Lovehate me [18+]

      Первая мысль после возрождения: отсутствует.       Есть лишь ощущение: гудит всё тело.       Сперма на шее, груди и животе. Дрожит от каждого загнанного вздоха, бежит жемчужными каплями вниз, отдаёт терпким запахом. Из задницы тоже текло бы, но Хёнджин не выходит. И вообще будто не двигается.       — Ты там не сдох? — нежность феликсова беспокойства зашкаливает.       — Сдох, — еле слышное. — Спасибо.       Расслабленный смешок скорее нервное, чем показатель радости. Шум в ушах стихает и наконец позволяет осознать. Феликсу в спину стучит чужое сердце. А грудак Хёнджина суматошным дыханием вообще качает его на штормовых волнах.       Как он мог не заметить? Разве что из-за полной синхронизации всех систем.       Хочется что-то спросить, но в голове либо неуместные подъёбы, либо ещё более неуместная ванильность. И, наверное, надо бы слезть, пока они окончательно не слиплись, но Хёнджин молчит, не намекает, что тяжело-липко-жарко, не дёргается. И его руки очень удобно лежат под рёбрами. А твердость тела не ощущается некомфортной. Даже холод дыхания на влажном плече не раздражает.       Идеальный сукин сын.       — Бесишь, — вырывается само собой.       — Взаимно, — врывается ласковым шёпотом в спутанные светлые волосы.       Хёнджин снова мажется-лижется. Феликсу щекотно и очень непонятно:       — Что за уёбский кинк? — фыркает он, но отстраняться не спешит.       — Хер знает. Ты просто вкусно пахнешь здесь. Хочется укусить. Давно хотелось. Всегда.       — Животное, — цокает Феликс.       Но сам котом мурчит от этого странного действа. И грёбаного «всегда». И, блядь, от такой причудливой ласки тело начинает зудеть.       Хочется целоваться.       — Нужно в душ, — попытка прикрыть бодростью голоса что-то, о чём не хочется даже думать.       — Успеем, — лениво цедит Хван. — Вся жизнь впереди.       — Ага. Только я хотел бы провести её, не будучи перемазанным спермой. И мне давно пора… быть не здесь.       — Не пизди мне, Феликс, — вздох. — Именно здесь тебе давно пора остаться.       Феликс медлит, подбирая словесную оплеуху потяжелее, но тяжело отчего-то становится только на дне грудины.       — В стендап не иди, — низко вздыхает он. — Шутить не твоё. И вообще, давай отцепляйся, у меня дела.       — Какие это? — шепчет Хёнджин. — Вымыть сперму из задницы?       — Именно. Ты же презики только для вида положил! А ещё, блядь, что-то там мне пиздел про букеты!       — Без резинки ощущения круче. И ты не торопись, а то несколько раз ходить придётся.       — Так, ну теперь точно всё. Отпусти.       — Неа.       — Хван, блядь!       — Что, Ёнбоки?       Сука…       — То, блядь! Иди на хер.       — Ладно. Сейчас передохну́, и поменяемся. Растянешь?       Уловив суть предложения, Феликс соскакивает с Хёнджина на какой-то из космических скоростей. Этого не должно было случиться. Всего этого. Но оно случилось, и теперь нужно поскорее свалить, чтобы попытаться сделать вид, что вся эта херня ему привиделась. Приснилась. Пригрезилась.       Трусы упали на пол — да и хер с ними. Блядские джинсы не лезут на ноги. Что-то противно течёт по бедру, но в моменте срать. Где ебучие носки? А, похуй. Ебанутому Хвану на память останется, пусть додрочит. Рубашку можно не застёгивать. Теперь дверь.       Выйти не в окно, а в дверь!       Феликс разворачивается для побега, но путь преграждает голое тело. Хёнджин скрещивает руки на груди и подпирает косяк, с недовольством на лице сообщая:       — Хер ты съебёшься без объяснений в этот раз! Колись, что в твоей тупой башке творится?       — Отвали, нахуй, — фыркает Феликс, пытаясь протянуть к дверной ручке ладонь. Хёнджин её перехватывает. Сжимает почти до боли. Рокочет низко и хищно:       — Скорее завалю тебя на хуй. И буду трахать, пока не расскажешь мне всё. И не пизди, что тебе не понравилось. Не пизди, что не скучаешь по нас! Не пизди мне больше вообще ни о чём, Ёнбок! И рассказывай. Какого хера ты взял и бросил меня?       — Я тебя бросил? Я?!       Между ключиц горит невысказанное. Феликс наконец позволяет себе открыть рот и плюнуть в лицо вообще всем, что накопилось.       Он кричит о том, что Хёнджин сам отдалился. Сперва перестал приходить в гости, затем только и делал, что подшучивал, издевался и насмехался. Показывал, что он лучший во всём. Про баб своих вечно рассказывал. Потом и про парней. И всё советовал-советовал-советовал, как Феликсу лучше жить. Ебать знаток нашёлся, в общем. И что ещё Феликс мог со всей этой хернёй сделать? Как иначе мог реагировать? Конечно, он бросил. Бросил его, пока мог уйти. Просто потому что заебало ощущать себя дерьмом на фоне типа лучшего друга. А ещё потому что внутри него просто…       — Какой-то пиздец, — недоумённо и тихо отвечает на его тираду Хёнджин. — У меня нет слов оттого, как это тупо. Ты, блядь, надумал себе так много херни, а я, я же просто жил. Делал, что умею, старался, где мог, но как любой человек временами ленился, что-то забывал и где-то проёбывался. А тебе давал советы, просто потому что ты мой друг! Я всего лишь хотел тебе помочь. Заботился. И не было в моих действиях и капли желания показать своё превосходство. Даже не представляю, с чего вообще ты это взял.       — Помнишь, как мы напились после просмотра Мстителей?       — Смутно, — бросает Хван тут же и спешно отводит взгляд в сторону.       — А вот я отлично помню! — по новой щетинится Феликс. — Потому что мы с тобой тогда засосались. И как только разлипли, ты сказал, что у меня хреново выходит, и мне стоит чаще тренироваться для улучшения навыков.       — Да я сказал это, чтобы мы могли целоваться дальше! — восклицает вдруг Хёнджин. — В шутку сказал! Думал, ты подыграешь и как обычно попросишь тебя научить! Но ты из этого сделал вывод, что я считаю себя лучше тебя? Ёбнулся?!       У Феликса снова коротит системник.       Ну да, ему хватило одной колкой фразы, вставшей поперёк горла, чтобы на несколько лет перестать полноценно дышать. И что? Иногда люди вообще умирают от небольшой занозы. А он просто, ну, недолго пострадал от…       — Ёнбоки? — тихо окликает Хёнджин.       Голый. Серьёзный. Такой невероятно красивый и близкий. Он пахнет Феликсом и смотрит в глаза, словно пытается забраться внутрь или вытащить оттуда что-то.       — Мы же делились друг с другом всем, — шепчет он. — Семейными проблемами, любимой порнухой, самыми бредовыми мыслями и наркоманскими снами. Почему вообще ты просто не сказал мне сразу, что я делаю обидные тебе вещи?       — Потому что эти вещи стали обидными не просто так.       — Как это?       Хёнджин хмурится. Феликс мается. Прошло больше двух лет, а он так и не накопил решимости, чтобы признаться. Но, наверное, раз они уже потрахались, то можно попытаться рассказать другу о своей симпатии, м? Ведь именно из-за неё всё и стало так… ебано.       — Ёнбок? Скажи наконец, что не так?       — После признания, что ты би, — хмурясь, начинает шептать Феликс с паузами, — я подумал, допустил мысль, что, может, ты этим поделился с каким-то намёком. Я много думал. Размышлял. Представлял, каково вообще быть с парнями. Даже подумывал попробовать. Но когда ты сказал, что тебе не зашёл наш поцелуй…       — Да не так я сказал!       — Да заткнись, бля, и дай объяснить! Я же был в ахуе! Потому что мне понравилось. А я даже не думал, что это возможно. А потом твоя тупая фраза про «тебе надо поработать над техникой» или типа того. И потом все эти советы ебучие. В учёбе, на тренировках. Везде! Просто накопилось. Я бы, может, и не надумывал, но у тебя на всё, что я делал, было своё авторитетное мнение. Словно я для тебя был тупой пиздюк, а не друг. В какой-то момент мне стало так обидно, что эта мысль просто вытеснила всё остальное в голове. И я начал раздражаться. Потому что хотел, чтобы было как раньше. А как раньше не было, и меня бесило, что ты мне нравишься. А я тебе нет. И…       — И ты дебил.       — Сам дебил!       Феликс несдержанно бьёт Хёнджина в грудь, прижимая ладонью к двери. В ответ — тяжёлый вздох. Взгляд глаза в глаза. Проникновенный шёпот:       — Не отрицаю, — отчего-то ухмыляется Хёнджин, протягивая руки к дрожащему телу. — Я протупил. Надо было нагнуть тебя раньше. Тогда бы ты не придумывал себе всякую херню. И не лишил бы меня друга на столько лет.       — Надо было прямо сказать, что тебе зашло со мной целоваться! — гавкает Феликс, тыкая кулаком уже в ребро. — А не придумывать хуйню про необходимость тренировок. Тогда бы ты не лишил меня охуенного секса на столько лет.       — Надо было прямо сказать, что для тебя секс с другом — из области нормального! Или что ты тоже би. А не заливать, что «ну, в моей системе ценностей друзья таким не занимаются», Ёнбок.       — А ты в курсе, что мнения людей, вообще-то, со временем могут поменяться?! И мы с тобой больше не друзья. И хватит звать меня этим дебильным именем! Ты что, мой дед?       — Я теперь твой парень.       — Самоуверенная сука, Хван, вот ты кто!       — Уверенная, — поправляет Хёнджин, сдавливая в объятиях. — Моя сперма, кстати, всё ещё в твоей заднице.       — Сейчас в твоей заднице окажется мой кулак!       — Ну наконец-то, а то я уже заждался.       Феликс задыхается от возмущения, а Хёнджин будто не считывает его недовольства и продолжает, тыкая носом в щёку: «Но перед этим я тебя вымою, а ты меня подготовишь».       Хёнджин близко. Он трогает. Он лыбится. Неуместно счастливо и слишком заразительно, будто закончил многолетнюю войну. В объятиях он несёт-ведёт охуевшего от всегоисразу Феликса до ванной, но внезапно зависает от хлопка в коридоре.       — Джинни, ты дома? — орёт его мама и продолжает, даже не удосужившись получить ответ: — Ты не поверишь, меня отпустили пораньше, чтобы мы могли отпраздновать твою медаль! Никогда такого не было! Но, представляешь, господин Чхве тоже занимался волейболом в школе, и он…       Госпожа Хван вешает куртку на крючок и ещё звонко договаривает: «Отругал меня за то, что я не отпросилась посмотреть вашу игру». Однако когда она видит вылетающего из комнаты сына бывшего лучшего друга, пластинку её фразы зажёвывает.       — Ой, Феликс! Феликс. Феликс… — тут же сыплет она удивлёнными окликами и расплывается в новой улыбке, кажется, даже не замечая разбитого вида нежданного гостя. — Сто лет, сто зим! Я так по тебе скучала! Какое счастье, что вы наконец помирились. Ох!       Не переставая болтать, женщина тянется за объятиями, и растерянный-растрёпанный Феликс на автомате приобнимает её, но спешно выпутывается из тёплой хватки и начинает натягивать кеды прямо на голые ноги.       Прямо под «а я верила, что вы ещё помиритесь. Джинни без тебя было так плохо! Он вообще говорил, как сильно мы все ждали тебя в гости?»       Феликсу не хочется слушать. Не хочется знать. Хочется лишь чтобы блядский шнурок наконец сложился в ёбаный бантик.       Но всё не складывается.       — Джинни, ну где ты там? — кричит в закрытую дверь сына госпожа Хван. — Что ж ты даже не написал, что вы победили, потому что Феликс наконец играл с вами? Вы такие мо…       — Извините, мне пора, — тарахтит Феликс. — К маме… срочно… До свидания!       В его спину ещё летят пачки неверных предположений и раздосадованных «но как же так», а Феликс уже на следующей космической вылетает из чужой квартиры и бежит.       От серой двери. Седьмого этажа. Дома, дорога к которому почти как к своему. Куда-то подальше от Хёнджина, оставшегося в своей комнате, чтобы спешно напялить на себя хоть какую-нибудь одежду и спрятать изгвазданное в сперме покрывало.

◯

      Следующую неделю они не видятся. Феликс не приходит в школу или приходит, но ныкается по углам так, чтобы не пересекаться с Хёнджином нигде. Какао в блоке. Звонки и смс не проходят. В инсте Феликс не отвечает тоже.       Им бы поговорить, но вместо взаимодействия опять эта безмолвная и безнадёжная ёбань. А ведь Хёнджину казалось, что после всех этих взаимных признаний всё наконец встанет на свои места и будет хорошо, но всё ещё хуже чем «до».       Чтобы хоть как-то переживать накатившее отчаяние, Хёнджин приходит в зал каждый вечер после занятий.       Их команда продолжает собираться по понедельникам и четвергам, несмотря на достигнутую победу. Парни остаточно поддерживают форму, но больше ржут и по привычке тратят время на любимое хобби вместо унылой домашки. Никто не замечает в Хёнджине изменений. Или замечают, но комментировать не спешат.       А ему так паршиво, как не было никогда. Внутри гниёт, отравляя существование, невыраженное желание обнять одного заебавшего долбоеба и не отпускать в ближайшие лет сто. Но нужно выглядеть бодро и не вонять пара́ми саморазложения. Нужно улыбаться. Нужно не хотеть медленно и мучительно убивать каждого, кто вдруг спросит, куда, блядь, пропал его Феликс.       Нужно просто всё это пережить.       Хёнджин уже смог однажды. Сейчас тоже сможет. Тем более что сейчас он сильнее, чем раньше. Умнее, мудрее… заёбаннее. Злее.       Да и когда парней нет, маску нормальности можно не натягивать.       Хван в одиночестве дубасит по мячу. Сперва в пол, чтобы выместить едкую злобу. Затем в стену на другой стороне поля, чтобы занять несколько часов времени бездумными медленными походами туда-обратно по площадке. И чтобы быть подальше от собственной комнаты, в которой каждая вещь стала свидетелем его спонтанного секса с…       А кто Феликс для него теперь? И где этот бывший лучший недонынешний шляется вообще? Чем так занят? Может, эта скотина всё-таки сдохла и потому не отвечает никому и нигде? Хёнджин ведь пытался уточнять через знакомых. Ноль ответов. Как будто Феликс правда умер.       Ну нет, конечно, администрация школы о таком точно сообщила бы. Но, может, он заболел? Может, стоит наведаться в гости и уточнить у госпожи Ли, в какой больнице он лежит? Явно ведь не дома он проводит всё это время. Явно ведь всё серьёзно настолько, что он не может ответить. Явно ведь происходит какая-то херня.       Может, вовсе и не в их сексе дело, просто выступление за другую школу всё-таки вылилось для Феликса в проблемы с одноклассниками?       Хёнджин устало вздыхает. В груди ноет энный день подряд, и не стихающая, а усиливающаяся боль — явный показатель того, что визита в обитель стаи котов не избежать. Желательно расправиться с этой задачей поскорее, пока желание особенно навязчивое, а остатки решительности ещё не улетучились. Потому мяч отправляется в корзину для хранения. Хёнджин — в раздевалку.       Надо бы в душ, но лень. Сил нет. В очередной раз уцепившись взглядом за синяки на собственных предплечьях от рук Феликса, спазмированно сжимавшихся перед оргазмом, Хёнджин даже форму снимать не торопится. Лишь тянет повязку со лба и волос. Даёт себе десять минут. Разваливается на скамейке и сидит с закрытыми глазами.       Отчаянно пытается ни о чём не думать, но думает сразу о тысяче вещей.       Тысяче томных вздохов. Тысяче толчков внутрь узкой задницы. Тысяче касаний на липком горячем теле, которые хочется превратить в миллионы. В бесконечность взглядов глаза в глаза. В беспределье движения губ на губах. В неисчислимость секунд близости.       Мысли не ведут ни к чему хорошему, но Хёнджин не в силах остановиться и не прокручивать произошедшее по кругу раз за разом.       Феликс так кричал, так дрожал, так сжимался, что Хёнджину откровенно хуёво думать о том, как прекрасно им было друг с другом. Хуёво от невозможности повторить. От невозможности снова почувствовать. Невозможности вернуться в прошлое и просто целовать. Лакать удовольствие с чужих губ и трогать. Трогать везде. Быть для Феликса всем…       Ну и зачем он себя разогнал? Снова больно. Под кожей ощутимо жжётся неудовлетворение. Мышцы под пупком вкакойтамблядьраззанеделю стягивает спазмом. В боксёрах тяжелеет.       Хочется к нему. В него.       Закономерное опасение, что член встанет, как только Хёнджин увидит Феликса, заставляет всерьёз задуматься над тем, чтобы перед визитом в чужую квартиру по-быстрому подрочить прямо в школьном душе.       Скрип тихих шагов в зале тут же заставляет его передумать.       Раздражает.       Уборщица, чёрт бы её побрал, сегодня слишком рано.       Ах, нет.       О нет.       В щели двери показывается белобрысая голова и нечитаемый взгляд. Смотря будто сквозь, Феликс медленно прикрывает свой путь к отступлению и нервно дёргает лямку портфеля с плеча.       Только пришёл, а из Хёнджина уже летит:       — Почему ушёл?       — А что, — тут же понятливо откликается Феликс, — надо было после всего произошедшего посидеть с твоей мамой за кофе и поболтать о жизни?       — Ну, например.       — Хуёвый пример.       — Где ты был? — недовольно, словно у загулявшего мужа, спрашивает Хёнджин. А Феликс просто:       — Пытался выжить.       — И как?       — Хуем о стояк.       — А ведь когда-то мы обходились без обсценной лексики.       — Когда-то мы и друзьями были.       — Зачем ты пришёл, Ёнбок?       Хёнджина отчего-то раздражает, что всё между ними вот так. Несуразно, криво, неправильно, не вовремя. На его несдержанно резкий вскрик Феликс жмёт плечами. Скидывает сумку на пол. Следом и сам сползает вниз по двери.       — Заебался, — он бьёт полотно затылком. — Я не знаю, что делать дальше.       — И? — Хёнджин тоже не выкупает. — Хочешь, чтобы я дал тебе совет?       — Хочу, чтобы ты мне дал.       «М, — кивает сам себе Хёнджин, — ну, это по крайней мере честно». Только от такой честности его живот теперь сводит тошнотой, а губы — едкой ухмылкой.       — Настолько свербит, что я тебя нагнул, а ты меня нет? — наконец выдавливает Хёнджин.       — А что, ты у нас такой пиздец актив, что слишком стыдно подставляться?       — Нет, не стыдно. Но потрахаемся мы снова, и что дальше?       — Дальше как пойдёт.       — Нет, дальше не пойдёт! — взрыкивает Хёнджин, поднимаясь на ноги. — И ничего не будет. Ты меня, блядь, с кем-то спутал. Я не трахаюсь по фану с кем попало.       — Ах, так теперь я, оказывается, «кто попало»? Охуенно! Только вот нагибать меня это тебе почему-то не мешало. Грёбаный лицемер!       — Не тебе тут заливать о лицемерии! Ты вообще мне в симпатии признался и сбежал, как последняя сука! И кем я должен тебя считать, если ты не соизволил ни на одно моё сообщение ответить за последнюю пару лет? Да хотя бы за эту неделю!       — Я, блять, должен был подумать обо всём!       — Да не о чем тут думать, Феликс! Либо мы полноценно общаемся, либо не взаимодействуем никак! Третьего не дано!       Пнув дверцу ближайшего ящика, Хёнджин выпускает из себя пар, а Феликс, продолжая сидеть на полу в проёме и нервно двигая челюстью, пялит исподлобья и едко шипит:       — Значит, не дашься?       — А для чего вообще? — Хёнджин упирает руку в бок. — Чтобы ты потешил свои комплексы и опять там что-то в одного себе надумал, а потом меня послал? Лучше к психологу сходи. Мой зад твоих проблем не решит.       — А если решит?! — гневно рявкает Феликс снизу вверх. — Что если это наконец позволит мне понять и принять, кто я такой? Может, мне только трахнуть тебя и не хватает для самоопределения! И что мне скажет врач? Что я больной?!       — Что ты нормальный, Феликс! Что такой же человек, как все, — шипит Хёнджин. — Что достоин любви и счастья, даже несмотря на то, что тебе нравятся парни.       — Да не нравятся мне парни, блядь! Мне только ты!.. Ай, иди к чёрту, Хёнджин.       Феликс оказывается на ногах за секунды. Ещё через несколько — снова на полу. Придавленный весом тела. И тяжёлым взглядом.       — Заебал убегать! — рычит Хёнджин, комкая толстовку на его груди и усаживаясь задом прямо на живот. — И вообще заебал. Хватит!       Он смотрит всей скопившейся на дне глаз злобой, и Феликс под её весом вдруг рассыпается на тысячу хрустальных капель. Вздрагивает. Жмурится. Шепчет сквозь слёзы, дрожь голоса и метнувшиеся к лицу ладони:       — А как не бежать, если страшно? Мне плохо, Хёнджин. Я запутался. Не знаю, что делать. Что мне делать? Что?!       Хёнджин не знает, что сказать. Даже в самые херовые моменты не видел Феликса таким. Младший всегда казался ему ярким солнцем, а теперь, распластанный под ним на потёртом полу у двери раздевалки, превращается в реку глубокого отчаяния. Хёнджин и сам еле барахтается в бурном потоке, но дать утонуть своему бывшему лучшему он не может. Потому что Феликс — несмотря ни на что и всегда — просто его самый лучший.       — Успокойся, — смягчается Хёнджин, медленно выпуская из лёгких воздух. — Посмотри на меня.       Он пытается говорить что-то доброе. Понятное. Простое. Но Феликс не слушает его «всё будет хорошо», бормочет что-то про «всё слишком далеко зашло», задыхается, сипит, трясётся, потому ладони Хёнджина отстраняют чужие влажные и впиваются мягкостью в раскрасневшееся лицо. Заставляют:       — Посмотри!       На время стихнув, Феликс раскрывает зеркала глаз и вместе с собственным отражением показывает Хёнджину что-то, застрявшее внутри него слишком глубоко. И это нечто такое знакомо-безысходное, что у Хёнджина последняя пятилетка жизни проносится флешбэком перед мысленным взором.       О, это страшное нечто он узнает даже в самой густой темноте. У него самого внутри такая же чёрная дыра. Просто в какой-то момент Хёнджин запретил себе её замечать. Сросся. Протерпел. А теперь нашёл внутри Феликса, и игнорировать уже не получается. Молчать не получается — абсолютное понимание в словах вытекает само:       — Я знаю, что тебе страшно. Но ничего смертельного не происходит. Ты нормальный. Даже отличаясь от остальных, нормальный. Даже если не понимаешь себя и свои желания, ты не плохой. И никогда не будешь. И обязательно найдёшь себя, хотя сейчас может казаться, что ты потерялся безвозвратно, — вздыхает Хёнджин, большими пальцами растирая соль по чужим щекам. — И если это нужно, чтобы ты определился со своей ориентацией, я согласен. Я помогу. И буду рядом всегда. И всё для тебя сделаю. Постараюсь сделать.       — Т-только не з-здесь, — часто моргая и заикаясь, просит Феликс.       — Конечно, не здесь. И не сегодня. И мы обсудим всё ещё с десяток раз и подготовимся. Но уже сейчас договоримся: убегать от меня ты больше не будешь. И скрывать что-то тоже. А если тебе что-то не понравится, ты скажешь мне всё сразу и прямо. Ясно тебе?       — Да. Но…       — Ну что?       — Мне не может не понравиться, — вздыхает Феликс, вновь измученно прикрывая веки. — У меня уже сейчас стоит.       Хёнджина тянет обернуться и глянуть на чужую ширинку, но он не сводит глаз с изможденного лица перед собой. Он перестал понимать.       — Если ты уже определился, — снова вздох, — то что вообще мы тут обсуждаем?       — То, какое я ссыкло, — всхлипы Феликса заходят на новый круг, вместе с торопливым порывистым шёпотом. — Я не знаю, Хёнджин! Не знаю. Не могу принять себя, как ты! Не понимаю, как тебе всё это далось так просто. У меня вообще не так. Даже несмотря на то, что мне было очень хорошо с тобой тогда… Даже несмотря на то, что ты меня принимаешь, я себя совсем нет. Мне слишком страшно.       — Чего именно ты боишься?       — Того, что это что-то большее, чем просто потрахаться, чтобы разнообразить сексуальную жизнь. Того, что это окажется не яркое воспоминание весёлой молодости, а постоянная реальность. Что я влюблюсь навсегда! В тебя. И об этом никому больше не расскажешь. Друзьям, коллегам — это хрен с ними. Но как объяснить родителям, почему у меня не будет семьи и детей? Да и себе самому. Тебе. Мы же…       Феликса трясёт, и Хёнджин не может не. Не притянуть к себе. Не обвить руками плечи. Не попытаться унять тремор крепкими объятиями. Не поцеловать в висок, загоняя губами под кожу «тш-ш, мелкий, можешь не объяснять, я знаю, я с тобой, мы всё решим».       Следующий десяток минут они жмутся друг к другу так близко, словно навёрстывают дистанцию прошедших не вместе лет. На Хёнджине мокрая от чужих слёз футболка. На Феликсе тяжесть его тела и дыхания. Во рту горько. В горле туго от того, как много всего ещё хочется сказать.       — Знаешь, — раскаивается Феликс, не отстраняя лица от влажной груди, — я так надеялся, что ты станешь меня ненавидеть. Что общая злость выместит всё хорошее, и нам больше не придётся быть рядом, и тогда это всё пройдёт. Но стало только хуже. Ты никуда из меня не деваешься, как бы я ни пытался прогнать, забыть, забить…       — Знаю, — кивает Хёнджин, сжимая руки на чужой спине крепче. — У меня всё точно так же.       — Значит, ты тоже скучал? — кряхтит Феликс.       Хёнджин не комментирует, но отчего-то именно эти простые слова в клочья рвут его выдержку. Он судорожно вздыхает и закусывает губу, чтобы не дать волю слезам, но глаза всё равно становятся влажными, а сердце в груди противно ноет. Таким простым словом «скучал» просто не выразить всё то, что он испытывал.       Агония одиночества, боль непонимания, тоска от чувства вселенской несправедливости и вечная, беспрестанная тяга к одной единственной точке в пространстве и времени. В их первый и последний поцелуй.       Хёнджин не просто скучал. Он пару раз переродился за эти годы. И вот сейчас осознание прожитых зря страданий бьёт по внутренностям сильнее всего. Они такие идиоты, всё-таки. Такие одинаковые дураки.       — Как вообще ты понял, что тебя тянет к парням? — добивает Феликс бесхитростным вопросом.       Хёнджину не хочется врать. Не можется. Не теперь.       — Всё из-за тебя.       Феликс копошится в объятиях и изворачивается, чтобы поднять взгляд. Недоверчиво смотрит снизу вверх. Уточняет еле слышно:       — Чего?       — Того, — так же тихо отвечает Хёнджин, не отводя стеклянного взгляда. — И ни хера это не было просто. Мне был пиздец, Ёнбоки. Особенно когда ты от меня сбежал. К тому моменту ты уже давно мне. Нравился.       — Но ты… — Феликс моргает трижды за секунду, — не говорил.       — А что я должен был сказать? Что залипал на тебя со второго класса? Что в третьем уже дрочил на тебя? Что хотел целовать тебя вместо всех тех, кого удавалось? Какой из моментов нашей биографии был самым подходящим для признания в любви, м?!       Непонимания в глазах Феликса с океан. Он раскрывает рот, но больше ничего не говорит. А Хёнджин наконец ощущает, что его внутренняя чёрная дыра внезапно и вот так просто схлопнулась.       — Прости, — виновато шепчет Феликс.       — Пошли, — говорит Хёнджин, поднимаясь на ноги с замлевших колен и протягивая руку, словно ничего не произошло. — Провожу тебя до дома.       Несколько секунд Феликс гипнотизирует ладонь, затем медленно поднимает глаза и себя.       — Я номер снял, — шмыгает он, встав напротив. — В отеле.       Бесхитростный взгляд стреляет Хёнджину в диафрагму, а осколочные оседают в висках. Он не то чтобы надеется перестать охуевать, просто слишком много вводных для одного непримечательного дня. Причем таких вводных, что брови Хвана взлетают вверх сами, а руки складываются на груди.       — Серьёзно? Молчал неделю, но снял отель, выследил меня и притащился сюда, ни на секунду не сомневаясь, что я соглашусь переспать снова?       — Ну, — тушуется Феликс. — Нет, конечно, я сомневался. Но надеялся, что мы договоримся о чём-то. Ты же сам меня в прошлый раз своим парнем назвал…       — А ты меня сукой.       — … и сказал, что не сможешь с другими…       — Не смогу.       — Говорил, что я твой…       — А ты мой?       Хёнджину хотелось бы услышать быстрый честный ответ вслух, но Феликс смотрит в упор, и субтитры в его глазах нечитаемы.       — Я не заставляю, — наконец сообщает он, утирая от последних слезинок пятнистую щёку и игнорируя самое важное. — Мы с тобой можем просто побыть вместе. Просто поговорить обо всём. Не боясь, что нас кто-то прервёт.       — Ладно, — Хёнджин пожимает плечами и отворачивается к лавке. — Значит, поговорим.       Он не смотрит на Феликса больше, но ощущает липкость чужого взгляда на шее. На автопилоте скидывает с себя кеды, без стеснения и лишних мыслей снимает шорты и футболку. Натягивает джинсы, размышляя, как объяснить своё грядущее отсутствие предкам. Хёнджин наконец выуживает толстовку среди вороха вещей. Надеть, правда, не успевает.       К голой спине жмётся тёплая ткань. Мягкие ладони давят на живот и грудь. Прерывистое дыхание путается в волосах.       — Хёнджин, — шепчет Феликс еле слышно. — Посмотри на меня. Пожалуйста.       Не обернуться нельзя. Не посмотреть грешно. Хёнджин просто не способен на сопротивление. Оборачивается он, впрочем, еле двигаясь на слабых ногах. Феликс просто вышибает все силы очередным своим взглядом.       — Да, — ставит точку его еле слышный шёпот. Только Хёнджин совсем не понимает:       — Что да?       — Да, — выдыхает Феликс, прежде чем нырнуть в поцелуй. — Мне страшно, но я твой. Навсегда только твой.