как Сайно потом полчаса проветривал квартиру. Сайно вставлял сухие шутки, от которых Тигнари закатывал глаза, но в уголках губ пряталась улыбка. Кавех и Хайтам молчали. Ели, смотрели в тарелки, изредка кивали. Ни слова друг другу. Ни взгляда. После ужина Тигнари разлил чай. Тишина стала невыносимой – плотной, как вата, тягучей, как мёд. – Ладно, – сказал наконец Тигнари, отставляя кружку. – Что у вас произошло? Кавех и Хайтам переглянулись. Быстро, почти незаметно. – Ничего, – сказал Кавех. – Мы работаем, – добавил Хайтам. Сайно усмехнулся – чтобы разрядить обстановку. – Вы оба врёте как по нотам. Слаженно так, профессионально. Тренировались? Кавех сжал кружку так, что пальцы побелели. – Сайно, не лезь. – А если я хочу знать, что происходит с моими друзьями? – Сайно подался вперёд, глядя на них в упор. – Если я вижу, что между вами что-то изменилось, и это «что-то» заставляет вас обоих ходить с такими лицами, будто вы потеряли что-то и не можете найти? – Ничего не происходит, – повторил Кавех. Упрямо, почти агрессивно. – Тогда почему вы не смотрите друг на друга? Кавех открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в горле. Хайтам опередил его. – Потому что есть вещи, которые не обсуждают за ужином, – сказал он ровно. – Потому что не всё нужно выносить на свет. Потому что некоторые вещи требуют времени. Тишина. Тигнари и Сайно переглянулись. В этом взгляде было что-то – понимание? принятие? просто усталость? – Ладно, – сказал Тигнари. – Не буду лезть. Но вы оба знаете, что мы рядом. Если что – мы здесь. Кавех кивнул. Хайтам чуть заметно наклонил голову. После ужина, когда Кавех уже надевал куртку в прихожей, Тигнари подошёл к нему. Встал рядом, прислонившись плечом к стене. – Кавех, – сказал он тихо. Кавех замер, не оборачиваясь. – М? – Береги себя. И… не беги. Кавех замер. Слова Тигнари упали в тишину, как камни в воду. – Что? – Ты всегда бежишь, когда становится слишком много. Я знаю это давно. Не надо. Просто… постой на месте. Подыши. Дай себе время. Кавех медленно повернулся. Посмотрел на друга. Тигнари стоял в полумраке прихожей, спокойный, серьёзный, с этим своим вечным пониманием во взгляде. – Откуда ты знаешь? – спросил Кавех. – Я тебя знаю. Слишком долго, чтобы не замечать. Кавех молчал. Смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то – благодарность, тоска, или просто усталость от того, что его видят насквозь. – Постараюсь, – сказал он наконец. И вышел. На улице было холодно. Воздух обжигал лёгкие, заставлял зябко кутаться в куртку. Он дошёл до метро, спустился вниз, сел в пустой вагон. Поезд тронулся, мерно застучал колёсами. Кавех откинул голову на спинку сиденья, закрыл глаза. «Не беги», – сказал Тигнари. Слишком поздно. Он уже бежал. Всю свою жизнь бежал. – – – Дома было пусто и тихо. Кавех не стал включать свет – так и сел на диван в темноте, глядя в окно. Город зажигал огни – тысячи маленьких солнц, за которыми люди жили своей жизнью. Смеялись, ссорились, любили, прощали. А он сидел здесь, в темноте, и не знал, что делать дальше. Вспомнил, как Хайтам смотрел на него сегодня. В этом взгляде не было злости, не было обиды. Только ожидание. Терпеливое, спокойное, бесконечное ожидание человека, который умеет ждать. Который ждал семь лет. Который подождёт ещё. – Чего ты ждёшь? – спросил Кавех у пустоты. Ответа не было. Но внутри, где-то глубоко, под слоем страха, паники, неуверенности, он знал. Хайтам ждал, когда Кавех перестанет бежать. Когда остановится. Повернётся. Посмотрит в глаза. И скажет правду – себе, ему, всем. – А я не знаю как, – прошептал он в темноту. – Я не знаю, как перестать бежать. За окном мерцал город. В комнате было темно и тихо. Кавех лёг на диван, укрылся пледом. Закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло его лицо. Тяжёлый взгляд, припухшие губы, прядь волос, упавшая на лоб. – Что ты со мной сделал? – прошептал он. Ответа не было. Но завтра будет новый день. А сегодня – просто ночь. Самая длинная ночь в его жизни.