Покровитель.

Холод был единственным, что осталось верным Бейлору Таргариену. Он не был похож на бодрящую прохладу дорнийской ночи или ледяное дыхание Стены, о котором рассказывали старые дозорные. Этот холод гнездился внутри, в самой сердцевине его существа, там, где некогда билось живое сердце. Он ощущался как застывшая ртуть в жилах, как невидимый саван, отделяющий его от мира живых. В покоях цитадели Эшфорда царил полумрак, разрываемый лишь багровыми отсветами камина. Бейлор стоял совершенно неподвижно, пока Лиссандрия совершала обряд его облачения. Обычный шелк и тонкая шерсть камзолов теперь казались ему жалкой защитой, бумажной шелухой, не способной удержать остатки тепла. Ему была нужна сталь. Только тяжесть металла давала ощущение границ собственного тела. Жрица двигалась вокруг него с грацией хищной птицы. Ее руки, всегда обжигающе горячие, касались его кожи, оставляя мимолетные следы тепла, которые тут же гасли. Она помогала ему надеть поддоспешник из толстой вощеной кожи, пахнущий дегтем и старым жиром. Бейлор поймал себя на мысли, что его чувства изменились. Доносящиеся из кухонь замка ароматы жареных каплунов с чесноком и свежевыпеченного хлеба, которые раньше заставили бы его желудок сжаться от голода, теперь были для него не более чем серым шумом. Зато запах Лиссандрии — едкий озон перед грозой, сухой дым асшайских костров и тонкая нота корицы — стал для него единственной путеводной нитью. — Выпей это, — прошептала она, протягивая ему кубок из чеканного серебра. Жидкость внутри была густой и темной, точно венозная кровь. Стоило Бейлору сделать глоток, как по его телу пробежала судорога. Это было не вино, а жидкое пламя. Он почувствовал, как оно растекается по внутренностям, заставляя застывшую кровь двигаться быстрее. На его бледных щеках проступил лихорадочный румянец, а глаза, ставшие после воскрешения янтарными, вспыхнули внутренним светом. — Это даст тебе силу стоять прямо, — сказала Лиссандрия, затягивая ремни на его нагруднике. — Но помни, мой принц: огонь пожирает то, что питает его. Эта жизнь — заемная. Она поднесла к нему панцирь. Черная сталь была отполирована до зеркального блеска, и на ней в свете ламп оживало рубиновое пламя. Трехглавый дракон Таргариенов, выложенный из мелких драгоценных камней, казался живым существом, расправившим крылья на его груди. Лиссандрия бережно пристегнула наплечники в форме драконьих челюстей и закрепила тяжелый алый плащ золотыми фибулами. Бейлор взглянул в зеркало. Из полированного серебра на него смотрел воин, сошедший с легенд о Завоевании. Сильный, величественный, безупречный. Но за забралом этой безупречности скрывалась пустота, которую могла заполнить лишь воля красной жрицы. — Пора, — произнес он. Его голос, усиленный эхом пустых покоев, прозвучал подобно удару колокола. Когда они вышли в коридор, ведущий к Малому залу совета, путь им преградила стена из серого камня и черных ряс. Там стоял мейстер Виллем, чья цепь из дюжины металлов жалобно звенела от старческой дрожи, и септон Эшфорда — грузный мужчина в расшитой жемчугом тиаре, от которого пахло ладаном и дорогим вином. За их спинами теснились послушники и младшие мейстеры, вооруженные свитками и притирками. — Милорд принц, — начал Виллем, склонив лысую голову. — Мы обязаны... долг перед короной и вашим августейшим отцом... Нам необходимо провести осмотр. Ходят слухи... недобрые слухи о природе вашего возвращения. Плоть требует ухода, а дух — очищения молитвой. Септон выступил вперед, воздев костлявую руку с семиконечной звездой. — Сын мой, то, что произошло на поле — либо чудо Семерых, либо черное колдовство. Мы должны окропить вас святыми маслами и услышать вашу исповедь. Живой человек не может не вкушать пищи три дня и сохранять такой... странный блеск в очах. Бейлор почувствовал, как внутри него закипает холодная ярость. Лиссандрия сделала шаг вперед, и воздух вокруг нее задрожал от жара. Она не произнесла ни слова, но септон невольно отступил, прикрыв глаза рукой, словно от слишком яркого солнца. — Уйдите с дороги, — негромко сказал Бейлор. — Но, Ваше Высочество, — залепетал Виллем, пытаясь развернуть свиток с предписаниями Цитадели. — Закон велит мейстеру свидетельствовать о состоянии здоровья наследника... Бейлор сократил расстояние между ними одним стремительным движением. Лязг его доспехов прозвучал в тишине коридора как приговор. Он возвышался над стариком, и его тень, удлиненная светом факелов, накрыла и мейстера, и септона. — Вы говорите мне о законе? — Бейлор вложил в эти слова всю мощь своего нового, пугающего голоса. — Я — Десница Короля. Я — голос Дейрона Таргариена, законного владыка андалов, ройнаров и первых людей. Мой голос — это его голос. А король не отчитывается перед слугами о цвете своей крови или ритме своего сердца. Мейстер Виллем вздрогнул. Его пальцы разжались, и тяжелый свиток с грохотом упал на плиты пола, разматываясь точно погребальный саван. — Если вы ищете болезни — ищите их в своих книгах, — продолжал Бейлор, чеканя каждое слово. — Если вы ищете грех — ищите его в своих септах среди золотых идолов. Но если вы еще раз преградите путь Деснице, вы узнаете, что драконы умеют карать не только огнем, но и тишиной. Он прошел мимо них, даже не оглянувшись. Лиссандрия скользнула следом, одарив мейстера коротким, обжигающим взглядом. Септон Эшфорда лихорадочно крестился, шепча молитвы Матери, но его слова казались жалкими и пустыми в этом пространстве, где только что прошла сама смерть, облаченная в черную сталь. Бейлор шел к дверям зала совета. С каждым шагом «пламя» Лиссандрии горело в нем всё ярче. Он чувствовал себя мечом, занесенным над Вестеросом. Лорды ждали его. Они ждали доказательств его слабости, ждали запаха тлена. Но они увидят лишь дракона. И пусть боги, если они еще остались в этом холодном мире, помогут тому, кто решит заглянуть под его шлем.     Двери Малого зала распахнулись с грохотом, который заставил вздрогнуть даже опытных воинов. В ноздри Бейлору ударил тяжелый, удушливый запах живой плоти: аромат жареного фазана, пропитанного жиром, острое благоухание вина с корицей и гвоздикой, и кислый пот лордов, томящихся в ожидании. Для Бейлора этот букет был невыносим — он пах гниением и суетой. Он шел во главе процессии. Черная сталь его доспеха поглощала свет факелов, а рубиновый дракон на груди казался сгустком запекшейся крови. За его правым плечом, точно алое знамя войны, скользила Лиссандрия. Она не смотрела на лордов; ее взгляд был прикован к затылку принца, и Бейлор чувствовал это присутствие каждой клеткой своей заемной жизни. Рубин на ее шее пульсировал, и эта вибрация была единственным ритмом, который теперь понимало его тело. Лорды поднялись. Лео Тирелл, прозванный Длинным Шипом за свой острый язык и еще более острое копье, склонил голову в изящном, но едва ли искреннем поклоне. Лорд Эшфорд, хозяин замка, выглядел так, будто увидел привидение, решившее поужинать за его столом. — Мой принц, — голос Лео Тирелла был гладким, как шелк, и таким же скользким. — Мы возносили молитвы Семерым, но, признаться, не ждали, что они ответят так... стремительно. Ваше выздоровление — это песня, которую будут петь веками. Если, конечно, это было выздоровление, а не нечто иное. Бейлор сел во главе стола. Движение было безупречным, лишенным человеческой суетливости. Перед ним тут же поставили блюдо: фазан в медовой глазури, украшенный собственными перьями, и кубок тяжелого золотого арбора. Он должен был это сделать. Ради мира. Ради трона. Бейлор поднял кубок. Вино коснулось его губ, и на мгновение ему показалось, что он пьет холодный уксус, смешанный со ржавчиной. Жидкость обожгла горло, но не теплом, а мертвенным холодом. Он отрезал кусок мяса. На вкус фазан был как сухая солома, перетертая в пыль. Каждый глоток, каждый кусок требовал нечеловеческого усилия воли, чтобы не содрогнуться от отвращения. Его желудок, теперь ставший ледяной ямой, принимал пищу как чужеродный груз. — Вы находите еду достойной, принц? — прищурился Длинный Шип. — Или в тех краях, где вы... задержались, подают иные яства? Бейлор медленно опустил нож. Звук металла о фарфор прозвучал как выстрел. Он поднял взгляд на Тирелла. Золотистые искры в его глазах вспыхнули с такой силой, что Лео невольно отшатнулся, наткнувшись спиной на свое кресло. — В тех краях, лорд Лео, — голос Бейлора был тихим, но он заполнил весь зал, отражаясь от каменных сводов, — нет места для праздного любопытства. Там есть лишь истина. И истина такова: закон Вестероса был нарушен под этим небом. Он обвел присутствующих взглядом, который заставлял лордов чувствовать себя голыми под ледяным ветром. — Мой племянник Эйрион опозорил имя Таргариенов. Он будет отправлен в Лис, в изгнание, — каждое слово Бейлора падало на стол, как стальной брус. — Если он ступит на землю Вестероса до того, как я позволю, он лишится головы. Сир Дункан Высокий... он сражался за правду. Его дело закрыто. Он волен идти, куда пожелает, под моей защитой. — Но закон... — начал было лорд Эшфорд, заикаясь. — Закон — это я! — Бейлор ударил кулаком по столу. Кубок с вином подпрыгнул, расплескивая багровую жидкость, похожую на кровь. — Я — Десница, я — наследник, и я вернулся не для того, чтобы слушать ваше блеяние. Турнир окончен. Лорды разъедутся по домам до заката. Те, кто останутся, ответят передо мной лично. В зале воцарилась тишина. Это была тишина кладбища. Лорд Тирелл, чье остроумие всегда было его щитом, теперь молчал, не смея поднять глаз. Они чувствовали это. Перед ними сидел не тот добрый, справедливый принц, который судил их по законам милосердия. Перед ними сидело нечто древнее, карающее, облеченное в плоть Таргариена. Бейлор чувствовал, как вибрация рубина Лиссандрии усиливается, наполняя его ледяной, расчетливой мощью. Он больше не был человеком. Он был мечом в руках бога, которого они не знали. — Уберите это, — приказал он, указывая на нетронутого фазана. — У меня нет аппетита к земным радостям. У нас есть дела важнее. Королевство должно знать, что Дракон проснулся. И на этот раз он не будет милостив. Лиссандрия за его спиной едва заметно улыбнулась. Она видела, как страх пропитывает камни замка, и знала: это только начало. Рассвет Бейлора был кровавым, но он был единственным, который она могла ему подарить.     Дорога от Эшфорда на восток вилась пыльной серой лентой, зажатой между поросшими лесом холмами и золотистыми полями созревающей пшеницы. Но для Бейлора Таргариена она превратилась в нескончаемую череду кошмаров, застывших в мареве предрассветного тумана. Он ехал во главе кавалькады, и его фигура в черной броне казалась высеченной из обсидиана. Сир Ролланд Дакетт и сир Доннел Лотстон, следовавшие за ним в своих белых плащах, старались не смотреть принцу в спину. Но их взгляды то и дело возвращались к его неподвижному силуэту. Бейлор не поправлял плащ, не ерзал в седле, не прикладывался к бурдюку с водой. Час за часом его спина оставалась прямой, как клинок верного меча, а руки в латных перчатках лежали на луке седла столь же недвижно, как руки каменных королей в криптах. Конь под ним прядал ушами и косил глазом, чувствуя, что всадник перестал быть плотью и кровью, став чем-то иным — холодным и бесконечно тяжелым. Лиссандрия ехала по левую руку от него на серой кобыле. Ее алое одеяние было единственным ярким пятном в этом унылом мире. Она не носила доспехов, но ее присутствие давило на окружающих сильнее, чем сталь. Гвардейцы шепотом называли ее «красной тенью» и крестились, когда она поворачивала голову в их сторону. В каждой деревне, через которую они проезжали, их ждала толпа. Весть о «чуде в Эшфорде» летела впереди них на крыльях воронов и грязных слухов. В Гнилой Заводи их встретили сотни крестьян. Они высыпали на дорогу, пахнущие землей, потом и нуждой. Старики падали на колени прямо в дорожную пыль, протягивая к Бейлору костлявые руки. — Святой! — вопил беззубый калека, пытаясь коснуться его сапога. — Семеро вернули его нам! Воин восстал! Но стоило Бейлору повернуть к ним свое лицо — бледное, с янтарными глазами, в которых больше не было человеческого тепла, — как крики восторга сменялись суеверным лепетом. Женщины прижимали к себе детей и закрывали им глаза. В городке под названием Оленья Переправа всё было иначе. Там дорогу преградили люди в серых лохмотьях с выжженными на лбах семиконечными звездами. — Нежить! — проревел их предводитель, размахивая тяжелым цепом. — Порождение Иного! Демон в шкуре дракона! В сторону кавалькады полетели камни. Один из них со звоном ударился о наплечник Бейлора, оставив глубокую царапину на полированной стали. Принц даже не шелохнулся. Он не выхватил меч, не отдал приказ о расправе. Он просто смотрел на них, и в этом взгляде была такая ледяная бездна, что фанатики замолчали, пятясь назад, словно перед ними разверзлась сама преисподняя. На ночлег они остановились в богатом поместье лорда Хэя, верного приверженца Веры. В центре поместья высилась септа, чьи витражи сияли в лучах заходящего солнца. Лорд потребовал, чтобы принц совершил обряд благодарения перед тем, как сесть за стол. В шатре, который Лиссандрия велела поставить отдельно от всех, жрица готовила Бейлора к испытанию. — Семиглавое божество этого края мертво, — шептала она, расстегивая ремни его нагрудника. — Но их символы — это ловушки. Святая вода септонов будет жечь твою кожу, Бейлор. Для тебя она теперь — чистый яд. Благовония, что они жгут в своих кадилах, будут казаться тебе вонью разлагающейся падали. Твои чувства теперь настроены на Огонь. Гниль и пустота Веры будут пытаться вытянуть из тебя свет, который я вложила. Она поднесла к его лицу чашу с дымящимся варевом. — Пей. Это поможет тебе не содрогнуться, когда они окропят твой лоб своей мертвой водой. Но помни: внутри тебя — костер. Не дай им потушить его своей жалостью. Когда Бейлор вошел в септу, запах ладана ударил ему в ноздри, как запах сточной канавы. Ему казалось, что стены, расписанные ликами богов, сжимаются, пытаясь раздавить его. Септон в белоснежной рясе запел гимн Отцу, и звук этот отозвался в черепе Бейлора скрежетом пилы по кости. Он преклонил колени перед алтарем Матери. Когда старик-септон опустил кисть в чашу со святой водой и коснулся лба принца, Бейлор почувствовал, будто ему к коже приложили раскаленное клеймо. Жидкость шипела в его сознании, она пахла плесенью и старой солью. Ему хотелось вскочить, сорвать со стен гобелены и предать этот дом огню, но рука Лиссандрии, невидимая для остальных, виртуально сжимала его плечо, удерживая на месте. Мейкар стоял в тени колонны, наблюдая за братом. Его лицо было угрюмым мазком во тьме. Он видел, как на лбу Бейлора выступили крупные капли пота, видел, как дрогнули его желваки. «Он страдает», — подумал Мейкар. — «Святыни жгут его. Это не мой брат. Это оболочка, наполненная адом». Бейлор поднялся. Его кожа под доспехом зудела и горела, словно по ней ползали тысячи муравьев. Вино, которое ему поднесли после обряда, на вкус было как желчь. Он посмотрел на лорда Хэя и септона, и те отступили, пораженные той властной, нечеловеческой силой, что исходила от Десницы. — Обряд совершен, — голос Бейлора был сух и безжизнен, как треск ломающихся веток в зимнем лесу. — Завтра на рассвете мы уходим. Королевская Гавань ждет своего принца. Он вышел из септы, чеканя шаг. Лиссандрия ждала его снаружи, в круге света от факелов. — Ты справился, — сказала она тихо. — Это было хуже, чем смерть, — ответил Бейлор, глядя на свои руки. — Их боги... они мертвы, но их трупы всё еще смердят. Он снова сел на коня и замер, уставившись в ночную темноту. Гвардейцы, расположившиеся лагерем неподалеку, смотрели на него с ужасом. Они знали, что этой ночью принц не сомкнет глаз. Он будет сидеть в седле, неподвижный и страшный, охраняя их сон, в то время как внутри него будет бушевать пожар, который не в силах потушить ни одна святая вода этого мира. Дорога на столицу была еще долгой, и каждый миг на ней был битвой за то, что когда-то называлось душой Бейлора Таргариена.     Королевская Гавань встретила их удушливым зноем и вонью, которую не мог разогнать даже соленый бриз с Черноводной. Город пах дерьмом, несвежей рыбой и страхом, который сочился из каждой щели, стоило молве о «воскресшем принце» достигнуть столичных стен. Красный Замок возвышался над городом, точно застывший в камне дракон, чья чешуя из обожженного кирпича багровела в лучах заходящего солнца. Бейлор Таргариен ехал под аркой Драконьих ворот, не поднимая забрала. Тяжесть вороненой стали была его единственной опорой; без нее он чувствовал бы себя голым под взглядами тысяч глаз, что следили за ним из-за закрытых ставен. Аудиенция была назначена в личных покоях короля Дейрона, прозванного Добрым. Здесь не было гвардейцев, не было мейстеров с их звенящими цепями. Лишь запах мирта, старых пергаментов и тлеющих благовоний. Король Дейрон сидел в кресле у окна, выходившего на залив. Он казался старше своих лет: лицо, изрезанное морщинами забот, и бледные, почти прозрачные руки, покоившиеся на коленях. Когда Бейлор вошел, доспехи принца издали тяжелый, предвещающий беду лязг. — Ты принес с собой холод, сын мой, — не оборачиваясь, произнес Дейрон. Его голос был тихим, как шелест сухих листьев. — Даже здесь, в сердце лета, я чувствую, как от твоих шагов стынет вино в моем кубке. Бейлор замер посередине комнаты. Он не склонился в поклоне — кости теперь с трудом подчинялись таким жестам. Лиссандрия ждала за дверью, но ее присутствие пульсировало в его висках, давая силы стоять прямо. — В Эшфорде я оставил свою жизнь, отец, — ответил Бейлор. Голос его звучал сухо, как треск костей под сапогом. — Но долг заставил меня вернуться. Дейрон медленно повернулся. Его фиалковые глаза, мудрые и печальные, впились в янтарный блеск глаз сына. Любой другой лорд Вестероса уже отпрянул бы в ужасе, увидев это неестественное сияние, но король лишь долго и пристально смотрел на наследника. В его взгляде не было ярости. Не было отвращения. — Мейстеры прислали воронов раньше, чем твои кони достигли столицы, — сказал король, указывая на стопку писем с серыми печатями. — Они пишут о некромантии. О чернокнижии Асшая. Говорят, что в твоем теле живет злой дух, а твое сердце — лишь холодный камень. Они требуют, чтобы я лишил тебя сана Десницы и заточил в башне, пока септоны не очистят твою душу огнем. Бейлор молчал, глядя на свои руки в стальных перчатках. — И что же ответит король? Дейрон издал короткий, болезненный смешок. — Король ответит, что мейстеры забыли, кто мы такие. Они измеряют мир своими весами и циркулями, забывая, что в наших жилах течет не только кровь, но и пламя Древней Валирии. Мы — Таргариены. Мы всегда танцевали на краю бездны, где жизнь переплетается со смертью. Разве наше наследие не было рождено в огне Рока? Разве наши предки не повелевали чудовищами, от дыхания которых плавился камень? Он тяжело поднялся и подошел к сыну. Бейлор почувствовал, как тепло, исходящее от отца, сталкивается с его внутренним холодом, вызывая тупую, ноющую боль. — Ты кажешься им чужим, потому что ты стал ближе к нашей истинной природе, чем кто-либо из нас за последние сто лет, — Дейрон коснулся нагрудника сына, прямо там, где рубиновый дракон расправил свои крылья. — Пламя может согревать, а может испепелять. Оно не знает морали мейстеров. Оно просто есть. — Я не чувствую тепла, отец, — признался Бейлор, и в этом признании была вся горечь его нового существования. — Вино для меня — уксус. Хлеб — пепел. Единственное, что я чувствую — это зов той женщины, что стоит за дверью. — Это цена, — кивнул Дейрон. — За всё великое нужно платить. Ты вернулся, чтобы удержать это королевство от распада. Мейкар слаб в своем гневе, Аэрион — безумен в своей гордыне. Только ты, прошедший через тень, сможешь править среди волков и львов, не боясь их клыков. Ибо как можно напугать того, кто уже познал тишину могилы? Король взял со стола тяжелую золотую цепь Десницы — символ власти, от которой Бейлор когда-то отказался, умирая на песке. — Надень ее, Бейлор. Пусть они шепчутся. Пусть септоны брызжут слюной в своих септах. Ты — мой сын. Ты — мой дракон. И пока я жив, никто не посмеет назвать тебя чудовищем. Бейлор склонил голову, принимая цепь. Золото обожгло его шею, но это была та боль, которую он был готов нести. — Я исполню свой долг, государь. — Знаю, — Дейрон снова сел, выглядя внезапно очень старым и изможденным. — Иди. И приведи к себе эту твою жрицу. Если она смогла вырвать тебя из рук Неведомого, значит, ее бог сильнее всех богов Вестероса. А нам сейчас нужна любая сила, какую мы сможем найти. Бейлор вышел из покоев. В коридоре Лиссандрия встретила его взглядом, полным торжества. Она знала, что кровь дракона всегда узнает родной огонь, какой бы темный облик он ни принял. За окнами Красного Замка сгущались сумерки, и Королевская Гавань погружалась во тьму, не зная, что ее истинный король только что вернулся домой, принеся с собой рассвет, пахнущий дымом и кровью.