Lovehate me [18+]

      — Я знал, что так и будет, — сипит Хёнджин. — Знал. Зн… мгх.       — Что-то не нравится?       — Мне… а-ах! Полегче. Стой. Феликс. Ах. Ам-м-м! Я же так… М!       — Кончай.       Феликс приказывает еле слышно, но Хёнджин подчиняется, потому что его голос звучит прямо в мозгу. Следом по небольшой комнате разносится эхо от неисчислимого количества влажных шлепков яиц по заднице.       Внутри настолько болезненный пожар, что Хёнджину сводит челюсть. Кажется, он прокусил губу. Возможно, порвал простыни, стягивая их судорожной хваткой длинных пальцев.       Впиться бы ими так же глубоко в Феликса. Остаться бы внутри навсегда.       Но сейчас Феликс внутри и толкается безостановочно. Слишком сильный оргазм дробит Хёнджина на части. С каждой секундой это всё больше походит на пытку удовольствием: хлюп-хлюп-хлюп всё громче, «А! А! А!» всё надсаднее, и сперма брызгает из члена с каждым новым толчком, а Феликс и не думает сбавлять темп проникновения.       — Ещё немного, — просит он, сжимая пальцы над подвздошной. — Немного, Хённи… Я сейчас. Сей… м-м-м!       В задушенной фразе ни одного «р», но Феликс, блять, рычит стоном и закатывает глаза к потолку.       Даже забавно, как это нежное маленькое солнышко, наматывавшее сопли на кулак, пока они брели по сумеречным улицам к отелю, накинулось на Хёнджина, как только тот вышел из душа, и вместо «поговорить» довело до оргазма за десяток минут.       Пять из них Феликс Хёнджина целовал и растягивал. Следующие пять просто вжимал в матрас и, надрачивая ему с ритмом глубоких толчков, смотрел в глаза, не моргая.       Хёнджину могло бы быть стыдно, но мозг во временной отключке. А как только системник заводится — чужие сухие и горячие губы на груди вытесняют всё ненужное. Феликс — блядский боже! — просто слизывает с Хёнджина всё, чем тот кончил. Каждую белёсую каплю растирает языком, втягивает в себя, выцеловывает очищенную кожу, находит хищным взглядом следующую вязкую лужицу.       От чужой старательности остаётся лишь охуевать. Возбуждаться заново. Тянуть руки к светлым волосам и гладить мокрый от пота загривок, осторожно подталкивая выше.       — Ну хватит, — после касания под соском, зовёт Хёнджин тихо-хрипло. — Иди сюда.       И Феликс, наконец, отвлекшись от вылизывания, спешно шлёпается на него своей грудью.       Он пялится с интересом. Снова не моргает. Рассматривает черты лица перед собой: то ли вспоминает, то ли запоминает заново. Хёнджину нравится видеть его веснушки так близко, а заострившиеся за пару лет черты лица заставляют кра́шиться заново. После оргазма Феликс особенно красив и трогателен. И он так по-детски расстроенно смотрит на ранку на губе Хёнджина, что хочется… много чего.       — Целуй, — наконец шепчет Хёнджин. Феликс тут же подаётся вперёд, но застывает в сантиметре до касания. Сопит издёвкой:       — Что, даже не побрезгуешь?       Никогда.       Хёнджин целует первым — и сразу всем телом. Обвивает ногами, одной рукой прижимает к себе рёбра, другой давит на шею и затылок. А на губах…       По ощущениям рай.       Феликс касается так мягко, словно боится поранить. От его нежности хочется растечься по простыням и всего себя открыть, подарить своё сердце и душу. И нет, Феликс не делает ничего особенного, просто греет своей лаской, — а в голове снова коротит. Ещё недавно его хотелось стукнуть, послать на хер, забыть как самый страшный кошмар, но теперь…       Хёнджин тихо стонет от неспешных и тягучих касаний на языке с привкусом собственной спермы. По всему телу гудит статическое электричество. Где-то глубоко внутри всё становится на свои места.       — Я люблю тебя, — вышёптывается в веснушку в уголке губ. В острие подбородка. В вену над кадыком. В ключицу.       Хёнджин так долго носил в себе это чувство, что теперь в каждый сантиметр тела Феликса запечатал бы своё признание. Он бы оставил метку своей страсти везде, где только мог. Он бы любил его каждую минуту до конца своих дней. Но почему это так тяжело ощущать? Почему от обретённого счастья так больно?       По щекам снова течёт. В гло́тке застревают буквы, так и не ставшие словами. Скоро и Феликс начинает всхлипывать куда-то в шею. Так они и ревут на пару весь вечер, будто косплеят главных героев дорамы-мелодрамы. С одной стороны, всё это выглядит жалко, ведь скулить и выть, тем более от радости, парням не пристало. С другой стороны, так похуй, ведь они рыдают об одном и том же, и никто в целом мире не посмеет их осудить.       — Я тоже тебя люблю, — измученно вздыхает Феликс, еле ощутимо мазнув губами ключицу.       — Почему так грустно? — уточняет Хёнджин, пробежав по его позвоночнику пальцами.       — Потому что нам всё-таки придётся поговорить. Заниматься с тобой любовью классно, но что мы будем делать дальше?       Утерев слёзы, Феликс приподнимается и усаживается у Хёнджина между ног. Тянет с опавшего члена заполненный презерватив, бросает в изножье. Дальше просто смотрит и ждёт.       — Дальше будем жить как дурацкие взрослые. Дом-работа... Куда ты планируешь поступать? — задумавшись, уточняет Хёнджин.       — Куда пройду, — взмах плечами. — Наверное, информатика. А ты?       — Видимо, туда же.       — А почему не дизайн? — щурится Феликс. — Тебе же было интересно, ну, до того момента, как мы перестали общаться.       — С тех пор многое поменялось. В целом мне не принципиально. Могу рисовать в качестве хобби. Сейчас миллион курсов в нете. Захочу, поучусь там. Это уже не так важно. Зато если поступим вместе и снимем комнату, будем постоянно видеться и нам не придётся выдумывать оправдания для окружающих хотя бы несколько ближайших лет. Разве плохо?       Покусывая губы, Феликс перекатывает в уме предложение и молчит. А Хёнджин, так и не дождавшись его ответа, усаживается в изголовье кровати и дублирует вопрос приподнятой бровью.       — Наверное, нет, — снова вздыхает Феликс. — Но мне не хочется, чтобы ты спустя годы пожалел, что вписался в то, что тебе неинтересно, просто со мной за компанию.       — А мне не хочется спустя годы обнаружить, что они пролетели без тебя. Достаточно тех, что уже прошли. Больше не хочу. И я не жалею ни о чём, что делал из-за и ради тебя. И вряд ли стану.       Хёнджин говорит слишком серьёзно. Ему всё ещё больно и всё ещё не верится, что теперь они вроде как вместе. Парочка совместных оргазмов — это, конечно, здорово, но они не так уж и хорошо стирают воспоминания о прошедших страданиях. Скорее заставляют бояться, что вот это запредельно приятное между ними может оказаться всего лишь чем-то временным. Ненастоящим.       Потому что как вообще Феликс может быть реальным?       Он эфемерный. Неописуемый. Мягкий и теплый, как постель зимним утром. Пряный и терпкий, как шоколад с перцем. И это он, пару раз моргнув, неспешно подползает и тычется носом в щёку. Его бы беречь и никогда не отдавать на растерзание глупым мыслям. Только себе и своим жадным до касаний рукам.       — Ты изменился, — шепчет Феликс, подставляясь под прикосновения.       — Ты тоже, — ответно ластится Хёнджин, — но мне даже нравится. Ты теперь намного смелее, чем был. И мужественнее.       — Я такое же ссыкло, — фыркает Феликс, закидывая ногу на бёдра Хёнджина. — Но стараюсь. Например, вот сейчас я предложу тебе уехать из страны куда-нибудь, где мы сможем жить, не боясь порицания. И я знаю, что мы общаемся первый день после огромного перерыва, но всё же… Что скажешь?       Его глаза ширятся неозвученной надеждой, но теперь уже Хёнджин берёт паузу на раздумья. А может, на созерцание. Феликс слишком блядски красив. Слишком! И как вообще Хёнджин смог удержаться так долго вдали от него. На каких морально-волевых сдерживал желание его целовать? Как мог потерять столько времени? Почему позволил им двоим потеряться?       — Это нет? — вырывает из потока мыслей заранее расстроенный голос.       — Это «посмотрим», — как самый настоящий взрослый заговаривает Хёнджин. — Я думаю, нам всё равно придётся поступать здесь. Но в параллели нужно учить язык и откладывать деньги. Попробуем уехать по обмену или поработаем за рубежом с каким-нибудь Work and travel. Присмотримся, пообщаемся с местными, взвесим все плюсы и минусы. Может, что-то и выйдет. Но даже если нет, мы обязательно к чему-нибудь придём. Просто не так быстро. А пока у меня совсем нет денег на переезд. Да и не только на него, если честно. Предки развелись, и с финансами сейчас туго.       — Твои тоже?       — Тоже? — хмурится Хёнджин. — Выходит, и твои?..       — Кажется, нам нужно будет об очень многом поговорить.       — Это точно.       — Но позже, — ухмыляется Феликс, напуская на лицо воодушевлённый вид и снова начиная ластиться и лапать. — А пока у нас много-много дел. Как ты хочешь дальше? Тебе вообще понравилось со мной внутри? Или всё-таки активом нравится больше? Мне вот…       Резко потянувшись вперёд, Хёнджин затыкает Феликса своими губами. Они снова лижутся и слипаются голыми телами, а когда долгий поцелуй наконец разрывается, Хёнджин не может не ухмыльнуться.       — Знаешь, я никогда не привыкну к тому, какой ты. То дуешься и хмуришься, едва не плача, а через миг выглядишь самым счастливым человеком на свете.       — Ну а с чего бы мне теперь хмуриться? — наивно хлопает ресницами Феликс. — Мы примерно прикинули план действий. Ты со мной. У нас впереди ночь и почти полный тюбик смазки. Этого вполне достаточно, чтобы быть счастливым.