Tainted Bliss and Dark Desire

– Я не пойду, меня это заебало, и вообще, вышли рецензии, мне щас не до терапии, – простонал он куда-то в подлокотник просторного трёхместного дивана, одновременно отмахиваясь рукой. В лодыжку беспардонно впилась мускулистая, татуированная до самых кончиков пальцев рука и с силой дёрнула в сторону, отчего тело тут же наполовину сползло вниз и колени приземлились уже на пол. – Ещё как пойдёшь, заканчивай ныть и одевайся давай, – за первым наглым жестом последовал второй: теперь в голову прилетели джинсы, чуть не ударив пряжкой не вынутого со вчера ремня прямо по темечку. – Ай, блять! – вскрикнул Элио и потёр на самом деле не ушибленное место, но для пущей жалости грех было не сыграть в страдальца ещё больше. Наконец развернулся лицом к Адаму и нахмурился. – Да всё равно никакой пользы от этих разговоров нет! – снова вскинул руку, только теперь в возмущённо-разочарованном жесте. – Зачем я только сижу там целый час… – Есть польза, заткнись и собирайся, – железным тоном, будто у крэша позаимствованного, чёткой, ритмичной сбивкой скомандовал Адам. – Какая польза? – Штаны, блять, надевай, хорош трепаться, – если бы Элио не увернулся, по жопе сейчас прилетел бы весьма ощутимый пинок. – С доктором Морган будешь языком чесать. – Тогда выйди, я не буду переодеваться при тебе, – насупился, всё ещё сидя на полу возле дивана в своей свежеотремонтированной спальне, свёл брови и вцепился в джинсы, которые хотелось зашвырнуть куда подальше. Желательно, на ходу попав Адаму в морду. – Не выйду. Ты опять тут запрёшься, я опять буду скручивать замок, и мы опять опоздаем. К тому же, твою голую задницу я видел уже миллион раз, тут ты меня ничем не удивишь. Адам сложил руки на груди и встал в дверном проёме, всем видом показывая, что с места не сдвинется, пока Элио не сделает, как ему велено. И сколько бы зубы ни скрипели, сколько бы яростные взгляды ни летели другу в лицо, пришлось всё-таки встать, скинуть домашние треники с лицами смешных анимешных девочек (а хер с ним. Хотел? Пусть, блять, любуется, раз выходить отказался) и натянуть вместо них джинсы. – Доволен? – с издёвкой спросил, когда ремень просунулся в последнюю шлёвку. – Доволен буду, когда ты из кабинета выйдешь. А пока руки в ноги, и марш в тачку. До офиса терапевта доехали молча, Элио просто пялился в окно и тихо ненавидел Адама за его упорность в этом вопросе и за непреодолимое желание сидеть пёсиком под дверью, пока доктор Морган препарирует его разум будто лягушку в покрытой силиконом ванночке. – Добрый день, Элио. – Угу, – промычал вместо полноценного ответа и плюхнулся в своё пыточное кресло: ей в пору ток к нему подводить и влажную губку ему на макушку прикладывать, чтобы контакт шёл лучше. – Как твоё настроение сегодня? – Паршивое, – пробурчал, ныряя в капюшон и затягивая шнур в кулиске по периметру чуть сильнее. – Почему? – Потому что я должен ходить сюда, – высказал ей в лицо, но честностью это вряд ли можно было бы назвать, скорее выпадом злости и отчаяния. Доктор Морган отнеслась к этому всплеску стоически: ей всё – как с гуся вода, хоть кричи, хоть в истерике на полу бейся, даже бровью не поведёт. – А ты этого не хочешь? – А какой в этом всём смысл? Я четвёртый месяц являюсь к вам раз в неделю, чтобы вновь и вновь рассказывать, как мне были важны отношения с Иден, а в ответ столько же раз слышать: «Иден сваливала на тебя вину за всё, Элио, Иден не хотела брать на себя ответственность, Элио, Иден нарочно делала тебе больно, а ты пристрастился к этим страданиям, как к героину, Элио», – он гримасничал и кривлялся, пока тонким пищащим голоском выдавал свою тираду. – Хоть ничего из этого я и не говорила, но я рада, что ты многое вынес из наших бесед, – ответила доктор Морган спокойным тоном родителя, который просто взирает на то, как его четырёхлетка катается в проходе супермаркета и орёт дурным голосом, требуя себе шоколадку вместо брокколи. – Я вынес только то, что зря трачу время. В самом начале вы сказали, что я могу провести этот час иначе, чем остальные, а пока выходит, что лишь эти часы я и провожу одинаково – за прочисткой ран моего прошлого. – Почему ты выбрал именно такие слова? – тут же мёртвой хваткой вцепилась в него терапевт, и Элио сперва удивлённо на неё уставился, а потом быстро прикусил язык. Последние четыре месяца она с дотошностью зоолога-садиста надрезала всего его старые шрамы, чтобы обнаружить под ними незажившие пустулы, а затем отправляла домой – истекать гноем собственных сомнений, переосмыслений и переоценок. Они мучили его днями и ночами до головокружения и тошноты, переставляли зеркала в своей же памяти, отражая воспоминания с новых углов, где поведение Иден, все её поступки начинали выглядеть иначе, и от того конвульсии его сознания лишь кратно возрастали. От того и сейчас он вываливал на неё всю свою желчь, усиленную злобой на себя и весь мир вокруг. – Потому что мне становится больно после каждого нашего разговора! – наконец несдержанно выкрикнул он и ткнул себя пальцем в грудь, покончив с попытками успокоиться и сдержаться перед этим хладнокровным, отрешённым видом доктора Морган. – Мы только и говорим, что об Иден – её характере, её проблемах со мной, наркотиками, случайными мужиками, с которыми она спала. О моей любви к ней и боли, без которой, как я уяснил, эта любовь вообще невозможна. И да, от всего этого мне тоже, блять, больно! Едва нецензурное слово порывом громогласного ора покинуло его горло, ручка доктора Морган принялась скакать по листу бумаги. – Что вы там пишете опять? – Записываю, что спровоцировало вспышку ярости такой силы, что она наконец прорвала заученные правила Иден. Шквальным ветром подхваченным осиновым листком его кидало из стороны в сторону – от багряного кровожадного гнева к незыблемой каменной породе остолбенения. Сам не заметил, как выругался. Зато внутри от этого даже как-то полегчало. Словно, ха-ха, этот самый камень, хотя бы щебёнка мелкая, с души-то и рухнула. – Сегодня у меня есть два вопроса, которые я бы хотела с тобой обсудить, – как ни в чём ни бывало продолжила доктор Морган. – Первый – хронология, небольшой экскурс в историю ваших отношений, так скажем. Ты упоминал разные даты и события, и сегодня я предлагаю соотнести их друг с другом, чтобы… – Составить график вместо схемы? – язвительно усмехнулся Элио из своего кресла, в котором ненадолго обмяк после краткого взрыва. – Вроде того, – ничуть не смутившись отозвалась терапевт. – Итак, после университета ты познакомился с Адамом, и вы начали вместе работать над первой записью. Как шли в это время дела у Иден? – У Иден в это время дела шли куда лучше моих, – не прекращая ёрничать проговорил Элио. – У неё был контракт с небольшим инди-лейблом, они собирались выпустить первый EP. – Выпустили? – Нет. – Почему? Элио слегка откашлялся, пытаясь скрыть, насколько ему неприятно говорить на эту тему, потому что дальнейшее развитие событий опять могло привести его в ту степь, где возобновятся разглагольствования о боли и бла-бла-бла… – В какой-то момент Иден… начала… как бы это так сказать… – Здесь ты можешь использовать любую лексику, какую захочешь, тебя никто не осудит, – напомнила ему Фелиция, но Элио всё равно с дискомфортом поёжился, прежде чем последовать-таки её указанию и выписать разрешение самому себе. – Она начала… как выразился Адам, проёбываться, – хоть и с перекладыванием авторства, язык всё равно подчинялся с трудом требованию своего владельца выдать-таки на свет божий первое за все эти беседы в кабинете у терапевта, намеренное матерное слово. – Хотя у неё всегда были на то какие-то причины. – Можешь рассказать подробнее? Мог ли? Да. Хотел ли? Не очень. Но в итоге чувство обиды за Иден победило, и он принялся обозначать основные моменты. – Она пробовала играть с разными музыкантами, но выходило так себе. Сливала одних, находила новых и так по кругу. Доводила всех своим перфекционизмом, требовала больше времени. Потом захотела получить права на мастер-записи, хотя я говорил ей, что это невозможно… В итоге лейбл не выпустил EP и разорвал контракт. – Как Иден отреагировала на эту ситуацию? – опять методично отозвалась доктор Морган. – Очень болезненно. – Это ожидаемо. Как это отразилось на тебе? – не вопросы, а ритмичные выстрелы из пистолета какие-то. – Она снова от меня ушла, – ответил и отвернулся, сковал себя в замке рук, отбивая нервный темп ногой. – Ты снова оказался виноват в её неудаче? – Нет. Я сам в тот момент работал над записью, поэтому поддерживал её, как мог. Но… Он опять взял чрезмерно длинную паузу, пока подбирал слова, боясь сболтнуть лишнего. – Но? – всё же напомнила ему доктор Морган. – Но она сказала, что у меня тоже ничего не выйдет, раз уж не вышло у неё. – Что ты ощутил в тот момент? – началось… «что ты почувствовал, что ощутил». Как же достало это ковыряние в грязи собственных давно задвинутых на дальний план эпизодов из прошлого. – Я не помню, – сложил руки на груди и уставился на их сплетение. – Ты поверил ей? Поверил. Ещё как поверил. – Да, – мрачно отозвался он из тьмы своего угла, в который комком пыли забился теперь ещё плотнее. – Иден была куда талантливее меня. Если её свет не смог пробиться сквозь эту тьму… – То куда с ней тягаться тени, так? – закончила за него доктор Морган и получила едва заметное движение головы откуда-то из глубины кресла. – Но, насколько я знаю, вы с Адамом обошлись при выпуске EP вообще без лейбла, это так? – Так. – И ваша стратегия сработала, – не вопрос, утверждение. – Да. – Как развивались твои отношения с Иден после его выхода? – Я вернулся к ней, и она приняла меня обратно, – горько-сладкое воспоминание, хоть какая-то отрада. Но язык предательски высыпал дополнительную щепотку хинина сверху. – Хоть и не сразу. – Почему? – как будто автоответчик, а не человек перед ним, и как только ей удаётся воспроизводить абсолютно идентичные интонации и длину звуков в одном и том же слове? – Ей не понравилась строчка из песни. – Какая именно? – You don't really love, you just hate to be alone. Ожидал, что сейчас доктор Морган спросит, были ли эти слова об Иден, но терапевт только чиркнула ещё пару строк в блокноте, и перешла к другому вопросу. – Понятно. Тогда следующий эпизод. У тебя выходит первый полноценный альбом. Поправь меня, если я записала неверно: после этого Иден оказалась в Шеффилде. – Что вы хотите этим сказать? – раздражённо спросил вместо ответа. – Сказать – ничего. Показать – думаю, ты и сам догадываешься. – Что чем лучше шли дела у меня, тем хуже они шли у Иден? – пальцы впились в изгибы подлокотников до побелевших костяшек, под рёбрами что-то щёлкало и саднило, пока он всеми силами пытался увернуться от перспективы, которая вырисовывалась прямо у него перед носом. – Я бы немного уточнила твои слова: чем лучше шли дела у тебя, тем больше это злило Иден. Элио поджал губы, отказываясь как-то комментировать этот вывод. Доктор Морган была не первой, кто разглядела эту закономерность: Адам озвучивал её ещё несколько лет назад, но тогда Элио просто отмахнулся, не видя никакой связи и логики в его словах. Теперь же, когда терапевт превратила разрозненные воспоминания в суровую тригонометрическую функцию, подъёмы и спуски этой синусоиды упрямо стояли прямо перед глазами, сколько бы он ни смыкал веки. – Как ты думаешь, отчего возникала такая закономерность? – Я не знаю, – злость ещё мощнее вернулась в его интонации и ядом пропитала каждое слово. – Хорошо, тогда ещё один фрагмент из твоих описаний, – она быстро перевернула несколько страниц в блокноте и отыскала взглядом нужную строку. – Ты сказал, что Иден гораздо талантливее тебя, сама она тоже выбирала партнёров именно по такому критерию, и остановилась на тебе, потому что, ещё одна цитата: «Иден – свет, а я – тень». – Хотите сказать, я начал её затмевать, и от этого она злилась? – он прищурился, пристально глядя на неё, не выпуская бедную обивку кресла из своих пальцев-щупалец. – Я хочу сказать, что твоя самооценка и твоё мироощущение очень сильно завязаны на эмоциях и реакциях Иден, – ручка в блокноте прочертила прямую линию под зорким взглядом доктора Морган, а как только остановилась, глаза за стёклами очков сменили свой вектор, направившись прямо на него. С добивочкой вслед. – По сей день. Элио рассержено выдохнул и потёр переносицу, чувствуя, как другая рука невольно сжимается в кулак. – Это не совсем так. Точнее… чёрт, почему это так сложно выразить… – вот и челюсти теперь сомкнулись до боли в зубах. – Я в который раз пытаюсь вам объяснить, что Иден… она видела меня, – снова ткнул себя в грудь, только теперь палец не остановился в паре сантиметров от выцветшей материи толстовки, а чуть ли не с размаха врезался в тело. – Видела мой талант. Шлифовала его. И, конечно, я опирался на её мнение. – То есть, она не только учила тебя, как правильно говорить и вести себя, но и отсекала те грани, которые считала ненужными? – Вот только передёргивать не надо, – крылья носа возмущённо расширились, а меж бровей залегла глубокая морщина. – Она скорее… помогала мне раскрыться. Именно благодаря ей я придумал Вессела, нашёл способ спрятаться на виду у всех. – Это была её идея? – Ну, не совсем, – тут же сник обратно, и всё негодование с лица стёрлось, – но она её поддержала. – Как ты думаешь, почему? А вот с этим осточертевшим «почему» у него, наконец, не было проблем. Потому что ответ на него принадлежал только ему, лежал в плоскости только его собственных комплексов и принципов. Так что и ответить на него было куда легче, даже несмотря на очевидно проблемную область, из которой он произрастал. – Потому что я боялся показать себя людям. – Но ты ведь выступал перед аудиторией и раньше, – эта женщина вообще каким-то спектром эмоций обладает? Что ни фраза, то с одним и тем же ровным тоном, даже та, что несёт в себе возражение. – Да, но тогда всё было по-другому. Музыка была другой. – Анонимность тоже была её идеей? – Нет, к чему эти вопросы? – Элио устал терпеть этот допрос и решился перехватить инициативу, чтобы закончить побыстрее пытку, учинённую ему сегодня доктором Морган. – Я пытаюсь понять, что такого делала с твоим талантом Иден, чтобы, как ты говоришь, отшлифовать его. Мысль и речь, что ещё минуту назад летели так свободно, вдруг словно споткнулись сами об себя. Он заново перечислил себе всё только что сказанное – и про Вессела, и про анонимность, и про работу над текстами. И руки стали увязать в вязком поролоне подлокотников, уходя в наполнитель как в болотистую жижу, когда сомнения, уже в который раз за прошедшие три месяца, стали утягивать в непривычную сторону. – Она… с ней… Рядом с ней я лучше писал… – мысль сделалась такой же вялой и бесформенной, как и весь разум, погрязший в топкой неуверенности, пока среди неё не обозначилась единственная лужайка, зелёная и ровная. Очередное воспоминание, казавшееся верным. – Она говорила, что моему таланту нужны испытания, что я должен проходить через них, чтобы создавать что-то, что тронет сердца других людей. Что истинной любви и творчеству всегда нужны жертвы. – Твоя жертвенность в отношениях хорошо видна. Хорошо, тогда давай перейдём ко второму намеченному мной вопросу. Доктор Морган не стала добавлять, что об этом её попросил Адам, встревоженный выходом нового альбома и тем, как это отражается на Элио. Заметных подвижек в его состоянии за прошедшие месяцы пока не наблюдалось, хотя терапевт говорила, что прогресс есть. – И что же это за вопрос? – спросил Элио, уже привычно рассматривая, как за арочным окном весна всё ярче расцветает на улицах города. Фелиция снова пролистала страницы в блокноте, зажав некоторые между пальцев. – Давай поговорим о твоей музыке. Это моментально привлекло его внимание. Единственная вещь в мире, которая занимала его мысли столь же рьяно, как Иден. – Ты говоришь, что «рядом с Иден ты лучше писал», а перед поездкой в Шеффилд ты «слишком много говорил про вышедший альбом». – Что вы хотите, чтобы я на это ответил? – мрачно отозвался из своего угла Элио, держа большой палец у края губ, не покусывая, но и не убирая. – Я не даю точных указаний, терапия так не работает. – Да я уже понял, как она работает, – с опять возросшим раздражением отозвался Элио. Вышедшие рецензии и так давили на него всем своим весом, отчего он срывался всё чаще на людей вокруг себя и даже обстановку в собственном доме. Прошлым утром он накричал на новый смеситель в ванной, к которому не успел привыкнуть после ремонта. И ещё одно напоминание обо всём этом приводило в бешенство с новой силой. – Вы задаёте вопросы, я отвечаю, а потом ещё неделю грызу себя сомнениями. – Сомнениями или размышлениями? – Опять будем графики и схемы рисовать? – не удержался и спаясничал он. – Это не обязательно, – опять из перемены облика только лёгкий наклон головы. – Характер твоих нынешних чувств вполне очевиден, так что я спрошу, что такого сейчас происходит в твоей жизни, что заставляет тебя злиться? Элио опять отвернулся и спрятался в ткани своей толстовки. «Вполне очевиден». А вот ему что-то не очень. Злость это или ещё что – тут даже со схемой не разобрать. Потому что тут всё и сразу. Злость на всё. На всех. – Альбом, – коротко отрезал он. – Вышли рецензии. – Позитивные? – Да. – То есть, пророчество Иден не сбылось. – Не сбылось. – Но ты всё равно не рад. – Рад. – Тогда почему ты злишься? – Потому что… – сложно ответить правильно, когда сам плохо понимаешь, отчего внутри столько злости. В воздухе снова повисла звенящая тишина, пока он пытался разобраться в себе самом. – Потому что его хвалят, вот почему! Потому что теперь все начнут строить теории… искать скрытые смыслы. Потому что будут ждать теперь, что же мы сделаем дальше… – То есть, твоя злость маскирует страх. Словно скальпелем надрезала склизкую зеленоватую кожу, вскрыла вспучившееся брюшко и нашла под ним несоразмерно огромную опухоль. И вроде больно должно стать, а вместо этого как будто – раз – и отпустило. Злость вся вместе с кровью вытекла наружу и оставила его один на один с истинным содержанием – страхом. Ещё секунду назад напряжённые плечи теперь обессилили и рухнули вниз, руки отпустили подлокотники и упали на колени, а тело немного сползло по ключей обивке, когда позвоночник устало сгорбился. – Я уже никогда не создам ничего столь же мощного… – обречённо прошептал Элио, глядя в пол, но не видя в нём ничего – ни «ёлочки» паркета под мягким ковром, ни рисунка на ворсе, ни подшитых краёв. – Почему ты так думаешь? – ручка терапевта прытко бегала по блокноту, спешно добавляя новые строки к предыдущим записям. – Потому что Иден ушла, а без неё я – ноль, ничего, пуст. – Ты считаешь, что только ваши отношения питали твоё творчество? – этот вывод доктор Морган сделала довольно давно, но вывести его в свет смогла только теперь. – Моя любовь к ней… – бесцветно ответил он, теряя всякие силы придать словам хоть на грамм больше веса. – Любовь, тесно сопряжённая с болью, – листы бумаги быстро зашелестели в её руках, пока она искала страницу с нужной цитатой. На мгновения её слова показались даже поэтичными. Какой-то светлой грустью овеянными. Но потом весь призрачный блеск с них сдуло и осталась только зияющая бездна, так и манящая сделать шаг и провалиться в неё, упасть безжизненной грудой костей, мяса и кожи на дно. – Без Иден нет любви, нет боли, нет Вессела на сцене, нет ничего, – словно приговор сам себе вынес. Жестокий, неотвратимый, смертельный. – И всё-таки кое-что есть даже без Иден, – спокойно произнесла доктор Морган и впервые Элио почувствовал, что в её взгляде появилось нечто, кроме выверенной безучастности, нечто осязаемое. – Ты сам, Элио. И твоя музыка. Такая банальность, почти пошлая, как сказала бы Иден и закатила глаза, но Элио вдруг почувствовал странное тепло от этих глупых, очевидных слов. Их мог сказать кто угодно, они лежали на поверхности, бесхозные, заброшенные, всеми покинутые. В первую очередь им самим. Но произнести их выпало на долю именно доктора Морган – последнего в этом мире существа из ряда тех, кто был хоть каплю небезразличен к его жизни. И от этого внезапного участия совершенно чужого ему, по сути, человека на душе вдруг стало так грустно, так тоскливо. Злость давно сбежала, спугнутая лезвием правды, а теперь от тончайшего лучика оттаял и страх. Он сам и его музыка. Они всегда были вместе. Ещё до колледжа, до Иден, до группы и всего-всего прочего. Боль провоцировала его писать, служила катализатором. Но и вытягивала все соки, обескровливала день за днём. А он только и делал, что защищал её. Свыкся с ней, сросся, сроднился. Он закрыл лицо руками, уронил голову и долго сидел так, утопая в этом странном, неподдающемся никакому описанию чувстве. Графики и схемы были бессильны, как и вопросы «что ты сейчас чувствуешь». У этого коктейля были слишком много ингредиентов, у этой вспоротой лягушки – слишком много опухолей. Доктор Морган дала ему столько времени на осознание, сколько требовалось. Пять минут, десять, пятнадцать. Элио так и продолжал сидеть, спрятав не взгляд от мира, а весь мир – от своего взгляда, чувствуя, как внутри что-то колотится, но не сердце, нет: что-то другое, тоже давно покинутое и едва ли не похороненное. Когда резкие грани этого неизвестного ему прежде состояния хотя бы немного сгладились, перестали ледяными иголками впиваться в саму его сущность, он наконец смог вновь взглянуть на терапевта, почти смущаясь и стыдясь своей реакции, но Фелиция никак не стала её комментировать, за что он был ей очень благодарен. – Готов продолжить? – наконец спросила она, негромко, не холодно, впервые даже как будто мягко, взглянула иначе – впервые участливо. И Элио кивнул, всеми силами борясь с внутренним штормом и водой, которую он норовил поднести к его глазам.