Френдзона

— Ай, блядь! Крик заглох в шуме оживлённого парка. У огороженной его части толпились люди — обычные зеваки, фанаты, прохожие. Они окружили две высокие фигуры — рыжие башни — и даже их яркие кудри почти скрылись в серой массе народа. Черт дернул Тамару надеть сегодня шорты, и вот — коленка буквально размазалась по бетону, кожа содрана до сырого, до алого. Кровь быстро собирается в блестящую лужицу и лениво стекает вниз по голени. Она закусывает губу, чтобы не заорать ещё громче и чтобы не дать глазам предательски защипать. Это должен был быть простой олли — самый базовый трюк, шанс проеба — минимальный. Но, видимо, ретроградный Меркурий, чёрная кошка или просто вселенная решили, что сегодня день «унизим Тамару Риджуэлл». Она облажалась на ровном месте. Пиздец. Слава богу, люди заняты обожанием местных звёздочек — Харгривзов — и никому нет дела до того, что в стороне над бетоном склонилась Риджуэлл, будто молящаяся. Она опирается ладонями о землю, пытаясь подняться, но руки дрожат. И вот тогда перед её лицом появляются белые кеды. Чистые. Почти ослепительно. На них зелёные шнурки. Потом — длинные ноги в сетчатых колготках под шортами, потом — короткая юбка, совсем не для рамп, и шорты, и — лицо. Матильда. — Ты живая? — голос — звонкий, чуть обеспокоенный. Совсем не насмешливый. Тамара поднимает взгляд. Матильда Харгривз. С идеальными волосами — ровные, гладкие кудри собраны в пучок, пряди обрамляют личико, на макушке фиолетовый бант, уши украшены парой аккуратных серёжек. С кожей, будто она вообще не знает, что такое прыщи или падения. На ней легкая белая майка, из-за пота она просвечивает и показывает все прелести ажурного фиолетового лифчика. Пошлость. Еще и это странное выражение лица, которое бесит просто потому, что слишком доброе. И тупое. Большие круглые глазки, еще и голубые, как у щенка. — Нет, — бурчит Тамара. — Я решила полежать и подумать о жизни. Матильда хмурится. — У тебя кровь. — Спасибо, я в курсе. Матильда садится на корточки перед ней. Прямо на бетон. Шорты светлые, почти белые; Тамара думает, что они сейчас станут розовыми, коричневыми и ещё какими-то. Но Матильда не замечает — или замечает и отчего-то не считает это катастрофой. Это ещё больше бесит. Матильда странная. И безбожно глупая. Тамара вообще не понимает, как и почему они тусуются вместе. Матя — будто из другой лиги: популярная, милая, красивая, «правильная». Та, за кем половина школы готова бегать с языком наружу. Что её держит рядом с ними? С Элл. С их шумной, местами токсичной компанией? Они вместе с начальной школы. И за это время вариантов «апгрейднуться» у Матильды было миллион. Другие «селебы» школы готовы глотки друг другу перегрызть, лишь бы просто оказаться рядом с Харгривзами на фотке. А им — всё равно. Матильда остаётся. — Дай посмотреть. — Не надо. Матильда не отвечает — сосредоточено дует губы и хватает Тамару за щиколотку. Ухоженные пальчики с блестящим маникюром прикасаются к пыльной смуглой коже с алыми разводами, подсохшими каплями и усыпанной серой крошкой бетона. Контраст режет глаза. Матильда склоняется ближе, изучая колено с видом хирурга-практиканта. Тамара бы дёрнулась. Обязательно бы дёрнулась. Но не хочется. Матя, конечно, тупая блонда — ну ладно, рыжуха — но хуже точно не сделает. — Болит? — тихо спрашивает Матильда. — Нет, блин, приятно, — фыркает Тамара. Матильда поднимает голову и усмехается. Их взгляды сталкиваются, и по спине Тамары пробегают странные, неестественные мурашки. Брр. Солнце садится ниже. Блеск на губах Матильды отражает свет, кудри отливают золотом, глаза искрятся добрым смехом. О боже. Её уровень интеллекта считает сарказм Тамары смешным. Мда уж. Матильда лезет ладонью в карман своих шорт и вытаскивает розовый носовой платок. С кружевным краем и вышитой маленькой буквой «М» в углу. До коматоза слащаво и мило, фу. Она подносит платочек к ноге и промакивает кровь — стирает подтёки, подсохшие капли, серую пыль. Делает это аккуратно, почти невесомо. Ещё и дует, чтоб не так больно было. Ну вовсе как детская медсестра — халата и маски с мультяшными животными не хватает. Тамара внимательно наблюдает. Молча. Ей уже даже почти не больно. То ли от шокового состояния, то ли потому что воздух, которым Матильда дует на рану, действительно обладает какими-то нелепыми целебными свойствами. Утерев грязь и кровь на сухую, Матя вновь лезет рукой в карман — и достает смятые-перемятые бластеры пластырей. Она разрывает один зубами. Тамара глупо моргает. Раз. Два. — С мультяшками, серьезно? На пластыре — крошечные жёлтые утята в розовых панамках. Матильда улыбается и клеит его на колено, аккуратно разглаживая края. Ни тени обиды. — Они милые. И красивые, в отличии от обычных белых. Тамара склоняет голову к плечу. Ну, это вполне в духе Матильды. Когда они были у Харгривзов, их с братом комната была уставлена не только фотографиями и зеркалами, но и «коллекцией» мягких игрушек. Риджуэлл посчитала это жалким зрелищем и, не стесняясь, об этом высказалась. Но Матильда не обижалась совершенно, напротив, взяла Тамару за руку и отвела к дальней от всех полке. Сначала показалось, что там лежали все нелюбимые и уже не такие лицеприятные, красивые, новые игрушки — они были страшными и с одной, а то и двумя заплатами. У кого-то не было глаз. У кого-то части тела. Матя взяла самую страшную игрушку — медведя без глаз, их отствие скрывалось одной большой черной линеей, небрежно зашитой толстой шелковой нитью — и, усмехаясь, сказала: «Это Тамми. В честь тебя». Тамара, конечно, оскорбилась. Скорчила мордочку, будто эта игрушка нанесла ей непоправимый репутационный ущерб. Технически, так и было. Тори тогда валялась на полу, приговаривая кличку игрушки и истерично хохоча. Потом оказалось, что серый мягкий кот рядом — это Ринго, кошка Элл. Слева от неё — Элл, только её плюшевая версия в виде большого изумрудного единорога. А там и Тори — красно-чёрная двухметровая гадюка без одного глаза и с криво пришитым розовым языком из фетра. Тогда на пол свалилась уже Тамара. — Готово, — тихо говорит Матильда, возвращая Тамару в настоящее. Пластырь с утятами аккуратно прилегает к колену. Слишком мило для её образа. Чёрные джинсовые шорты. Топ в чёрно-белую клетку. Цепи, браслеты с шипами, кольца на каждом втором пальце. И посреди всего этого — розовые утята. Глупо и неуместно. — Позорище-е-е… — шепчет Тамара, склоняя голову вниз и скрываясь за своей длинной челкой. Она чувствует, как горят уши. Как будто этот пластырь видно за километр. Как будто весь парк сейчас обернётся и начнёт ржать. Матильда не смеётся. Она смотрит на колено. Потом — на Тамару. Потом снова на пластырь. И медленно наклоняется. Прежде чем Тамара успевает понять, что происходит — Матильда касается губами пластыря. Легко и невесомо — проверка, хорошо ли он держится. Тамара зависает. Мир на секунду выключается. Губы её дрожат, а глаза раскрылись в полном недоумении. — Чтобы скорее зажило, — отвечает на вопрос, написанный у Риджуэлл на лбу, Матильда. Она встает, опираясь о коленку, и подает руку Тамаре: — Встать сможешь… — Не сахарная, не растаю, — огрызается Тамара и поднимается сама. Резко. Слишком резко. Закусывает губу, чтобы не простонать — боль вспыхивает от колена вверх по бедру, в живот, в грудную клетку. — Ахахах, хорошо! — Матильда смеётся. Она улыбается так, будто внутри неё включили прожектор, будто она само воплощение солнца — ярко и болезненно для всех окружающих. Сердце Тамары на секунду сбивается. Потому что Матильда — несмотря на колючесть, на все «отвали», на шипы, цепи и демонстративную грубость — всё равно берёт её под руку. — Скамейка, — говорит она деловым тоном. И они идут. Точнее, Матильда идёт — Тамара позволяет себя вести. Пальцы Матильды тёплые. Ладонь узкая, карсивая, но крепкая. Ни тени сомнения, будто это самое естественное — держать её вот так. Тамара смотрит вперёд. Не на неё — ни за что. Но чувствует тепло сбоку и как глупо и предательски внутри становится мягко. Матильда безбожно глупая. Она клеит утят на разбитые колени. Целует пластырь. Верит, что от этого «быстрее заживёт». Матильда безбожно глупая. И добрая. И как хорошо, что они все еще друзья.