Покровитель.

В каминном зале замка Эшфорд стоял холод, который не могли разогнать даже охапки сосновых поленьев. Этот холод не был делом рук зимы; он исходил от человека, сидевшего в высоком кресле у огня. Бейлор Таргариен, Десница Короля и наследник Семи Королевств, смотрел на пламя, но его новые золотисто-янтарные глаза не отражали блеска углей. Они казались застывшими каплями смолы, в которых навеки застряла смерть. Его кожа, когда-то смуглая и теплая от дорнийского солнца, теперь имела оттенок несвежего творога или мокрого мела. За тяжелыми дубовыми дверями покоев слышался приглушенный спор. Мейкар, его брат, чей голос теперь всегда звучал как скрежет камней в жерновах, требовал впустить мейстеров. — Он мой брат! — ревел Мейкар, и в его крике ярость боролась с суеверным ужасом. — Я должен знать, что за тварь сидит в его кресле! Мейстер Виллем говорит, что плоть, лишенная крови, не может жить. Если он не ест и не дышит, то кто правит государством от имени отца? Мейстеры действительно были в ужасе. Старый Виллем, чья цепь звенела от дрожи в руках, пытался осмотреть Бейлора утром. Он коснулся его руки и отпрянул, словно обжегся льдом Стены. Наследник престола не желал ни вина, ни хлеба; запах жареного мяса, который раньше пробуждал в нем воина, теперь вызывал лишь глухое отвращение, напоминавшее о вони походных кухонь и паленой свинины. В углах замка лорды уже начали точить языки. «Мертвец на Железном троне», шептались Тиреллы. «Чудовище в короне», вторили им Ланнистеры. Конфликт назревал, как нарыв: либо Бейлор предстанет перед судом или самим королем Дейроном, чтобы доказать свою «человечность», либо Вестерос захлебнется в новой гражданской войне прежде, чем пепел Эшфорда остынет. Лиссандрия двигалась по комнате бесшумно, точно дым от костра Асшая. Её алые шелка шелестели, как сухая чешуя змеи, по каменному полу. Она была его якорем, его единственным источником тепла в мире, который внезапно стал серым и далеким. Каждый раз, когда она отходила дальше чем на несколько шагов, Бейлор чувствовал, как пустота внутри него начинает расширяться, грозя поглотить остатки разума. Она медленно запаливала свечи. Рубин на её шее пульсировал, и в этом ритме Бейлор слышал единственное биение сердца, которое теперь имело значение. — Чего от меня хочет твой бог? — голос Бейлора прозвучал хрипло, словно он долго кричал в пустоту, хотя он молчал часами. Жрица замерла, удерживая лучину у фитиля. Пламя свечи выхватило её профиль — бледную кожу, злой шрам на брови и волосы цвета запекшейся крови. Она медленно повернула голову к нему. Жар, исходящий от неё, ударил Бейлору в лицо, заставляя его замерзшую плоть болезненно ныть. — Тебя на троне, — ответила она просто. В её голосе не было почтения к титулам, только пугающая прямота пророка. Бейлор издал короткий звук, похожий на сухой кашель. — На троне? Посмотри на меня, женщина. Мои гвардейцы крестятся, когда я прохожу мимо. Мой брат считает меня демоном, которого он сам же и породил своим ударом. Я не могу поднести кубок к губам, чтобы рука не дрожала от холода. Государство не примет короля, который пахнет склепом и благовониями Безмолвных сестер. Лиссандрия подошла ближе, сокращая расстояние до того предела, где её дыхание коснулось его губ. — Твоему государству не нужен человек, Бейлор. Людей легко сломать, их легко купить или запугать. Вестеросу нужен символ. Огонь, который не гаснет. Меч, который не тупится. Твой бог — не Семеро, запертые в своих расписных септах. Твой бог — Свет, и ты его избранный сосуд. — Я — рыцарь, — упрямо прошептал он, вцепляясь в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Я помню честь. Я помню закон. — Честь — это роскошь для живых, — отрезала Лиссандрия. Она коснулась его ладони, и Бейлор снова почувствовал этот электрический разряд, пугающий и сладкий. — Ты умер за свою честь на лугу, среди навоза и грязи. Теперь ты принадлежишь не себе и не своим законам. Ты — маяк. Она знала, что им нужно время. Каждый час, проведенный в этих покоях, она по крупицам восстанавливала его изломанную суть, вплетая магию Асшая в мертвые волокна мышц. Его исцеление было алхимией боли, медленным процессом, где каждое её касание было как удар кузнечного молота. — Мейкар не отступит, — Бейлор закрыл глаза, пытаясь вспомнить тепло солнца в Дорне. — Он вызовет меня на суд. И если я упаду перед королем, если я не смогу доказать, что во мне еще течет жизнь... тебя сожгут за чернокнижие, а меня забросают камнями как нечисть. — Ты не упадешь, — Лиссандрия улыбнулась своей древней, тонкой улыбкой. — Пока я рядом, пламя в твоих жилах будет гореть. Ты выйдешь к ним в черном шелке и вороненой стали. Ты будешь смотреть на них глазами, которые видели ту сторону, и они склонятся. Не из любви, так из страха. Ибо страх — это тоже форма молитвы. Она снова повернулась к свечам, оставляя его в раздумьях. Тень её легла на разложенные на столе карты Вестероса, накрывая земли от Дорна до Стены, точно кровавое пятно. Бейлор смотрел на свою руку, закованную в сталь, и понимал: его путь не окончен, но это будет путь по пеплу, который он сам же и оставит за собой. Снаружи снова протрубил рог, созывая лордов на совет. Рассвет в Эшфорде снова просачивался сквозь туман, липкий и холодный, но внутри этих покоев закипал иной, темный пожар.     В покоях лорда Эшфорда сгустились тени, которые не мог разогнать даже яростный огонь в камине. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным горьким ароматом сожженных трав и соленым запахом моря, который Лиссандрия принесла с собой из-за Узкого моря. Бейлор лежал на постели, бледный, как обточенная волнами кость. Его доспех, еще хранивший вмятины от удара Мейкара, был брошен в углу, точно груда бесполезного лома. Без вороненой стали он казался меньше, уязвимее — человек, застигнутый смертью врасплох и возвращенный назад против своей воли. Холод, поселившийся в его костях, не отступал; он пульсировал в висках, нашептывая о тишине могильного кургана. Лиссандрия опустилась на край постели. Её алые шелка зашуршали по простыням, как змея в сухой траве. Она протянула руку и коснулась его лба. Её ладонь была не просто теплой — она была обжигающей, точно кузнечный горн. Бейлор вздрогнул, почувствовав, как этот жар прошивает его насквозь, заставляя застывшую кровь в жилах зашевелиться. Ему стало легче, но это облегчение было сродни тому, что чувствует замерзающий, когда его внезапно подносят к огню: боль возвращалась вместе с жизнью. — Твой брат беснуется за дверью, — её голос был тихим, вкрадчивым, полным той самой силы, что заставляла пламя свечей клониться в её сторону. — Он слышит тишину твоего сердца и боится её больше, чем вражеских мечей. Лорды шепчутся в тенях, перебирая твои грехи и считая твои вдохи. Они видят в тебе чудовище, Бейлор. Предвестника долгой ночи. Бейлор открыл свои новые, золотисто-янтарные глаза. В них больше не было мудрости Десницы, лишь бесконечная усталость человека, чей маяк погас в тумане Лисских проливов. — Я и есть чудовище, — прохрипел он, и звук его голоса напомнил скрежет металла о щит, обтянутый кожей. — Мой брат не ошибается. Я чувствую вкус пепла на языке и холод, который не в силах разогнать ни одно солнце. Что я скажу отцу? Что я скажу Семерым, когда предстану перед ними во второй раз? Лиссандрия наклонилась ближе. Рубин на её шее пульсировал в такт её словам, отбрасывая на бледное лицо Бейлора багровые блики, похожие на свежие порезы. — Я буду рядом, — прошептала она, и её дыхание, пахнущее дымом и корицей, коснулось его щеки. — Я уйму толпу, которая жаждет крови. Я уйму твоего брата, чья ярость — лишь щит для его страха. Я стану твоим голосом, когда слова застрянут у тебя в горле, и твоей силой, когда ноги откажутся служить. Просто доверяй мне, Бейлор Таргариен. Огонь не выбирает легких путей, он просто сжигает всё, что стоит на пути рассвета. Бейлор смотрел на неё, и в этом взгляде было всё его окончательное поражение и его новое, пугающее начало. Он понимал, что его судьба больше не принадлежит ни законам Вестероса, ни чести рыцаря. Она принадлежала этой женщине и её огненному богу. — Мне нужен покровитель, — выдохнул он, и это слово повисло в воздухе, тяжелое, как удар меча. — Мейстеры боятся меня, гвардейцы крестятся, завидев мою тень. Я один в этом холоде. Лиссандрия улыбнулась своей древней, тонкой улыбкой, в которой не было жалости, только предначертание. — Ты мой покровитель, — ответила она, не отнимая горячей руки от его лица. — Ты обещан мне моим богом. Он видит в тебе пламя, которое должно освещать этот мир, а не гаснуть в грязи Эшфорда. Мы сотканы из одной нити, принц. Ты — меч, а я — рука, которая его держит. И пока мы вместе, ни люди, ни их маленькие боги не смогут нас сломить. Бейлор медленно закрыл глаза, принимая её защиту так же, как тонущий цепляется за раскаленный прут. Он больше не чувствовал себя наследником престола; он был просто искрой, которую Лиссандрия берегла в своих ладонях, не давая тьме поглотить её окончательно. За дверью снова послышались тяжелые шаги Мейкара, но Бейлору было всё равно. Маяк, о котором она говорила, снова разгорался внутри него, обжигающий и беспощадный.     В каминном зале замка Эшфорд время тянулось, как густая черная смола. Бейлор Таргариен сидел в кресле, и каждый удар его нового, чересчур горячего сердца отдавался в висках раскаленным молотом. Лиссандрия была рядом. Она не произносила молитв, не пела гимнов. Она просто была — живой костер в мире, который для Бейлора внезапно стал серым и ледяным. Ее пальцы, пахнущие корицей и гарью, скользили по его затылку, там, где под кожей теперь вместо раздробленной кости ощущалось нечто твердое и чуждое, выкованное в пламени Асшая. — Дыши, — шептала она, и с каждым ее выдохом туман перед глазами принца редел. Холод, сковавший его члены, начал отступать. Это не было исцелением в понимании мейстеров — те приносили мази и пиявки, пахнущие болотом. Лиссандрия принесла жар. Бейлор почувствовал, как к пальцам возвращается чувствительность, как вороненая сталь доспеха перестает казаться неподъемным грузом, превращаясь в привычную вторую кожу. Он встал. Сначала неуверенно, опираясь на подлокотник, но затем выпрямился, и в его осанке снова проступила сталь Десницы Короля. — Пора, — сказал он. Голос его больше не был хрипом мертвеца; в нем зазвучала медь. — Если я буду прятаться здесь, они сожгут замок, чтобы выкурить демона. Лиссандрия набросила на плечи алый плащ, расшитый золотыми искрами. — Иди, мой принц. Пусть они увидят не рану, а шрам. Шрам — это доказательство того, что смерть проиграла. Когда двери покоев распахнулись, стражники у входа отпрянули, словно из склепа вырвалось пламя. Бейлор шел твердо, его сапоги мерно чеканили шаг по каменным плитам. Лиссандрия следовала за ним в полушаге, ее присутствие ощущалось как тепловая волна, разгонявшая суеверный ужас слуг. На главной лестнице их ждал Мейкар. Младший брат Бейлора выглядел так, словно сам побывал в преисподней. Его глаза покраснели от вина и бессонницы, на щеках виднелась густая щетина, а кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Он собирался к выходу на трибуны, затягивая ремни на тяжелом панцире, и каждое движение давалось ему с трудом. Увидев брата — живого, идущего без посторонней помощи, — Мейкар замер. Булава, которую он держал, с глухим звоном коснулась пола. — Ты... — выдохнул Мейкар. В его голосе смешались радость, которую он не смел признать, и страх, который он не мог скрыть. — Мейстеры клялись, что ты не доживешь до заката. Они говорили, что твой разум вытек вместе с кровью. — Мейстеры читают книги, брат, — Бейлор остановился напротив него, и его янтарные глаза сверкнули в полумраке коридора. — Но в мире есть силы древнее их свитков. Мейкар перевел взгляд на красную женщину. Его лицо исказилось в гримасе отвращения. — Это ее рук дело? Чернокнижие, Бейлор? Отец не примет такого спасения. Государство не примет короля, в чьих жилах течет колдовской огонь вместо крови. — Государство примет мир, Мейкар, — отрезал Бейлор. — А мир принесу я. Надень шлем. Турнир должен продолжаться. Мы не можем позволить лордам думать, что один удар булавой может обрушить династию. Они вышли на трибуны вдвоем, под звуки труб, которые в этот миг показались Бейлору вестниками Судного дня. Эшфордский луг внизу кишел людьми. Стяги Ланнистеров, Тиреллов и Баратеонов хлопали на ветру, точно крылья гигантских птиц, жаждущих падали. Когда фигура Бейлора Сломи Копье показалась на помосте, над толпой пронесся гул — сначала тихий, как шелест травы, а затем переросший в громовой крик тысячи глоток. Это был не восторг. Это было потрясение. Бейлор сел в свое кресло, обитое бархатом. Прямо перед ним, на ристалище, двое рыцарей сошлись в сшибке. Грохот ломающихся копий, ржание коней, запах пота и взбитой копытами земли — всё это казалось Бейлору странным спектаклем, в котором он больше не принимал участия. Он смотрел вниз, на песок, который еще вчера должен был стать его могилой. Лиссандрия стояла за его правым плечом, неподвижная, как изваяние. Ее рука едва заметно касалась спинки его кресла, и Бейлор чувствовал, как через это касание в него переливается ее спокойная, беспощадная уверенность. Мейкар сидел по другую сторону, угрюмый и молчаливый. Он не смотрел на поле. Он смотрел на профиль брата, выискивая в нем следы гнили или безумия. Но Бейлор был неподвижен. Он наблюдал за турниром так, как бог наблюдает за копошением муравьев — с высоты своего нового, горького знания. «Они боятся меня», — подумал Бейлор, чувствуя, как под камзолом пульсирует рубиновым светом незримый след от удара. — «И они правы. Человек, который вернулся оттуда, больше не может быть просто братом, мужем или принцем. Он становится судьей». Турнир продолжался, но для Бейлора Таргариена это было лишь начало другой, куда более страшной игры, где ставкой был не золотой венок, а сама душа Семи Королевств. И за его спиной всегда стояла тень, пахнущая костром и предвещающая пожар, который скоро охватит весь мир. В покоях лорда Эшфорда пахло не только воском и застоявшимся вином, но и чем-то острым, чужеродным — запахом серы и выжженной земли, который всегда следовал за красной женщиной. ​Мейкар Таргариен стоял посреди комнаты, тяжело дыша. На нем не было доспехов, лишь пропотевший камзол, но он по-прежнему казался человеком, отлитым из железа. Его кулаки, которыми он еще вчера крушил черепа в Суде Семерых, судорожно сжимались и разжимались. Он смотрел на брата — своего старшего, любимого брата, которого он убил и который теперь сидел перед ним, бледный и невозмутимый. ​— Вышли её вон, Бейлор, — голос Мейкара был низким, клокочущим от подавленной ярости. — Я пришел говорить с братом, а не с этой асшайской ведьмой. Мои люди шепчутся, что ты пригрел у себя змею, которая пьет твою жизнь через поцелуи. ​Бейлор, сидевший в глубоком кресле, даже не шелохнулся. Свет ламп ложился на его лицо резкими тенями, подчеркивая новую, пугающую неподвижность его черт. — Лиссандрия останется, — ответил он, и звук его голоса заставил Мейкара вздрогнуть. Это был голос Бейлора, но в нем слышался гул пустого колодца. — Она видела мою смерть ближе, чем ты, брат. И она видела то, что за ней последовало. У нас нет тайн друг от друга. ​— У вас?! — Мейкар сделал шаг вперед, его лицо побагровело. — Ты говоришь так, будто ты — это уже не ты! Посмотри на себя! Твои глаза... в них золото, Бейлор, но это золото не Таргариенов, это блеск монет, которыми расплачиваются с Хароном! Что она вложила в твою грудь вместо сердца? Какого демона из своих адских земель она призвала, чтобы оживить твое мясо? ​Лиссандрия, стоявшая у камина, обернулась. Её алые одежды колыхнулись, словно пламя на сквозняке. Она смотрела на Мейкара с тем безмятежным спокойствием, которое бесит сильнее любого оскорбления. — Это всё еще Ваш брат, принц, — произнесла она, и в её голосе зазвучала сталь. — Всё тот же. Его разум, его память, его долг перед короной — всё при нем. Но он восстанавливается. Смерть — это глубокая рана, она не затягивается за один час. Он будет вновь живым, и вновь смертным. Но сейчас он — чудо, которое Вы пытаетесь растоптать своим страхом. ​— Чудо? — Мейкар сорвал с пояса тяжелую цепь с подвеской в виде Семиконечной Звезды. Серебро тускло блеснуло. — Чудеса приходят от Богов, а не из костров колдунов. Если ты — это Бейлор, если в тебе живет истинная душа сына Дейрона, докажи это. Присягни Семерым. Коснись Звезды и скажи, что ты верен Отцу и Матери. ​Мейкар протянул руку со священным символом. Его пальцы дрожали. Он жаждал, чтобы брат коснулся серебра, он молил всех богов, чтобы Бейлор остался прежним. Чтобы его собственный грех — грех братоубийства — окончательно растворился в этом жесте. ​Бейлор медленно поднял руку. Кожа на его запястье была белой, как лепестки зимней розы. Лиссандрия не сделала ни шагу, чтобы остановить его; она лишь сузила свои лисьи глаза, наблюдая. ​Пальцы принца сомкнулись на острых лучах Звезды. Мейкар задержал дыхание, ожидая, что плоть Бейлора зашипит, что он вскрикнет от боли, как нечистый дух из старых сказок Старой Нэн. ​Но ничего не произошло. Бейлор держал символ веры своего народа, и его лицо оставалось каменной маской. Он чувствовал холод металла, чувствовал острые углы серебра, впивающиеся в ладонь, но внутри него не шевельнулось ничего. Ни благоговения, ни вины, ни тепла. Семь богов Вестероса были для него теперь не более чем именами на бумаге. Там, в пустоте, где он побывал, не было ни Кузнеца, ни Воина. Была только тьма и голос Лиссандрии, вытянувший его за шиворот к свету. ​— Видишь? — тихо сказал Бейлор, разжимая пальцы. На ладони остался красный след, но не от священного огня, а от простого давления. — Я верен долгу, Мейкар. Но мои боги теперь говорят со мной иначе. ​— Ты лжешь! — взревел Мейкар, и его рука непроизвольно метнулась к кинжалу на поясе. — Ты — оболочка! Ты — тень! Я сам размозжил тебе голову, я видел твои мозги на своих руках! Ты не можешь стоять здесь! ​— Хотите видеть правду, принц? — голос Лиссандрии ударил как хлыст. — Вы так боитесь за свою душу, что готовы обречь на гибель всё королевство. Смотрите. Смотрите в пламя, раз Ваши глаза ослепли от ярости. ​Она взмахнула рукой, и огонь в камине взметнулся до самого дымохода. Мейкар хотел было отвернуться, выругаться, но его взгляд приковало к танцующим углям. Пламя перестало быть просто дровами и искрой. ​В красном мареве он увидел Железный Трон. Но на нем не было Бейлора. Трон стоял в руинах, занесенный снегом. Он видел черных воронов, клюющих глаза его детей. Видел Мейкара-младшего, Эйриона, безумно хохочущего в огне. Видел тень дракона, но дракон был мертв и холоден, и на нем восседал всадник, чьи глаза светились синим льдом. Он видел реки крови, выходящие из берегов, и тысячи мертвецов, идущих на юг. И в центре всего этого — труп Бейлора, гниющий в земле Эшфорда, в то время как Семь Королевств разваливаются на куски, лишенные его мудрости и его меча. ​Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Огонь опал, оставив после себя лишь мерное потрескивание углей. ​Мейкар пошатнулся, его лицо стало серым, как пепел. Он тяжело опустился на одно колено, тяжело опираясь на стол. Пот градом катился по его лбу. — Что это было... — прошептал он. ​— То, что будет, если маяк погаснет, — ответила Лиссандрия, подходя к Бейлору и кладя руку ему на плечо. — Бейлор — не просто Ваш брат. Он — плотина, удерживающая хаос. Вы можете ненавидеть меня, можете ненавидеть то, как он вернулся, но без него Ваш род — лишь горстка пепла на ветру истории. ​Бейлор посмотрел на коленопреклоненного брата. В его взгляде промелькнула искра былой привязанности, но она тут же утонула в золотистом блеске его новых глаз. — Встань, Мейкар, — сказал он. — Утри пот. Завтра нам нужно доказать лордам, что Десница Короля всё еще держит перо и меч. Иди к своим сыновьям. И больше не обнажай сталь в этой комнате. ​Мейкар поднялся. Он выглядел сломленным, постаревшим на десять лет за одну ночь. Он посмотрел на Бейлора, затем на красную женщину, и в его взгляде больше не было ярости — только глубокое, безысходное отчаяние человека, который понял, что мир изменился навсегда, и старые боги больше не могут его защитить. ​Он вышел молча, пятясь к дверям, точно уходя от опасного зверя. ​Когда дверь захлопнулась, Бейлор потянулся к руке Лиссандрии. Его пальцы всё еще были холодными, но рубин на её шее сиял так ярко, что тени в комнате начали отступать. — Ты показала ему правду? — спросил он. — Я показала ему один из путей, — ответила она, касаясь губами его лба. — Теперь он твой. Весь его страх и вся его верность. Спи, мой принц. Трон ждет своего дракона.