Покровитель.

Зал Малого совета в Красном Замке всегда казался Бейлору местом, где ковалась сама судьба Вестероса. Здесь пахло старым пергаментом, пчелиным воском и холодным камнем. Но сегодня к этим запахам примешивался иной — едва уловимый аромат озона и паленого мирта, исходивший от женщины, стоявшей за его креслом. Бейлор Таргариен сидел во главе стола, облаченный в камзол из черного бархата с алой отделкой. Золотая цепь Десницы, тяжелая и холодная, казалась ему ошейником, удерживающим его в мире живых. Его янтарные глаза медленно скользили по лицам людей, которые годами называли его другом, соратником и надеждой королевства. Но сегодня он видел в их глазах только страх, прикрытый тонкой вуалью почтения. — Налоги на ввоз зерна из Простора должны быть снижены на треть, — голос Бейлора прозвучал сухо, точно хруст сухих веток. — Зима не за горами, а закрома столицы пусты. Великий мейстер, чей подбородок утопал в бесчисленных звеньях тяжелой цепи, медленно листал свиток, делая вид, что полностью поглощен каллиграфией. — Простите, милорд Десница, — проскрипел старик, не поднимая глаз. — Ухо подводит меня в последнее время. К тому же, казначейство настаивает на обратном. Мы не можем позволить себе такие потери... особенно сейчас, когда расходы на «особые нужды» двора так возросли. Мейстер сделал ударение на последних словах, и Бейлор почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Это был саботаж — тихий, вкрадчивый, похожий на плесень, разъедающую фундамент дома. Мастер над шептунами, лорд с тонкими губами и бегающими глазками, сложил руки домиком. — Мои пташки поют странные песни, Ваше Высочество, — пропел он, бросив мимолетный, полный ужаса взгляд на Лиссандрию. — В Пентосе и Мире уже знают о вашей... спутнице. О «Красной тени», что идет по пятам за наследником драконов. Говорят, что в Королевской Гавани поселилось древнее зло. Торговцы боятся заходить в залив Черноводной, опасаясь проклятия. Бейлор почувствовал, как рубин на шее Лиссандрии начал вибрировать. Эта вибрация передавалась ему, наполняя его жилы обжигающим гневом, который не был похож на его прежнюю, человеческую ярость. Это было пламя, жаждущее испепелять. Раньше Бейлор Сломи Копье ответил бы мудростью. Он бы нашел компромисс, убедил бы их в своей правоте силой слова и репутацией «Справедливого». Но Справедливый Бейлор умер на Эшфордском лугу. — Мейстер, — Бейлор медленно поднялся. Тяжесть его движений заставила лордов за столом затаить дыхание. — Ваше ухо подводит вас? Возможно, оно вам больше не нужно. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещат свечи. Великий мейстер побледнел, его пальцы судорожно вцепились в свиток. — Либо вы сейчас же записываете мой указ, либо я велю вышвырнуть вас из этой комнаты и лишить цепи, которую вы позорите своей трусостью, — Бейлор оперся ладонями о стол. Его костяшки под бледной кожей казались белыми камнями. — Лорд Варис... или как бы вас ни звали завтра... если ваши «пташки» поют о зле, скажите им, что истинное зло — это голод в столице. И если торговля встанет из-за ваших слухов, я найду способ заставить вас замолчать навсегда. Он видел, как Мастер над шептунами сглотнул, не сводя глаз с Лиссандрии. Жрица стояла неподвижно, ее лицо было скрыто тенью капюшона, но алый рубин на груди сиял так ярко, что на полированном дереве стола отражалось кровавое пятно. Лорды боялись смотреть на нее, но их взгляды были прикованы к этому камню, точно к глазу чудовища. Бейлор ощутил внезапный приступ тошноты. Ему было страшно от собственной жестокости, от того, как легко он теперь переступал через приличия и честь. «Я становлюсь Мейкаром», — подумал он. — «Или кем-то похуже». Лиссандрия положила горячую руку ему на плечо. Этот жар пронзил его доспех и камзол, возвращая ясность мыслей и подавляя остатки жалости. — У вас есть приказы, милорды, — произнес Бейлор, и его голос теперь звучал как удар топора по эшафоту. — Исполняйте их. Совет окончен. Когда лорды, пятясь и кланяясь, покинули зал, Бейлор бессильно опустился в кресло. Он чувствовал себя пустым кубком, в который налили расплавленный свинец. — Они ненавидят меня, — прошептал он, глядя на свои руки. — И они правы. Я больше не тот человек, за которым они шли в бой. Лиссандрия наклонилась к его уху. Ее дыхание пахло дымом и древними тайнами Асшая. — Они ненавидят тебя, потому что ты жив, Бейлор. И они боятся тебя, потому что ты видел то, чего они боятся больше всего — истину за краем жизни. Тебе не нужна их любовь. Тебе нужна их покорность. — Я хотел быть королем, который несет мир, — Бейлор закрыл глаза, но вместо тьмы видел багровые отблески рубина. — Мир — это пепел, оставшийся после пожара, — ответила жрица. — Ты — пламя, которое этот пожар разведет. Посмотри на меня, мой принц. Он открыл глаза и встретился с ее взглядом. В ее зрачках плясали огни, и Бейлор понял: назад пути нет. Справедливый принц остался в грязи Эшфорда. В Красном Замке теперь правил Дракон, чья чешуя была выкована в тенях, а сердце согревалось магией, от которой содрогались боги. И этот Дракон только начинал свою жатву.     Великий чертог Красного Замка превратился в раскаленную печь, набитую до отказа лордами, леди и ароматами жирной плоти. В воздухе стоял гул сотен голосов, звон серебра о фарфор и смех, который казался Бейлору Таргариену скрежетом пилы по кости. Пир в честь его «выздоровления» был пышным, как свадьба, и торжественным, как похороны. Бейлор сидел по правую руку от отца. На нем был дублет из черного бархата, расшитый рубинами, которые в свете тысяч свечей казались каплями свежей крови. Он сидел прямо, не касаясь спинки высокого кресла, сохраняя на лице маску холодного, безупречного спокойствия. Но внутри него разверзалась пустота. Лиссандрия не могла быть здесь. Этикет и Вера не позволяли красной жрице стоять у королевского стола. Она осталась в его покоях, и вместе с ее уходом Бейлор почувствовал, как искра, поддерживающая в нем жизнь, начинает тускнеть. Холод возвращался. Он заползал в пальцы, делая их непослушными, он сковывал челюсти, превращая каждое слово в непосильный труд. Перед ним стояло блюдо с кабаньей головой в яблоках и кубок густого золотого бора. Бейлор имитировал трапезу с расчетливостью кукловода: он подносил кубок к губам, позволяя вину лишь смочить их, он резал мясо, которое на вкус было как старая кожа, и прятал куски в складках салфетки. — Мой принц, — пропела леди Тирелл, сидевшая поблизости. — Говорят, в Эшфорде вы видели лик самого Воина. Расскажите, правда ли, что небесный свет исцелил ваши раны? — Истина часто бывает ослепительна, миледи, — ответил Бейлор. Его голос прозвучал глухо, и он почувствовал, как губы его немеют. Ему нужно было ее присутствие. Жар ее рубина. Без него он превращался в остывающий труп, облаченный в бархат. В этот момент к столу подошел Эйрион. Его племянник выглядел как истинный принц крови — серебряные волосы, фиалковые глаза, в которых полыхало безумие, и камзол, стоивший целого города. Завтра он должен был отправиться в изгнание в Лис, и гнев кипел в нем, как деготь в котле. — Дядя, — Эйрион склонился в нарочито глубоком поклоне, но в его взгляде была насмешка. — Вы так бледны. Должно быть, вы совсем не согрелись после тех сырых канав, в которых вас нашли. Позвольте, я помогу вам. С этими словами Эйрион потянулся за тяжелым серебряным кувшином, в котором слуга только что принес кипяток для разбавления густого вина. Движение было быстрым и «неловким». Кувшин опрокинулся, и поток бурлящей, дымящейся воды выплеснулся прямо на бедро и пах Бейлора. За столом воцарилась тишина. Леди Тирелл вскрикнула. Король Дейрон подался вперед, его лицо исказилось от тревоги. Любой смертный человек в ту же секунду закричал бы от нестерпимой боли, когда кипяток пропитывает ткань и впивается в живую плоть. Бейлор почувствовал влагу. Почувствовал тяжесть воды. Но боли не было. Только далекое, едва уловимое тепло, которое на мгновение пробудило замерзшие нервы. Он понял, что все смотрят на него. Ждут крика. Ждут человеческой реакции. Бейлор вскочил. Движение было резким, порывистым. Он начал отряхивать бархат, смахивая капли воды на пол. Его лицо исказилось в гримасе — но не от боли, а от осознания того, какую роль он должен сейчас сыграть. — Проклятье, Эйрион! — Бейлор заставил свой голос дрожать от «ярости». — Твоя неуклюжесть превосходит твою дерзость! Ты едва не ошпарил наследника престола! Он сделал вид, что морщится от боли, прижимая ладонь к мокрому бедру. Внутри него всё кричало о том, что это ложь. Под бархатом кожа оставалась бледной и холодной, даже не покраснев от жара, способного сварить мясо. — О, простите, дядя, — Эйрион сузил глаза, вглядываясь в лицо Бейлора с подозрением хищника. — Я не хотел причинить вам вреда. Но вы так быстро вскочили... Удивительная прыть для того, кто был при смерти. — Убирайся, — прорычал Бейлор, и на этот раз ярость была настоящей. — Исчезни с моих глаз, пока я не передумал насчет Лиса и не велел швырнуть тебя в темницу. Эйрион отступил, криво усмехнувшись, но его взгляд оставался прикованным к рукам Бейлора. Король Дейрон тяжело выдохнул, подавая знак слугам принести сухую одежду. — Тебе нужно переодеться, сын мой, — тихо сказал король, и в его голосе Бейлор услышал не только заботу, но и вопрос. Бейлор кивнул, не доверяя своему голосу. Он шел к выходу из чертога, чувствуя, как мокрая ткань липнет к ноге. Лорды провожали его взглядами, в которых восхищение мешалось с нарастающим холодным ужасом. Они видели рыцаря, который не дрогнул перед огнем, но они также видели человека, чья кожа не почувствовала жара. Когда за ним захлопнулись тяжелые двери, Бейлор прислонился к холодному камню стены. Там, в конце коридора, он увидел алую тень. Лиссандрия ждала его. Она всё знала. — Ты едва не выдал себя, — прошептала она, подходя ближе. — Я ничего не чувствую, Лиссандрия, — Бейлор посмотрел на свои руки, которые всё еще дрожали. — Кипяток... он был как теплый дождь в Дорне. Скоро они поймут. Все они поймут. — Значит, мы заставим их бояться прежде, чем они успеют понять, — ответила жрица, кладя руку на его мокрую грудь. И Бейлор почувствовал, как через ее ладонь в него снова вливается жар, вытесняя остатки человеческого страха и заменяя его беспощадной волей Огня. Пир продолжался, но для Бейлора Таргариена он уже давно превратился в поминки по самому себе.     Ночь в Красном Замке была душной, но Бейлор мерз. Огонь в камине ревел, пожирая дубовые поленья, но для принца он был лишь беззвучным танцем теней. Он сидел на краю своей широкой постели, одетый лишь в тонкую льняную сорочку, которая казалась ему ледяным саваном. Лиссандрия подошла к нему неслышно. Она всегда возникала так — из темноты, пахнущая костром и предчувствием грозы. Она встала между его разведенных колен, высокая и тонкая, как свеча, принесенная из Асшая. Ее алые шелка скользнули по его коленям, и этот мимолетный контакт отозвался в теле Бейлора далеким, болезненным эхом. Он поднял на нее взгляд. В полумраке его янтарные глаза светились лихорадочным, неестественным блеском. Бейлор чувствовал себя изломанным механизмом, который она по частям собирала в темноте. Его рука — та самая, что когда-то уверенно сжимала рукоять меча, а теперь казалась чужой и тяжелой — непроизвольно поднялась. Пальцы принца коснулись ее талии. Это не было прикосновением любовника. Это было движение человека, умирающего от жажды и внезапно нашедшего источник. Сквозь тонкую ткань ее платья он ощутил жар. Это был не просто жар плоти — это было бушующее пламя, пульсирующее в такт ее сердцу. Бейлор притянул ее чуть ближе, его ладонь плотно легла на изгиб ее бедра. Под его пальцами была Жизнь — дикая, неукротимая, пугающая. Он закрыл глаза, впитывая это тепло. Ему казалось, что его собственная замерзшая кровь начинает медленно, с хрустом, оттаивать. Впервые за долгое время холод внутри него отступил на шаг, испугавшись ее близости. Лиссандрия положила свои горячие ладони ему на плечи. Ее пальцы скользнули выше, к шее, зарываясь в темные волосы. Она наклонилась к нему, так близко, что их дыхание смешалось. Бейлор почувствовал вкус дыма и горьких трав на своих губах, хотя они не соприкасались. — Ты исцеляешься... — тихо проговорила она, глядя ему прямо в глаза. В ее голосе не было нежности, лишь торжество алхимика, видящего, как свинец превращается в золото. Она видела, как по его шее пробежала жилка, как зрачки расширились, поглощая янтарь. — Я чувствую твой жар, — выдохнул Бейлор. Его голос был хриплым, глубоким, в нем впервые прорезалась плоть. — Он обжигает меня. Это больно, Лиссандрия. — Боль — это дар, мой принц, — она провела большим пальцем по его нижней губе, и Бейлор невольно подался навстречу этому касанию. — Мертвецы не чувствуют боли. Они чувствуют только тишину. Но ты... ты возвращаешься. Твой бог требует, чтобы ты горел, а не тлел. Бейлор крепче сжал ее талию, чувствуя, как под его ладонью перекатываются мышцы, как движется ее тело при каждом вздохе. В этом не было рыцарской чести, не было законов Вестероса. Была только эта женщина, этот мрак и огонь, который она вливала в него по каплям. — Что ты со мной сделала? — прошептал он, утыкаясь лбом в ее живот, ища спасения от холода в ее тепле. — Я Десница Короля... я должен думать о государстве, о мейстерах, о брате... а я думаю только о том, как не дать этому огню погаснуть. — Ты думаешь о жизни, Бейлор, — Лиссандрия прижала его голову к себе, ее пальцы нежно, но властно массировали его затылок, там, где под кожей скрывался след от смертельного удара. — Государство — это прах. Мейстеры — это тлен. Остается только свет и тьма, которая хочет его поглотить. Ты — мой воин. Мой избранник. Она приподняла его подбородок, заставляя снова посмотреть на нее. В этом взгляде Бейлор увидел не женщину, а саму бездну, полную звезд и пламени. — Скоро ты перестанешь мерзнуть, — пообещала она. — Скоро ты сам станешь пожаром. А пока... доверяй своей боли. Она — твой единственный путь назад. Бейлор молчал, не отнимая руки от ее тела. В ту ночь в Красном Замке за закрытыми дверями Десница Короля впервые понял, что воскрешение — это не конец пути, а лишь начало долгого, мучительного сгорания. И он был готов сгореть дотла, лишь бы еще на мгновение ощутить этот живой, всепоглощающий жар под своими пальцами.   Ночь в Красном Замке больше не была для Бейлора Таргариена бесконечной вахтой в ледяной пустыне. Холод, который прежде казался вечным, начал отступать, съеживаясь под натиском жара, исходившего от Лиссандрии. Это исцеление не было похоже на то, что описывали мейстеры в своих пыльных книгах; оно не приносило облегчения, оно приносило тягучую, изнуряющую истому. Бейлор лежал на высоких перинах, и впервые за многие седмицы его веки стали тяжелыми, словно налитыми свинцом. Прежде его «сон» был лишь коротким забытьем, в котором он стоял на краю серой бездны, слушая вой ветра, доносящийся из того места, где он оставил половину своей души. Но теперь тьма за его закрытыми глазами стала иной — густой, теплой и мягкой, как бархат Асшая. Лиссандрия сидела рядом, ее рука покоилась на его груди, прямо над сердцем. Бейлор чувствовал, как под ее пальцами орган, который прежде лишь мерно и холодно отсчитывал секунды его заемного времени, начинает биться иначе. Удары стали тяжелее, медленнее, в них появилась плоть и кровь. — Ты уходишь от меня, мой принц, — прошептала она, и ее голос донесся до него словно сквозь слой воды. — Уходишь в мир, где я не могу за тобой следовать. Бейлор хотел ответить, но слова застряли в горле, скованные вязкой патокой сна. Его дыхание стало глубоким и ровным. Смерть была безмолвной, но жизнь возвращалась к нему с шумом: он слышал, как кровь поет в его ушах, как гудит огонь в камине, как далеко внизу, у подножия холма Эйгона, рокочет море. Это был первый настоящий сон воскресшего. И он был полон красок. Ему снился Дорн. Он видел красные пески под палящим солнцем, чувствовал вкус соленого ветра на губах и запах лимонов, согретых полуденным зноем. Он видел свою мать, ее смуглое лицо и добрую улыбку, слышал смех Мейкара — того, прежнего брата, чьи руки еще не были запятнаны кровью наследника. В этом сне Бейлор не был Десницей, не был воином в черной стали. Он был просто человеком, и солнце Дорна не жгло его, а ласкало. Лиссандрия наблюдала за ним, не отнимая руки. Она видела, как разгладилась суровая складка между его бровей, как чуть дрогнули его ресницы. Его кожа, прежде напоминавшая холодный мрамор, теперь начала розоветь. Жар бога, который она влила в него, наконец-то вступил в союз с его собственной кровью. Огонь перестал пожирать его изнутри — он начал его греть. «Он исцеляется», — подумала она, и в этой мысли была горечь. Пока он был мертв, он принадлежал только ей и ее богу. Теперь, с каждым ударом сердца, он возвращался к Вестеросу, к своим лордам, к своей чести и к своим маленьким богам. Живой Бейлор был опаснее мертвого, ибо живой человек совершает ошибки, на которые не способен символ. Бейлор резко вздохнул во сне и повернулся на бок. Его рука, теперь горячая и живая, непроизвольно нашла ее ладонь и крепко сжала ее. Это было движение спящего человека, ищущего защиты от ночных теней. Лиссандрия склонилась к нему, коснувшись губами его виска. Кожа принца пахла не благовониями Безмолвных Сестер и не озоном грозы, а просто солью и мужским потом. — Спи, — прошептала она в самую темноту. — Спи, пока можешь. Завтра рассвет принесет тебе новые битвы, и ты должен встретить их как человек, а не как призрак. Бейлор не слышал ее. Он был далеко, там, где не было ни рубинов, ни пророчеств, ни черной стали. Он спал — глубоко, безмятежно и долго, и это было самым великим чудом, которое когда-либо творила красная жрица. Когда первые лучи солнца коснулись шпилей Красного Замка, Десница Короля не вскочил в холодном поту, готовый к бою. Он продолжал спать, и в этом тихом дыхании Вестерос обретал своего истинного защитника, а Лиссандрия — своего самого верного и самого непокорного раба. Дни в Королевской Гавани сливались в тягучее марево, пахнущее пылью старых пергаментов и солью Черноводной. Но в этом мареве Бейлор Таргариен начал замечать то, что мейстеры называли «возвращением соков жизни», а Лиссандрия — победой Огня над ледяной тишиной могилы. Сначала вернулось обоняние. Это было мучительно: столица, которую он прежде едва замечал, теперь обрушилась на него вонью нечистот из Блошиного Конца, едким запахом мочи в подворотнях и тяжелым духом пота, исходящим от сотен гвардейцев. Но сквозь эту гарь однажды утром пробилось нечто иное. Бейлор сидел за столом, заваленным донесениями из Простора, когда в открытое окно влетела струйка теплого воздуха. Она принесла с собой запах печеного хлеба с тмином — густой, дрожжевой, живой. Принц замер, перо в его руке дрогнуло, оставив на бумаге жирную кляксу. Впервые за долгое время его желудок не просто отозвался холодной пустотой, а требовательно сжался. Это была забытая, почти животная пульсация. — Ты чувствуешь это? — прошептала Лиссандрия из тени за его спиной. — Я чувствую голод, — ответил Бейлор. Голос его больше не напоминал скрежет металла по камню; в нем появилась мягкость теплой меди. Он велел принести еду. Не изысканные яства для пиров, которые прежде казались ему опилками, а простую пищу, которую ели рыцари в походах. Ему подали миску густой похлебки из кролика с луком и крупно нарезанным пастернаком. Бейлор взял ложку. Его рука была твердой. Первый глоток обжег язык — по-настоящему, до боли, и эта боль была слаще любого вина. Он почувствовал вкус жира, сладость разваренных кореньев, остроту перца. Мясо кролика не рассыпалось на языке сухой пылью; оно было волокнистым, сочным, оно имело вкус жизни. Бейлор ел медленно, почти благоговейно. С каждым куском он ощущал, как по его телу разливается тяжелое, блаженное тепло. Это не был лихорадочный жар магии Лиссандрии — это было тепло его собственной крови, которая вновь начала греть плоть. К исходу недели он уже требовал завтрак: яйца, поджаренные на сале с хрустящим беконом, и кружку эля, темного и густого, как деготь. Мейстер Виллем, когда-то дрожавший при виде «мертвеца», теперь лишь изумленно протирал глаза, видя, как Десница Короля с аппетитом обгладывает баранье ребрышко. Но самым странным был его сон. Бейлор начал видеть сны — не багровые видения Асшая, а обычные, спутанные сны живого человека. Ему снились охота в Королевском лесу, холодная сталь меча в ладони и лицо его жены, которое прежде скрывалось в сером тумане забвения. Однажды ночью он проснулся оттого, что ему было жарко. Не от магии, а от тяжелого одеяла. Он отбросил его, и его кожа встретилась с прохладой ночного воздуха. Бейлор провел рукой по груди. Под пальцами мерно и мощно билось сердце. Оно больше не напоминало заведенный механизм; оно стучало ритмично, уверенно, как барабан, созывающий войска на битву. Лиссандрия стояла у окна, глядя на звезды. — Твое тело вспомнило, как быть человеком, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты больше не сосуд для моей силы. Ты снова становишься хозяином своего дома. Бейлор встал с постели. Он чувствовал крепость в ногах, чувствовал каждый сустав, каждую мышцу. Он подошел к жрице и взял со стола яблоко — красное, спелое, сочное. Он с хрустом вонзил в него зубы, и сладкий сок брызнул на его подбородок. — Я снова чувствую вкус, — сказал он, глядя на нее. — И я чувствую страх, Лиссандрия. Потому что человек, который ест, спит и чувствует боль — это человек, которого можно убить. — Человека можно убить, — согласилась она, и рубин на ее шее тускло блеснул. — Но человека нельзя забыть. Ты возвращаешься к ним, Бейлор. Смотри только, чтобы это возвращение не стоило тебе той силы, которую я дала тебе в тени. Бейлор доел яблоко, чувствуя его земную, простую сладость. Он знал, что его время как полубога-призрака уходит. Но, ощущая, как тепло жизни пульсирует в его жилах, он понимал: он готов платить любую цену за право снова чувствовать вкус хлеба и видеть сны. Вестерос получил своего Десницу обратно — не холодное изваяние, а живого человека, чья ярость и милосердие теперь были настоящими. ​    Весна в Королевской Гавани окончательно вступила в свои права, и Красный Замок утопал в ароматах цветущих лимонов и соленого прибоя. Для Бейлора Таргариена эти запахи больше не были серой дымкой; они обрели плоть, вес и объем. Исцеление протекало медленно, как движение ледника, но неотвратимо. Лиссандрия всё реже касалась его лба, чтобы унять озноб, и всё чаще просто наблюдала за ним из тени, теребя свой рубин. Жар, который она влила в него в Эшфорде, больше не бушевал в его жилах пожаром — он превратился в ровное, спокойное тепло живого существа. Утро началось не с молитвы или колдовства, а с простого человеческого желания. Бейлор сидел за столом, заваленным свитками, и с удовольствием вонзил зубы в сочную грушу. Сок брызнул на его пальцы, и он невольно слизнул его, ощущая медовую сладость. Мейстеры называли это «восстановлением гуморов», Лиссандрия — «возвращением в клетку плоти». — Мой принц, — в комнату вошел сир Ролланд Дакетт. Его лицо больше не было маской ужаса; он привык к новому Бейлору, как привыкают к шраму после тяжелой битвы. — Лорд Тирелл прислал ответ относительно... — рыцарь замялся, подбирая слово. — Относительно пошлин на вино. Бейлор кивнул, собираясь ответить. В его голове уже сложилась четкая юридическая конструкция, но когда он открыл рот, нужное слово внезапно ускользнуло, как юркая рыбешка в мутной воде. — Это... как называется, когда лорды заключают союз ради выгоды, но при этом... — он щелкнул пальцами, чувствуя раздражение. Слово «преференция» или «протекционизм» крутилось на кончике языка, но не давалось. — Общее... соглашение. Договор. — Конвенция? — тихо подсказала Лиссандрия из своего угла. — Да, — Бейлор слегка нахмурился. — Конвенция. Благодарю. Он всё еще спотыкался на сложных терминах, на высоких словах, которыми раньше жонглировал как искусный фигляр. Его разум стал прямолинейным, как удар меча. Он помнил суть, помнил людей, помнил законы, но витиеватость мейстерских трактатов теперь казалась ему лишним грузом. После полудня он решил выйти на тренировочный двор. Раньше он лишь наблюдал за поединками, но сегодня велел принести тренировочный меч. Обычная сталь казалась ему тяжелее, чем прежде, а доспех — теснее. — Мейкар, — позвал он брата, который как раз отрабатывал удары на деревянном манекене. Младший брат обернулся. В его глазах всё еще жила тень вины, но за эти недели она подернулась пеплом. Он видел, как Бейлор ест, как он смеется над грубыми шутками стражников, как он ворчит на холодный эль. Для Мейкара это было искуплением. — Ты хочешь размяться? — удивился Мейкар, опуская булаву. — Мейстеры скажут, что это... преждевременно. — Мейстеры много чего говорят, — Бейлор сделал пробный замах. Мышцы плеча отозвались приятной, живой болью. — Но я хочу почувствовать вес оружия. Хочу понять, подчиняется ли мне еще рука. Они сошлись в учебном бою. Удары Мейкара были тяжелыми и предсказуемыми, как камнепад. Бейлор двигался медленнее, чем в былые времена, его реакция была чуть заторможенной, но в его движениях появилась новая, пугающая экономичность. Он не тратил силы на красивые финты. Он ждал. Когда Мейкар замахнулся для мощного бокового удара, Бейлор просто ушел в сторону — не грациозно, а эффективно — и плашмя ударил брата по ребрам. — Ты стал... жестче, — выдохнул Мейкар, потирая бок. — Раньше ты фехтовал как поэт. Теперь — как мясник. — Поэзия требует слишком много... — Бейлор снова запнулся. — Тонкости. А жизнь — это просто... — он подобрал простое слово. — Труд. Вечером, когда замок погрузился в тишину, Лиссандрия пришла к нему в покои. Бейлор стоял у окна, глядя на огни города. Он больше не нуждался в её «поцелуях огня», чтобы просто дышать. — Ты становишься им, — сказала она, и в её голосе Бейлору почудилась странная грусть. — Человеком. Твоё сердце бьется медленно и верно, твои сны полны земных забот. Магия Асшая уходит из твоих жил, оставляя лишь шрамы. — Разве это не то, чего мы хотели? — Бейлор повернулся к ней. Он подошел ближе и взял её за руку. Его ладонь была теплой, мозолистой от меча — настоящей. — Я снова чувствую вкус вина. Я чувствую холод ночного ветра. Я чувствую... тебя. Он привлек её к себе. Больше не было того электрического треска и невыносимого жара, что пугали его в Эшфорде. Было просто тепло женщины. Он зарылся лицом в её рыжие волосы, которые теперь пахли не только дымом, но и весенними цветами. — Ты забываешь слова, Бейлор, — прошептала она, касаясь его щеки. — Сложные, длинные слова великих лордов. Тебе это не кажется странным? — Может быть, — он слегка улыбнулся, и это была его прежняя, добрая улыбка принца-миротворца. — Но мне они больше не нужны. Зачем говорить «коллизия», когда можно сказать «спор»? Зачем говорить «сострадание», когда достаточно просто «помочь»? Моя жизнь стала... проще. И в этой простоте я впервые за долгое время чувствую себя дома. Он больше не был избранником бога Света или ожившим мертвецом. Он был Бейлором Таргариеном — человеком, который умер и вернулся, чтобы просто жить. И хотя в его памяти порой возникали провалы, когда сложные понятия рассыпались в прах, он знал одно: его рука тверда, его сердце живо, а за его спиной стоит женщина, которая подарила ему этот мир заново. Вестерос получил своего Десницу. Не чернокнижника, не призрака, а воина, который познал великую тишину и выбрал вместо неё шум живой жизни. Идиллия была хрупкой, как первый лед, но в эту ночь Бейлор спал крепко, и ему снились не костры, а тихие берега Дорна.     В покоях Десницы в Башне Десницы царил полумрак, густой и мягкий, как дорнийское вино. Снаружи Королевская Гавань затихала, кутаясь в серо-синие сумерки, но здесь, за толстыми каменными стенами, время словно замедлило свой бег. Бейлор сидел в кресле с высокой спинкой, откинув голову на резное дерево. На нем была лишь легкая полотняная рубаха, расстегнутая у ворота. Тяжелая золотая цепь и вороненая сталь покоились на сундуке, напоминая сброшенную кожу змеи. Боль всё еще жила в нем — тонкая, как волосок, она пульсировала в висках, напоминая о том дне, когда мир раскололся надвое. Но это уже не было то яростное, ослепляющее безумие, что заставляло его выть в подушки в Эшфорде. Теперь это была лишь тень боли, эхо далекого грома. Лиссандрия стояла позади него. Её пальцы, всегда обжигающе горячие, коснулись его кожи. Бейлор невольно вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он подставил лицо её рукам, как замерзший путник подставляет ладони к костру. Она начала медленно, круговыми движениями массировать его виски. Её прикосновения были уверенными и властными. Бейлор закрыл глаза, и под веками поплыли багровые круги. С каждым движением её пальцев узел, завязавшийся внутри его черепа, понемногу распускался. — Ты слишком много думаешь о законах, Бейлор, — прошептала она. Её дыхание, пахнущее дымом и горьким миндалем, коснулось его уха. — Законы — это цепи, которые ты сам на себя надел. Они тянут твою голову к земле, когда она должна быть обращена к небу. — Без законов мы — просто звери в шелках, — ответил он, не открывая глаз. Его голос был тихим, в нем впервые за долгое время слышалась не сталь, а усталость. — Мой отец правит мудростью, Мейкар — силой. Я должен править справедливостью. А справедливость требует ясности ума. — Твоя ясность ума возвращается, — её пальцы скользнули ниже, к основанию черепа, туда, где когда-то была раздроблена кость. — Ты больше не видишь теней там, где их нет. Твоё тело вспомнило вкус хлеба. Оно вспомнило, как греться на солнце. Бейлор накрыл её ладони своими. Её кожа была сухой и горячей, его — всё еще чуть прохладной, но уже не мертвенно-ледяной. Он почувствовал, как пульс в её кончиках пальцев встречается с его собственным. Это было странное созвучие: два сердца, бьющихся в разном ритме, но стремящихся к одному. — Ты спасла меня не только от смерти, Лиссандрия, — он медленно повернул голову, глядя на неё снизу вверх. В полумраке её лицо казалось высеченным из слоновой кости, а глаза — двумя тлеющими углями. — Ты спасла меня от тишины. Но иногда... иногда в этой тишине было легче. Там не было вины. Там не было Мейкара. Там не было Железного Трона. — В тишине нет ничего, кроме забвения, — она наклонилась ниже, её рыжие волосы рассыпались по его плечам, точно медный водопад. — А здесь есть огонь. Есть боль. Есть я. Она прижала ладони к его щекам, заставляя его смотреть только на неё. Боль в висках окончательно стихла, сменившись странным, гудящим теплом, которое разливалось по телу. — Ты чувствуешь? — спросила она. — Да, — выдохнул Бейлор. Он чувствовал, как жизнь возвращается к нему не как дар, а как бремя, которое он теперь был готов нести. Он больше не боялся сойти с ума от воспоминаний о той стороне. Здесь, в круге её рук, в тепле её магии, он снова обретал себя — Бейлора Сломи Копье, человека, который познал тьму и выбрал пламя. Лиссандрия улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли сострадания — только глубокое, древнее знание. Она продолжала свои мерные движения, убаюкивая его остатки боли, пока Десница Короля медленно погружался в первый за многие годы сон, который не сулил ему ни битв, ни судов, ни смерти. Только покой, пахнущий корицей и костром. ​