Покровитель.

Весна в том году выдалась неприлично щедрой. Сады Десницы благоухали жасмином, а воздух в Королевской Гавани стал таким густым и сладким, что его, казалось, можно было пить, как молодое вино. Бейлор Таргариен впервые за долгое время чувствовал себя не призраком, а хозяином своего тела. Боль в висках превратилась в едва слышный шепот, а вкус еды — о, этот вкус был самым изысканным наслаждением. Он завтракал на открытой террасе, щурясь от яркого солнца. На тарелке дымилась яичница с беконом, и Бейлор с наслаждением вдыхал аромат жареного мяса. — Ты ешь так, будто боишься, что тарелка исчезнет, — Лиссандрия стояла у парапета, ее алые одежды ярко контрастировали с лазурным небом. — Я ем так, потому что я голоден, — ответил Бейлор, улыбаясь. — Это простое чувство, Лиссандрия. Оно честнее, чем пророчества и тени. Он потянулся за кубком с разбавленным вином, любуясь тем, как солнечные зайчики пляшут на золотой цепи Десницы. Все было на своих местах. Мейкар прислал письмо из Летнего Замка — короткое, угрюмое, но лишенное того ядовитого страха, что был прежде. Отец-король шел на поправку. Королевство дышало миром. Но идиллия начала давать трещину в самый обычный вторник. Бейлор заметил это по мелочам. Сначала исчезли птицы — их звонкий щебет в садах сменился странной, ватной тишиной. Затем он почувствовал, что солнце греет как-то иначе. Жар стал липким, тяжелым. — Слышишь? — спросил он жрицу, откладывая недоеденную грушу. — Что я должна слышать? — она обернулась, и Бейлор увидел, что ее рубин пульсирует тревожным, темным светом. — Тишину. На Рыбном рынке обычно такой гвалт, что слышно здесь. А сейчас... только колокол. Колокол бил мерно, протяжно. Похоронный звон. Сначала один, затем другой. Через два дня запах жасмина в садах сменился чем-то иным. Сначала Бейлору показалось, что на кухне припрятали испорченное мясо. Он поморщился, отодвигая тарелку с нежной ягнятиной. — Скажи повару, что мясо несвежее, — бросил он слуге. Слуга, бледный юноша с дрожащими руками, поклонился, но Бейлор заметил на его шее странное темное пятно, похожее на раздавленную сливу. — У тебя кровь? — спросил принц. Юноша коснулся шеи, посмотрел на свои пальцы — они были черными от густой, вонючей слизи — и рухнул прямо на террасу, забившись в судорогах. Кровь брызнула из его носа на белую скатерть, на золотистую яичницу, на теплую грушу. Лиссандрия подошла к телу. Она не прикоснулась к нему, лишь принюхалась, как хищница. — Это не мясо на кухне, Бейлор, — тихо сказала она. Ее голос был полон ледяного спокойствия. — Это город. Он начал гнить. Бейлор встал, и стул с грохотом повалился назад. Он подошел к краю террасы и посмотрел вниз, на Королевскую Гавань. Над городом не было дыма от очагов — над ним поднималось марево. Удушливое, серое испарение. И в этот момент ветер переменился. В лицо принцу ударило не морское дыхание, а сама Смерть. Это была вонь тысячи выгребных ям, смешанная со сладковатым, тошнотворным духом разлагающейся плоти. Она была такой плотной, что Бейлор почувствовал ее вкус — медный, гнилостный вкус на задней стенке горла. Внизу, на улицах, которые еще вчера казались мирными, началось движение. Но это были не торговцы. Черные телеги медленно ползли по мостовой, и возничие обматывали лица тряпками, пропитанными дегтем. — Поветрие, — выдохнул Бейлор. Его «человеческий» аппетит исчез мгновенно, сменившись ледяным холодом в животе. — Оно уже здесь. — Оно просилось внутрь долго, мой принц, — Лиссандрия подошла и положила горячую руку на его плечо, но на этот раз ее жар не принес покоя. — Пока ты учился заново любить вкус хлеба, смерть училась жать твой народ. Запах разложения, прорвавшись через сады и гобелены, ворвался в замок, вытесняя ладан и розы. Идиллия сгорела без огня, оставив после себя лишь вонь черной крови и страх, который больше нельзя было унять массажем висков. Великое Весеннее Поветрие вступило в свои права.     Великое Весеннее Поветрие пришло в Королевскую Гавань не с громом небесным, а с тихим шелестом крыльев и вонью, которую поначалу приняли за обычное дыхание города в жаркий полдень. Первые трупы появились в Блошином Конце. Их находили в сточных канавах, привалившимися к стенам публичных домов, скрюченными в позах, выражающих не столько боль, сколько бесконечное удивление. Смерть была стремительной: человек просыпался с легким ознобом, к полудню его кожа покрывалась багровыми пятнами, а к закату он уже захлебывался собственной черной кровью. Вскоре город задохнулся. Похоронные звоны замолкли, потому что септоны умирали так же быстро, как и их паства. Золотые плащи перестали патрулировать улицы; вместо них по городу поползли тяжелые телеги, заваленные телами. Вонь стала новым господином Королевской Гавани. Это был густой, липкий дух, который, казалось, имел вес и объем. Он пах сладковато-приторным разложением человеческой плоти, перемешанным с едким запахом аммиака и застоявшейся желчи. К этой вони примешивался запах гари — в отчаянии люди жгли тряпье и старую мебель на перекрестках, надеясь, что дым отпугнет болезнь. Но дым лишь прибивал запах смерти к земле, заставляя его просачиваться сквозь закрытые ставни и самые толстые двери. Даже Красный Замок, возвышающийся на холме Эйгона, не смог устоять. Морской бриз больше не приносил свежести; он приносил дыхание братских могил, которые копали прямо за городскими стенами. Вонь проползла по коридорам, впиталась в гобелены с изображением драконов, оседала на языке при каждом глотке вина. В Малом чертоге пахло так, будто под половицами сгнил целый табун лошадей. Бейлор Таргариен стоял у окна своих покоев, прижимая к лицу платок, пропитанный уксусом и мятой. Его новые чувства, обостренные после воскрешения, воспринимали этот запах как физический удар. Лиссандрия стояла за его плечом, неподвижная, как изваяние. Её рубин пульсировал в полумраке, и Бейлору казалось, что только этот жаркий свет способен прорезать удушливый туман заразы. Двери распахнулись, и вошел Великий Мейстер. На его лице была маска из надушенной кожи с длинным клювом, набитым травами. За ним следовал лорд-казначей, чьи глаза покраснели от слез и дыма. — Милорд Десница, — голос мейстера доносился из-под маски глухо, словно из гроба. — Ситуация... она вышла из-под контроля. Король требует отчета. Бейлор обернулся. Его лицо было бледным, но спокойным. Тепло, которое Лиссандрия вернула в его жилы, теперь служило ему щитом против лихорадочного холода, косившего горожан. — Говорите, — приказал он. — Сколько? — Вчера было три сотни, милорд. Сегодня утром — уже тысяча. Мы не успеваем вывозить тела. Безмолвные Сестры падают замертво прямо у погребальных костров. Город превращается в один большой склеп. Лорд-командующий Золотых Плащей сообщает, что его люди дезертируют. Они боятся мертвых больше, чем королевского гнева. Бейлор посмотрел на Лиссандрии. В её глазах он видел не страх, а расчетливое ожидание. — Это не просто болезнь, — прошептала она. — Это великая жатва. Король Дейрон ждал их в своих покоях. Он сидел в кресле, закутанный в тяжелые меха, несмотря на жару. В комнате горели десятки свечей из китового жира, но их запах не мог скрыть главного — запаха страха и тлена, который пробрался даже к трону. — Отец, — Бейлор подошел к королю. Его сапоги тяжело стучали по плитам пола. — Город умирает. Мы должны закрыть ворота. Никто не входит, никто не выходит. Дейрон поднял на сына глаза, полные невыразимой печали. — Закрыть ворота — значит оставить их там умирать, Бейлор. Ты предлагаешь мне запереть моих подданных в одной клетке с Великим Иным? — Если мы не закроем ворота, — голос Бейлора окреп, в нем снова зазвучала медь, — болезнь разлетится по всему Вестеросу, как семена одуванчика. Мы потеряем не только город, мы потеряем королевство. Великий Мейстер выступил вперед, его клюв нелепо дергался при каждом слове. — Мы должны жечь тела, Ваше Высочество. Все. Без разбора. На Драконьем Логове. Сваливать их в ямы и заливать диким огнем, если понадобится. Иначе воздух станет ядом, который убьет нас всех. Вонь в комнате стала невыносимой — смесью ладана, пота стареющего короля и того самого сладковатого аромата разложения, который теперь был везде. Бейлор положил руку на плечо отца. Его ладонь была горячей — той неестественной, живой силой, которую дала ему красная женщина. — Я сам займусь этим, — сказал Десница. — Я выеду в город. Я прослежу за очищением. — Ты не можешь, — вскрикнул мейстер. — Вы — наследник! Если вы заразитесь... Бейлор бросил взгляд на Лиссандрии. Она едва заметно кивнула. — Я уже умирал однажды, мейстер, — отрезал Бейлор. — Смерть больше не пугает меня. Она пахнет точно так же, как этот замок сегодня утром. И если я должен сжечь город, чтобы спасти королевство, я это сделаю. Он вышел из покоев, чувствуя, как запах смерти липнет к его плащу. Великое Весеннее Поветрие только начиналось, и Бейлор Таргариен знал: чтобы победить этот холодный мор, ему придется стать тем самым пламенем, о котором всегда говорила жрица. На улицах внизу уже разгорались первые погребальные костры, и их дым, черный и жирный, поднимался к небу, скрывая солнце.     Бейлор шел по коридорам Башни Десницы, и его шаги выбивали по камню ритм военного барабана. Вонь в замке стала настолько густой, что казалась осязаемой — липкая серая пелена, оседавшая на языке при каждом вдохе. Слуги, те, что еще держались на ногах, прижимали к лицам пропитанные уксусом тряпки и испуганно вжимались в ниши, провожая принца взглядами, полными отчаяния. В его покоях было жарко. Камин ревел, но не для тепла, а чтобы хоть немного разогнать зачумленный воздух тяжелым дымом кедровых поленьев. Лиссандрия стояла у окна, наблюдая, как над Драконьим Логовом поднимаются первые столбы черного, жирного дыма — там уже начали разводить костры для мертвецов. — Принесите доспех, — приказал Бейлор. Его голос звучал хрипло. Идиллия последних дней осыпалась с него, как позолота с дешевого кубка. — Черную сталь. И плащ, пропитанный воском. Дверь распахнулась, и в комнату вошел человек, чья фигура едва не заслонила собой весь проем. Это был сир Дункан. Дунк, как он сам себя называл, выглядел еще огромнее в замкнутом пространстве покоев. Он прибыл в столицу спустя неделю после событий в Эшфорде — помятый, со стертыми в кровь ногами, но с глазами, в которых светилась такая собачья верность, какой Бейлор не видел даже у своих гвардейцев. «Вы подарили мне жизнь, — сказал тогда Дунк, преклонив колено. — Теперь она принадлежит вам. Я не рыцарь песни, милорд, но я умею стоять там, где страшно». — Позвольте мне, милорд, — прогудел Дункан. Его голос, низкий и надежный, немного разогнал висевшее в комнате напряжение. Рыцарь-перекати-поле подошел к стойке с доспехами. Его огромные руки, привыкшие к грубой работе, с удивительной осторожностью подняли нагрудник из черной вороненой стали. Лиссандрия не шелохнулась, лишь краем глаза наблюдала за гигантом. Она чувствовала в этом простом парне некую силу — не магическую, а чистую, земную волю, которая была чужда ее богу, но понятна Бейлору. Дунк начал затягивать ремни. Кожа скрипела, металл глухо позвякивал. — В городе ад, милорд, — тихо сказал Дункан, застегивая наплечник. — Я был у ворот. Люди молят, чтобы их впустили, а те, что внутри, готовы убивать, лишь бы выйти. Говорят, Блошиный Конец вымер наполовину. Трупы лежат горами, и крысы... они стали размером с собак, милорд. Бейлор молчал, глядя в зеркало. Он видел, как Дунк возится с пряжками, видел свою бледную кожу и шрам на виске, который теперь стал багровым, точно налитым гневом. — Поэтому я и выхожу, Дунк, — ответил Бейлор. — Король не может быть просто короной на подушке. Если мы запремся здесь, пока город гниет, мы перестанем быть драконами. Мы станем стервятниками. — Это самоубийство, — прошептал Дункан, подавая принцу тяжелые латные рукавицы. — Поветрие не смотрит на гербы. Оно ест лордов так же охотно, как и нищих. Позвольте мне поехать вместо вас. Я большой, меня заразе труднее свалить. Бейлор позволил себе короткую, горькую усмешку. — У болезни нет предпочтений в росте, сир Дункан. Но у меня есть защита, которой нет у тебя. Он посмотрел на Лиссандрию. Она подошла ближе, неся в руках алый плащ, подбитый тяжелой кожей. Она набросила его на плечи Бейлора, и на мгновение их взгляды встретились. В ее глазах не было тревоги — только холодное пламя. — Огонь очищает, — произнесла она, застегивая фибулу в форме трехглавого дракона. — Ты идешь в печь, Бейлор. Но ты сам — кузнечный горн. Не бойся вони. Бойся тишины, которая наступит, когда костры догорят. Дункан закончил экипировку. Бейлор теперь казался воплощением самого Воина, сошедшего с небес, чтобы покарать саму Смерть. Тяжесть стали давила на плечи, возвращая ему то чувство уверенности, которое он начал терять в мирной неге. — Мой меч, — приказал принц. Дунк подал тяжелый полутораручный меч. Бейлор застегнул перевязь. — Вы готовы, милорд Десница? — спросил гигант. Его лицо было серьезным, под глазами залегли тени. — Моя лошадь оседлана. Я поеду впереди, чтобы расчищать вам путь. Если кто-то из обезумевших решит, что ваша смерть — это избавление, ему придется сначала перелезть через меня. — Я не сомневаюсь в этом, сир Дункан, — Бейлор положил руку в латной перчатке на плечо рыцаря. — Но сегодня наш враг невидим. Держи платок у лица и не касайся никого, кто еще дышит. Они вышли из покоев. Лиссандрия следовала за ними, ее шаги были неслышны на каменных плитах. По мере того как они спускались к конюшням, вонь становилась всё сильнее. Это был запах старой крови, мокрой шерсти и чего-то сладкого, от чего желудок Бейлора сжимался в спазме. Внизу их ждали кони. Животные нервничали, били копытами, чувствуя витающий в воздухе ужас. Бейлор вскочил в седло — движение было четким, почти механическим. Дункану пришлось приложить усилие, чтобы взобраться на своего огромного жеребца. — Открывайте ворота! — проревел Бейлор стражам у внутреннего портала. Золотые плащи колебались. Их командир, бледный как полотно, вышел вперед. — Милорд, там... там безумие. — Я принес им порядок, — Бейлор опустил забрало шлема. Теперь его голос звучал глухо, как из-под земли. — И огонь. Ворота медленно поползли вверх со скрежетом, который показался Бейлору воплем самого города. За ними открылся вид на улицу, ведущую к площади. Воздух там был желто-серым от тумана и дыма. Дунк пришпорил коня, выдвигаясь вперед, его огромная фигура в простом сюртуке казалась скалой среди бушующего моря хаоса. Бейлор Таргариен вдохнул полной грудью этот ядовитый воздух. Он почувствовал, как жар внутри него, подаренный красной женщиной, вспыхнул с новой силой. Он не боялся заразы. Он боялся лишь того, что не успеет сжечь всё то, что уже мертво, прежде чем оно утянет за собой живых. — За мной, — скомандовал он. Трое всадников — воскресший принц и его верный гигант, в придачу его жрица — выехали за ворота Красного Замка, погружаясь в вонь и крики умирающего города. Над Королевской Гаванью занимался кровавый рассвет Великого Весеннего Поветрия. ​    Как только тяжелые кованые створки ворот Красного Замка остались позади, на Бейлора обрушился мир, лишенный милосердия. Смрад города больше не был просто запахом — он стал осязаемым, плотным, как душный шерстяной саван. Это была едкая, маслянистая вонь, в которой сладость гниющей плоти смешивалась с резким запахом аммиака и кислым душком нечистот. Воздух казался жирным; он облеплял лицо, просачивался сквозь щели забрала, оседал на слизистой горьким, медным привкусом старой крови. Бейлор почувствовал, как желудок поддался вверх, к самому горлу. Тошнота была такой резкой, что на мгновение в глазах потемнело, а к горлу подкатил кислый ком. «Я принц крови дракона», — напомнил он себе, сжимая челюсти так, что зубы скрипнули. — «Драконы не знают рвоты. Драконы не знают страха». Он выпрямил спину, и вороненая сталь его нагрудника зловеще блеснула в сером мареве. Он не позволил себе ни единого жеста слабости. Его взгляд, скрытый за прорезями шлема, был направлен строго вперед, туда, где улица Стефана превратилась в сточную канаву, забитую человеческим горем. Сразу за его правым плечом ехал Дунк. Огромный рыцарь казался горой, обернутой в вареную кожу и кольчугу, но даже его могучие плечи невольно поникли под тяжестью этого воздуха. Лицо Дунка было обмотано широким куском серой ткани, смоченной в уксусе, так что видны были только глаза — полные ужаса и немого вопроса. Каждый раз, когда его жеребец переступал через очередной неподвижный сверток в лохмотьях, Дункан вздрагивал, и Бейлор слышал, как тот шепчет молитвы Кузнецу и Деве. А по левую руку от Десницы ехала Лиссандрия. Она была единственным существом в этой долине смерти, которое казалось здесь неуместным и в то же время пугающе естественным. Она не закрывала лицо платком, не горбилась и не прятала взгляд. Её алые одежды струились по крупу кобылы, точно ручей крови, пробивающийся сквозь серый пепел. Она смотрела на кучи тел, на опухшие лица мертвецов и на тех, кто еще хрипел в предсмертной агонии, с тем же безмятежным любопытством, с каким знатная дама рассматривает товары на рынке. Для неё это не было трагедией — это была жатва её бога, великое очищение пламенем и болезнью. — Посмотри на них, Бейлор, — произнесла она, и её голос, чистый и звонкий, разрезал тяжелый воздух, как серебряный нож. — Они возвращаются в прах, из которого вышли. Их жизни — лишь хворост для костра, который должен осветить твой путь. Бейлор не ответил. Он видел то, чего не хотела замечать жрица. Улица была усеяна трупами, словно поле после проигранной битвы, где забыли собрать павших. Возле дверей одного из богатых домов на Железной улице лежала женщина в шелках, обнимая двух детей; все трое были черны от запекшейся крови, вытекшей из глаз и ушей. Чуть дальше старый нищий доедал крысу прямо на глазах у проезжающей свиты, и в его безумном взгляде не было ничего человеческого. Город не просто умирал — он разлагался заживо. Вонь выедала очи, заставляя слезы течь по щекам под шлемом, но Бейлор не поднимал руки, чтобы утереть их. Каждая слеза замерзала на его лице от внутреннего холода, который снова начал просыпаться в нем, отвечая на мольбы умирающих. — Милорд, — голос Дункана из-под маски звучал глухо. — Там, впереди... Площадь. Они... они тащат их к Драконьему Логову. Бейлор посмотрел вперед. Из тумана выплывали очертания огромных телег, запряженных волами. Тела были свалены на них навалом, как дрова, — руки и ноги безжизненно свисали с бортов, задевая мостовую. Возничие, обмотанные тряпьем с ног до головы, подгоняли скотину хлыстами, выкрикивая хриплые проклятия. — Мы едем к Логову, — скомандовал Бейлор. — Нам нужно пламя. Больше пламени, чем видел этот город со времен Меегора. Если мы не сожжем их сегодня, завтра некому будет копать могилы для нас самих. Он пришпорил коня, и звук подков по камню отозвался в пустой улице зловещим эхом. Тошнота всё еще ворочалась в его нутре, но Бейлор Сломи Копье теперь знал: он вернулся с того света не для того, чтобы править в мире роз и вина. Он вернулся, чтобы стать могильщиком старого мира и огнем, который согреет новый.     Черноводная превратилась в суп из мертвецов. Течение залива, обычно стремительное и свежее, теперь казалось ленивым и тяжелым, забитым телами, которые раздулись до размеров тюленей. Лица утопленников, лишенные глаз рыбами и крабами, белели в мутной воде, точно жуткие речные лилии. Бейлор Таргариен стоял на набережной, и ветер, дующий с реки, нес в себе такую концентрированную вонь мокрого тлена, что даже Дунк, привычный к грязи придорожных канав, закрыл рот ладонью, сдерживая позыв. — Извлечь всех, — голос Бейлора из-под забрала звучал как приговор, не знающий обжалования. — Каждое тело. Если хоть один мертвец останется гнить в воде, мы будем пить заразу до конца времен. — Милорд, — прохрипел капитан Золотых Плащей, чье лицо за маской было серым от ужаса. — Люди боятся касаться воды. Говорят, река проклята. Говорят, сама Матерь отвернулась от города. — Матерь плачет, капитан. А я — нет, — Бейлор повернулся к нему, и его янтарные глаза сверкнули сквозь прорезь шлема так, что офицер попятился. — Используйте багры. Используйте сети, которыми ловили сельдь. Если понадобится, тащите их лошадьми. Но река должна быть чистой к закату. Работа закипела под аккомпанемент хриплых выкриков и лязга цепей. Город превратился в огромную, скорбную скотобойню. Сборщики трупов, которых в народе уже прозвали «Крысиными Королями», рыскали по переулкам Блошиного Конца. Они входили в дома, где тишина стояла такая, что слышно было, как мухи пируют на остывших очагах. Они выносили тела — иногда целые семьи, застывшие в последнем объятии. Стариков, чьи бороды были склеены черной желчью, и младенцев, бледных, как парное молоко. Дунк не мог просто стоять и смотреть. Его огромный рост и сила были сейчас нужнее, чем любой меч. Он сошел с коня, сбросил плащ и, обмотав лицо пропитанной дегтем мешковиной, взялся за работу. Его мощные руки поднимали тела, которые казались другим неподъемными. Он подхватывал зачумленных под мышки и закидывал в телеги, где мертвецы укладывались штабелями — голова к ногам, слой за слоем, точно дрова для гигантского камина. Один раз Дунк оступился, когда вытаскивал из канавы тело кузнеца, такого же огромного, как он сам. Бейлор увидел, как великан замер на коленях, глядя на мертвые руки своего «коллеги», но затем Дункан глухо рыкнул, перекрестился и забросил труп в телегу. — Везите их к Логову! — командовал Бейлор, проезжая мимо вереницы повозок. — Не останавливаться! Если повозка сломается — сжигайте её на месте вместе с грузом! Драконье Логово, когда-то величественный купол, теперь превратилось в преддверие преисподней. На огромном пустыре перед руинами Бейлор велел выкопать рвы, но земля была слишком твердой, а людей — слишком мало. — Огонь, — произнес он, глядя на горы плоти, которые росли с каждым часом. — Нам не нужны ямы. Нам нужны костры. По его приказу из подвалов Гильдии Алхимиков доставили горшки с «субстанцией» — Диким Огнем. Пироманты, эти тощие крысоподобные старики в грязных рясах, несли свои сосуды с таким благоговением, будто несли самих богов. Бейлор лично проследил, чтобы тела обливали дегтем и маслом, прежде чем алхимики приступят к делу. Лиссандрия стояла рядом с ним, и её лицо освещалось первыми всполохами. Вонь паленой шерсти и жареного мяса начала перебивать запах гниения. Это была вонь другого рода — вонь очищения через страдание. — Гляди, мой принц, — прошептала жрица. — Твой народ наконец-то согрелся. Когда первые капли изумрудного пламени коснулись гор трупов, ночь превратилась в день. Зеленый огонь ревел, пожирая всё на своем пути — тряпье, гнилую плоть, кости. Он не дымил, он выжигал само пространство. Свет был таким ярким, что Бейлор видел каждую чешуйку на своем доспехе, видел капли пота на лбу Дункана, стоявшего поодаль, и видел бледные, полные ужаса лица горожан, наблюдавших за этим со стен. Бейлор стоял неподвижно. Он чувствовал, как Дикий Огонь отражается в его новых глазах. Он был Десницей, которая вырывала заразу из сердца города вместе с мясом. С каждым сожженным телом, с каждым багром, вытащившим мертвеца из Черноводной, он чувствовал, что его долг перед жизнью растет. Он был могильщиком Вестероса, и это бремя было тяжелее любого венца. — Очищайте улицы до последнего камня, — сказал он Дунку, когда тот подошел, вытирая сажу с лица. — Завтра мы пойдем в подвалы. Если смерть прячется там — мы выжжем и её. Город пылал зеленым и оранжевым. Великое Весеннее Поветрие столкнулось с волей человека, который уже знал, что такое небытие, и не собирался отдавать ему свое королевство без боя. Дни превратились в один бесконечный, пропитанный дымом кошмар. Время больше не измерялось часами — только количеством опустошенных кварталов и высотой погребальных костров на Драконьем Логове. Бейлор Таргариен не возвращался в Красный Замок. Он запретил себе даже думать о шелковых простынях и прохладном вине, пока улицы города задыхались в собственной гнили. Его лагерь располагался прямо на площади, среди копоти и криков. Спал он не раздеваясь, прямо в доспехах, привалившись к седлу, а его сон длился не дольше пары часов — ровно столько, сколько требовалось, чтобы Лиссандрия вновь разожгла в его жилах угасающее тепло. Солдаты Золотых Плащей и городское ополчение, поначалу готовые дезертировать при первом же запахе черной крови, замерли в суеверном почтении. Они видели своего принца — Десницу Короля, наследника престола — в самой гуще заразы. Бейлор не отдавал приказов с безопасного расстояния. Он был там, где вонь выедала легкие. Его вороненая сталь покрылась слоем жирной копоти и пепла, рубиновый дракон на груди потускнел под налетом сажи. Когда телега застревала в сточной канаве, Бейлор соскакивал с коня и упирался плечом в грязное колесо наравне с последним оборванцем. Солдаты видели, как его перчатки окрашиваются в серый цвет от пыли мертвецов, и это зрелище рождало в их сердцах неистовое, почти безумное рвение. — Если принц не боится сдохнуть в этой грязи, то и нам не зазорно, — рычали сержанты, подгоняя уставших людей. Сир Дункан Высокий стал его тенью. Великан осунулся, его лицо под повязкой потемнело от изнеможения, а глаза запали. Дунк работал за двоих, выламывая запертые двери домов, где живые молили о смерти рядом с уже остывшими близкими. Он выносил детей, оборачивая их в свой плащ, и его огромные руки дрожали, когда он клал их на телеги. Не раз и не два Бейлор видел, как Дунк, пошатываясь, отходил в сторону, чтобы его не вырвало, но затем возвращался к работе, глядя на неподвижную, прямую спину своего принца. Зачистка подвалов была самой страшной частью. В низинах Блошиного Конца воздух застоялся так, что факелы гасли, не в силах гореть в этом трупном смраде. — Выжигайте всё! — командовал Бейлор, стоя у входа в очередную трущобу. — Стены, солому, тряпье! Смерть любит углы, так не оставим ей ни одного. Он лично входил в подземелья, где мертвецы лежали вповалку, переплетенные конечностями в последней судороге. Солдаты, идя за ним, чувствовали исходящий от него жар — Лиссандрия всегда была рядом, её алое платье в темноте подвалов казалось текучей кровью. Она не помогала таскать тела, но её присутствие действовало на людей как хлыст. — Ты видишь их страх, Бейлор? — шептала она, когда они выходили на свежий, если его можно было так назвать, воздух. — Они смотрят на тебя как на бога. Не потому, что ты добр, а потому, что ты бессмертен среди их тлена. — Я не бессмертен, — отвечал он, вытирая пот со лба окровавленной перчаткой. Слово «милосердие» всё чаще ускользало от него, заменяясь словом «необходимость». — Я просто занят. У смерти слишком много работы, чтобы отвлекаться на меня одного. Выжили не все. Каждое утро Бейлор начинал с того, что считал пустые места в строю. Сир Томас из Озер умер на третий день, захлебнувшись кровью прямо во время переклички. Десятки стражников падали замертво, просто присев отдохнуть. Их тут же раздевали, а тела бросали в общие повозки, не делая различий между рыцарем и нищим. На седьмой день Бейлор стоял на Рыночной площади. Его лицо осунулось, глаза горели лихорадочным янтарем. Он смотрел, как Дунк вытаскивает из колодца последнее тело — утопленника, который едва не отравил всю округу. — Город очищен? — спросил Бейлор. Его голос был хриплым, как скрежет камней. — Улицы пусты, милорд, — ответил Дунк, тяжело дыша. На его предплечье виднелась глубокая царапина, но он не обращал на неё внимания. — Мы выгребли всё, до последней косточки. Бейлор огляделся. Королевская Гавань молчала. Не было ни криков, ни звона колоколов — только мерное потрескивание костров на холмах. Он был весь в саже, крови и гнили, его доспех вонял так, что собаки бежали прочь. Но он стоял. И люди, оставшиеся в живых — грязные, изможденные, пахнущие смертью — смотрели на него с такой надеждой, которая была страшнее любого проклятия. — Теперь, — Бейлор медленно поднял руку, указывая на Красный Замок, — мы пойдем назад. Но ворота останутся закрытыми. Мы будем ждать, пока огонь не догорит. Он не вернулся в замок триумфатором. Он вернулся как человек, который лично закопал половину своего города, и этот груз теперь давил на него сильнее, чем любая корона. Лиссандрия коснулась его руки, и он почувствовал, как её жар встречается с его собственным — теперь уже не магическим, а настоящим жаром человека, пережившего ад. Когда под копытами коня вновь застучал камень внутреннего двора Красного Замка, Бейлору показалось, что он вернулся из долгого путешествия в Пекло. Створки ворот за спиной захлопнулись с тяжелым, окончательным лязгом, отсекая густой, маслянистый смрад города. Но тишина, воцарившаяся здесь, была не менее зловещей: замок замер в ожидании, вычищенный уксусом и страхом. ​Бейлор едва держался в седле. Каждый сустав молил о покое, а кожа под доспехом зудела так, словно по ней ползали легионы могильных червей. Перед его глазами, застилая вид на башни, стояла она — Горячая Вода. Он грезил о ней последние три дня: о прозрачном паре, о щелоке, который будет разъедать грязь, о возможности смыть с себя этот серый налет, состоящий из пепла сожженных людей и пыли их надежд. ​Дунк спешился первым. Огромный рыцарь едва не рухнул на колени — ноги подвели его, когда он коснулся земли. Он стоял, тяжело опираясь на луку седла, и его лицо, покрытое слоем черной копоти, казалось маской из трагедии. Дунк не думал о славе, не думал о том, что он — единственный рыцарь в Вестеросе, который таскал трупы наравне с принцем. Он думал о том, чтобы просто выжить. Он прислушивался к собственному дыханию, ища в нем хрипы, ощупывал шею под повязкой, страшась наткнуться на роковую опухоль. Смерть в бою была понятна Дунку, но эта смерть — тихая, вонючая, забирающая силу из мышц — пугала его до дрожи в поджилках. ​— Идите, сир Дункан, — прохрипел Бейлор, сползая с коня. Металл его поножей заскрежетал, когда он коснулся плит. — Мейстеры подготовят для вас ванну с солью и травами. Пейте горячее вино. И спите... спите, пока не забудете вкус этого воздуха. ​— А вы, милорд? — Дунк посмотрел на него красными от дыма глазами. ​— А я попытаюсь вспомнить, как пахнет жизнь, — ответил Бейлор. Свет факелов в сумерках двора казался Бейлору неестественно ярким, почти болезненным. Каждый шаг давался с трудом; копоть, смешанная с потом, запеклась на стыках его доспеха, превращая воина в подобие ржавой статуи. Дунк, пошатываясь, побрел в сторону казарм, ведя коня в поводу, а Бейлор остался стоять, глядя на высокие окна королевских покоев. Он ждал увидеть там мягкий свет ламп, символ того, что порядок восстановлен, но окна были темны и пусты, точно глазницы черепа. Мейкар стоял в тени арки, ведущей к Башне Десницы. Он не был в доспехах — на нем был простой камзол из грубой шерсти, но его плечи были опущены так низко, словно на них давил свод небес. Увидев брата, Мейкар не сделал шага навстречу. Он остался в тени, и в неровном свете огня его лицо казалось высеченным из серого гранита. Бейлор остановился в трех шагах от него. С него осыпалась сухая сажа, пачкая светлые плиты двора. Запах смерти, который он принес на своих плечах, столкнулся с запахом благовоний и уксуса, исходившим от Мейкара. — Я вычистил город, брат, — голос Бейлора надтреснул, как пересохшая земля. — Костры догорают. Река свободна. Теперь мы сможем... Он замолчал. Слова застряли в горле, потому что он увидел глаза Мейкара. В них не было привычной суровости или гнева. Там была пустота — та самая бездна, которую Бейлор видел, когда сам уходил во тьму Эшфорда. Мейкар смотрел на него с таким глубоким, невыносимым сожалением, что Бейлору внезапно стало трудно дышать, хотя забрало было поднято. — Бейлор... — Мейкар запнулся, и его кадык судорожно дернулся. — Ты опоздал. Смерть не ждала у ворот. Она уже была здесь. Она пробралась по крысиным тропам, сквозь щели в камне, мимо твоих гвардейцев. Бейлор почувствовал, как холод — тот самый первородный холод, который Лиссандрия так долго выжигала из него — начал медленно возвращаться, сковывая сердце. — Отец? — прошептал он. Мейкар медленно кивнул. Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. — Король Дейрон преставился в полдень. Он ушел тихо, Бейлор. Мейстеры говорят, он не мучился, но это ложь. Я видел его лицо. Оно было черным, как твои перчатки. Он звал тебя. Звал до самого последнего вздоха, спрашивал, догорели ли костры. Бейлор пошатнулся. Тяжесть вороненой стали внезапно стала невыносимой. Король Добрый. Человек, который вернул его к жизни не магией, а верой. Его больше не было. Вестерос остался без своего пастыря в самую темную из своих весен. Бейлор хотел что-то сказать, выразить скорбь, но Мейкар не дал ему заговорить. Младший брат сделал шаг вперед, и в свете факела Бейлор увидел, что щеки Мейкара мокры от слез. — Это еще не всё, — голос Мейкара сорвался на хрип. — О Семерых... Бейлор, я предпочел бы, чтобы ты убил меня в тот день в Эшфорде. Я предпочел бы лежать в той яме сам. Бейлор почувствовал, как мир вокруг него начал вращаться. Предчувствие, острое и злое, вонзилось в его нутро сильнее любого кинжала. — Матарис? — выдохнул он имя старшего сына. — Валарр? Мейкар закрыл глаза, не в силах больше выносить взгляд брата. — Поветрие не выбирает стариков, Бейлор. Оно любит молодых и сильных. Матарис сгорел первым, еще на рассвете. Валарр... он держался дольше. Он пытался идти к отцу, когда тот умирал. Он упал прямо на пороге королевской опочивальни. Мейкар зарыдал — беззвучно, страшно, всем своим мощным телом. — Их нет, брат. Твои сыновья... твои наследники... Они ушли за пару часов до деда. Они лежат там, в Большой Септе, накрытые знаменами, которые они так и не успели понести в бой. Смерть вырезала твой корень, пока ты спасал чужие сорняки в Блошином Конце. Бейлор не закричал. Он не упал. Он стоял, недвижный, как обсидиановая скала, посреди двора, который стал для него кладбищем. Весь этот пот, вся кровь, вся гниль, которую он выгребал из канав руками, — всё это было зря. Он спасал нищих, пока его собственный дом рушился в прах. Он вернулся из мертвых, чтобы увидеть, как умирает всё, что он любил. Он почувствовал, как за его спиной возникла тень. Лиссандрия. Он не видел ее, но ощущал ее жар, ее присутствие, пахнущее дымом и вечностью. — Вот цена, Бейлор Таргариен, — ее шепот прорезал тишину его горя. — Огонь требует жертв. Чтобы ты жил, чтобы ты правил, старый мир должен был сгореть дотла. Теперь ты — король. Единственный. Без прошлого, без наследников. Только ты и долг перед пламенем. Бейлор медленно поднял руку и начал расстегивать ремни нагрудника. Пальцы не слушались, металл скользил, пачкаясь в саже. Он сорвал с себя черный панцирь, и тот с грохотом упал на камни, выбив искру. Следом полетели наплечники и перчатки. Он стоял перед братом в одной сорочке, покрытой грязью и пятнами чужой крови. Он посмотрел на свои ладони. Они были теплыми. Он был живым. Он дышал. Но в этот миг Бейлор Таргариен, король андалов и ройнаров, понял, что он никогда не чувствовал себя более мертвым, чем сейчас, в лучах восходящей луны, над трупами своих детей и своего отца. — Приготовьте воду, — произнес он, и в его голосе не осталось ничего человеческого. — Горячую воду. Я хочу смыть это... всё это. А завтра... завтра мы начнем править пеплом. Мейкар посмотрел на него с ужасом, видя, как в глазах брата угасает последний свет милосердия, сменяясь тем самым золотистым, холодным пламенем, которое не греет, а лишь выжигает истину. Идилия закончилась. Началось время Огня и Крови. ​