Покровитель.

Бейлор стоял неподвижно, и пар, поднимавшийся от его кожи, казался ему призрачным саваном. Холод опочивальни кусал его, но он не спешил потянуться за полотенцем. Ему хотелось, чтобы этот холод пробрал его до самого нутра, чтобы он вытеснил тот неестественный жар, который Лиссандрия разожгла в нем. Но магия жрицы была крепче скорби; его сердце продолжало биться — ровно, мощно, словно издеваясь над тишиной, воцарившейся в замке. Он посмотрел на воду в лохани. Она была мутной, маслянистой, покрытой серой пеной. В ней плавали ошметки того, кем он был последние дни: чешуйки сажи с Драконьего Логова, частицы засохшей грязи из трущоб, невидимые споры поветрия, которые убили его мальчиков, но оказались бессильны против него. Он выплеснул в эту воду всё свое милосердие, всю свою веру в то, что труд может окупиться спасением. Его взгляд переместился на стол. Золотой венец Дейрона Доброго лежал на черном бархате, холодный и равнодушный. Каждый зубчатый выступ обруча, каждый отполированный камень впивался в зрение Бейлора. Это золото стоило жизни старика, который любил книги больше мечей, и жизни двух юношей, которые должны были стать будущим Вестероса. Валарр, с его доброй улыбкой и светлыми волосами... Матарис, такой похожий на него самого в юности... Теперь они были лишь именами в списках мейстеров, строчками, которые скоро покроются пылью. Бейлор подошел к столу. Его босые ноги не издавали ни звука на каменных плитах. Он протянул руку — чистую, отмытую добела руку — и коснулся металла. Золото было холодным, как лед Черноводной. — Ты вернулся за этим, — голос Лиссандрии донесся из тени у камина. Она не смотрела на его наготу; для нее он был не мужчиной, а сосудом силы. — Смерть забрала слабых, чтобы освободить место для истинного короля. Не ищи справедливости в пепле, Бейлор. Пламя не знает справедливости. Оно знает только волю. Бейлор не обернулся. Он поднял венец, и тяжесть металла показалась ему тяжелее всей его черной брони. — Мои сыновья не были слабыми, — прошептал он. — Они были людьми. Живыми, дышащими людьми. А я... кто я теперь? Твой бог вырвал меня из объятий Неведомого не для того, чтобы я правил, а чтобы я смотрел, как горит мой мир. — Ты — Дракон, — отрезала она, делая шаг из тени. В свете свечи ее рубин полыхнул кровавым светом. — Драконы не оплакивают птенцов, когда небо зовет их в полет. Ты прошел через огонь и поветрие. Ты очистил город. Ты стал законом, когда боги отвернулись. Бейлор медленно поднес венец к своей голове. Он видел свое отражение в темном окне — бледный человек с глазами, в которых больше не было тепла. Он вспомнил, как Валарр в детстве надевал этот венец, смеясь и спотыкаясь под его весом. Он вспомнил запах их волос — запах чистоты и жизни, который теперь навсегда сменился для него запахом щелока и смерти. Он опустил обруч на свой лоб. Холод золота обжег кожу, но Бейлор даже не вздрогнул. Венец сел идеально, словно всегда был частью его костей. — Я — король пепла, — произнес он, обращаясь к темноте за окном. — И если боги хотели, чтобы я правил в одиночестве, они получили желаемое. Он посмотрел на свои ладони. Чистые. Безупречные. Мертвые в своем совершенстве. Завтра он выйдет к лордам. Завтра он велит Мейкару готовить войска, чтобы удержать то, что осталось от страны. Завтра он будет говорить о порядке и долге. Но сегодня, в тишине своей комнаты, Бейлор Таргариен знал: та часть его, которая могла любить, сгорела в кострах Драконьего Логова вместе с его детьми. Остался только венец, жрица и бесконечная, ледяная воля к власти, которую он никогда не просил. ​    Ее прикосновение было подобно раскаленному клейму. Бейлор не вздрогнул — он лишь почувствовал, как пар, еще окутывавший его плечи, мгновенно испаряется под жаром ее ладоней. Она была ближе, чем любая женщина за всю его жизнь, ближе, чем жена, чье имя теперь казалось ему звуком из чужого языка. — Мой бог не хотел, чтобы было всё так, — прошептала Лиссандрия. Ее голос, обычно твердый и лишенный сомнений, надломился, став мягким, как бархат Асшая. Она прижалась лбом к его мокрой спине, между лопатками, там, где под кожей перекатывались тяжелые мышцы воина. Бейлор чувствовал через кожу ее частое дыхание. Оно обжигало его, как дыхание самого кузнечного горна. — Он не палач, Бейлор, — продолжала она, и ее пальцы начали медленно, почти неощутимо поглаживать его плечи, втирая тепло в остывающую плоть. — Он — Свет. Но свет всегда отбрасывает тени, и чем ярче он горит, тем гуще мрак вокруг него. Твои сыновья… они были свечами, которые погасли, чтобы твое солнце могло взойти над миром. Это не жестокость. Это… равновесие. Бейлор закрыл глаза. Венец на его челе казался тяжелым, как каменная плита. — Равновесие? — его смех был сухим и коротким, больше похожим на кашель. — Ты называешь это равновесием? Мой отец мертв. Мои наследники гниют в саванах. Город воняет жареным человечьим жиром. И всё это ради того, чтобы мертвец мог сидеть на железных мечах? Он почувствовал, как она сильнее прижалась к нему. Ее руки скользнули по его груди, туда, где за ребрами билось его сердце — теперь уже медленно, тяжело, с каждым ударом словно выплескивая горечь в кровь. — Ты не мертвец, — возразила она, и он услышал в ее тоне ярость, смешанную с обожанием. — Ты — его меч. Ты — Азор Ахай, восставший из дыма и соли. Смерть твоих близких — это соль. Пепел города — это дым. Ты не выбирал эту ношу, но ты единственный, кто может ее нести. Посмотри на свои руки, Бейлор. Они чисты. Ты смыл грязь, но ты не можешь смыть судьбу. Бейлор медленно накрыл ее ладони своими. Ее пальцы были тонкими, но в них скрывалась сила, способная дробить камни. Он больше не чувствовал тошноты. Он больше не чувствовал скорби как острой боли; теперь это была тупая, фоновая тяжесть, с которой можно было жить. Магия Лиссандрии действовала как опиум, притупляя человеческое и возвышая то чудовищное, что она взрастила в нем в тенях Асшая. — Я чувствую твой огонь, Лиссандрия, — сказал он, глядя на их переплетенные руки. — Но я боюсь, что когда-нибудь он выжжет во мне всё, что позволяло мне называть себя человеком. Что останется тогда? — Останется Король, — ответила она, поднимая голову и глядя на него из-за плеча. В ее глазах не было жалости, только бесконечное, пугающее обещание власти. — Король, которому не нужны советники, потому что он видел Истину. Король, которому не нужны наследники, потому что он сам — вечность. Бейлор Таргариен, Первый своего имени, стоял нагим в центре своей холодной опочивальни, увенчанный золотом и согретый красной жрицей. Он посмотрел в окно, на темный город, где костры наконец-то начали гаснуть, оставляя после себя лишь черные пятна на лице земли. — Пускай так, — произнес он. — Раз боги выбрали меня своим факелом, я буду гореть так ярко, что они сами пожалеют о том, что пробудили меня. Он повернулся к ней, и в этот миг Лиссандрия увидела в его глазах не только янтарь, но и фиолетовый всполох древней Валирии — пламя, которое не греет, а истребляет всё на своем пути. Завтра будет день судов и указов. Завтра Вестерос узнает своего нового господина. А сегодня в Красном Замке два пламени слились в одно, освещая мрак, который принесла с собой Весна. Бейлор на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе эту последнюю, едва уловимую человеческую слабость. Он прижался лбом к её макушке, ища опору в этой единственной константе своего нового, искаженного мира. Волосы Лиссандрии пахли Асшаем — дымом костров, далекими специями и чем-то неуловимо металлическим, как кровь на морозе. — Все они ушли, — прошептал он, и его голос, приглушенный её прядями, прозвучал как признание мертвеца. — Отец... Валарр... Матарис... Имена сыновей обожгли горло сильнее, чем щелок. Валарр, который должен был наследовать его мудрость. Матарис, чья юность была обещанием силы. Поветрие не пощадило их, не поклонилось их валирийской крови. Смерть просто пришла и забрала их, пока он, их отец, возился в нечистотах Блошиного Конца, вырывая из когтей Неведомого жизни тех, кто даже не знал его имени. — Твои сыновья ушли во свет, — её голос вибрировал у его груди, уверенный и ровный. — Они стали дровами для твоего костра, Бейлор. Драконье пламя требует великих жертв, чтобы не угаснуть в этой долгой зиме. Не плачь о них. Они были лишь ветвями. Ты — ствол. Бейлор тяжело вздохнул. Венец на голове ощущался как обруч из льда, стягивающий череп. Он вспомнил лицо Матариса — совсем еще мальчишеское, искаженное черным поветрием. Вспомнил Валарра, лежащего на ступенях, словно сломанная кукла в рыцарских одеждах. Его собственные дети сгорели, пока он сам, мертвец, вернувшийся из небытия, продолжал дышать этим проклятым воздухом. — Справедливость, — произнес он, и в этом слове теперь была вся горечь мира. — Я всегда стремился к справедливости, Лиссандрия. Но где она здесь? Почему я стою в золоте, а мои мальчики — в саванах? — Справедливость — это выдумка мейстеров, — она медленно отстранилась, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было сострадания, только фанатичный блеск. — Есть только воля и сила. Твой бог вернул тебя не для того, чтобы ты был отцом. Он вернул тебя, чтобы ты был Королем. Тем, кто пройдет через пепел и не сгорит. Бейлор посмотрел на свои руки. Чистые. Отмытые. Но под ногтями, казалось, всё еще чернела пыль сожженных трупов. Он медленно выпрямился, и венец Дейрона Доброго перестал казаться чужим. Он врос в него. — Иди, — приказал он, не глядя на неё. Его голос вновь обрел ту медную твердость, от которой содрогались Золотые Плащи на улицах. — Пришли ко мне слуг. Пусть принесут черное. Сегодня мы будем хоронить королей. А завтра... завтра я заставлю этот город вспомнить, почему наш герб — дракон, а не ягненок. Лиссандрия склонилась в поклоне, её алые шелка зашуршали по полу, как змея в сухой траве. Когда дверь за ней закрылась, Бейлор остался один перед зеркалом. Нагой человек в золотом обруче. Он больше не видел в отражении Бейлора Сломи Копье. Он видел незнакомца, который восстал из могилы, чтобы править кладбищем. За окном занимался кровавый рассвет. Великое Весеннее Поветрие уходило, забирая с собой старый Вестерос, и в наступившей тишине Бейлор Таргариен, Первый своего имени, начинал свое правление — долгое, холодное и пахнущее дымом.     Красный Замок, некогда бившееся сердце Вестероса, теперь напоминал огромный, гулкий склеп, в котором выжившие передвигались подобно теням. Поветрие не спрашивало имен и не смотрело на цвет плащей. Очистка замка шла под монотонный речитатив Безмолвных Сестер, чей шепот казался шуршанием сухой листвы. Гвардейцы в белых и золотых плащах, чьи ряды поредели почти на треть, выносили своих братьев ногами вперед. В казармах находили мертвецов, застывших с мечами в руках, словно они пытались сразиться с невидимым врагом. Слуг находили на кухнях, в конюшнях, в узких лазах для прачек. Их тела, уже тронутые тленом, заворачивали в грубую мешковину — на шелка для всех не хватало ни времени, ни людей. Септу зачищали с особой жестокостью. Мейстеры и послушники, обливаясь потом и слезами, выскребали полы песком и уксусом, пытаясь смыть саму память о болезни. Септоны, те немногие, что не пали жертвой мора, кадили ладаном так неистово, что в залах стоял сизый туман, едва не более удушливый, чем само поветрие. Но главное действо разворачивалось на холме Рейнис, в руинах Драконьего Логова. Для королей и принцев не было глубоких могил в земле. Таргариены всегда возвращались в пламя. Погребальные костры были выстроены в ряд, точно три гигантских алтаря, обращенных к небу. Самый высокий, в центре, предназначался для Дейрона Доброго. По бокам, чуть меньше, но столь же величественные, стояли костры Валарра и Матариса. Основания костров сложили из вековых дубовых бревен, пропитанных дегтем и редкими маслами из Вольных Городов. Сверху настелили кедр и сандал, чтобы запах гари не оскорблял память усопших. Бейлор лично проследил, чтобы на дрова набросали сухие ветви мирта и охапки сушеной лаванды — последняя милость отца своим детям. Тела вынесли на закате. Король Дейрон лежал на вершине своего костра в парадных одеждах, с мечом Черное Пламя в руках, который должен был отправиться с ним в последний путь. Его лицо, исхудавшее и серое, наконец-то обрело покой. Рядом, на своих ложах из кедра, покоились Валарр и Матарис. В сумерках их светлые волосы казались серебряными нитями, вплетенными в узор смерти. Бейлор стоял впереди, облаченный в черное. На его плече лежала тяжелая рука Мейкара, который дрожал всем телом, не в силах сдержать рыданий. Дунк стоял поодаль, огромный и неподвижный, как скала, его лицо было скрыто тенью капюшона, но плечи его вздрагивали. Лиссандрия подошла к королю с факелом. Огонь танцевал на ветру, отражаясь в янтарных глазах Бейлора. — Кровь дракона возвращается к истоку, — прошептала она так, что слышал только он. — Сожги свое горе, Бейлор. Оставь только пепел, из которого ты выкуешь свою волю. Бейлор взял факел. Его рука была твердой, как мрамор. Он не смотрел на Мейкара, не смотрел на плачущих леди и бледных лордов. Он видел только своих мальчиков — тех, кого он должен был защитить, и тех, кого он подвел, выбрав жизнь для других. Он первым поднес огонь к костру Валарра. Затем — к Матарису. И наконец, с тяжелым вздохом, который услышали лишь боги, он опустил пламя в основание костра своего отца. Вспышка была мгновенной. Деготь и масла жадно поглотили искру, и три столба оранжевого пламени взметнулись к черному небу Королевской Гавани. Огонь ревел, заглушая рыдания толпы. Жар был таким сильным, что люди начали пятиться, закрывая лица руками, но Бейлор не шелохнулся. Он стоял так близко, что его черные одежды начали дымиться, а венец на голове раскалился, впитывая свет погребального костра. Снопы искр летели к звездам, унося с собой души королей. В этом пламени сгорала не только плоть — там сгорала прошлая жизнь Бейлора, его доброта, его право на слабость. Лица Валарра и Матариса исчезли в золотом мареве, превращаясь в чистый свет. — Прощайте, — произнес Бейлор одними губами. Он стоял до тех пор, пока костры не прогорели до углей, пока рассвет не окрасил руины Логова в серый цвет. Когда всё было кончено, на холме остался лишь пепел и человек в золотом венце. Бейлор повернулся к выжившим. На его лице не было слез, только сажа и холодная, пугающая решимость. Весеннее Поветрие закончилось. Началось правление Короля, который сам прошел через огонь и не сгорел. Тьма в покоях Десницы — теперь уже Королевских покоях — была густой и тяжелой, как могильная земля. Бейлор стоял у окна, спиной к двери. — Оставьте меня, — бросил он через плечо. Голос был сухим, как треск ломающихся костей. — Мой король, вам не стоит быть одному в такую ночь, — тихо произнесла Лиссандрия. Ее рубин мерцал во мраке, точно недремлющее око. — Уходи, — отрезал он, не оборачиваясь. — И ты, Дунк. Это приказ. Он слышал тяжелый, неровный вздох Дункана. Великан хотел что-то сказать, возможно, предложить свою нехитрую, честную поддержку, но тяжесть королевского слова уже обрела вес. Послышались шаги — тяжелая поступь рыцаря и легкое, почти призрачное шуршание шелков жрицы. Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив Бейлора наедине с тишиной. И тогда тишина набросилась на него. Бейлор рухнул в кресло, но тут же вскочил, словно само дерево обжигало его. Он подошел к столу, где всё еще лежали свитки с именами умерших, которые он просматривал днем. Его взгляд упал на два имени в самом верху списка. Валарр. Матарис. Горло перехватило спазмом, таким резким и болезненным, что он невольно схватился за шею. Челюсти сжались сами собой; зубы заскрипели, отдаваясь ноющей болью в висках. Желваки на его лице вздулись, мышцы одеревенели, превращая лицо в застывшую маску ярости и страдания. Первая слеза, горячая и едкая, скатилась по щеке, оставляя след на бледной коже, еще пахнущей пеплом костров. За ней — другая. Бейлор зажмурился, но образы не исчезали. Он видел Матариса — совсем еще ребенка, который так гордился своим первым деревянным мечом. Видел Валарра, своего наследника, свою надежду, чей взгляд всегда был полон того спокойного благородства, которое Бейлор так ценил. Они должны были стоять за его спиной, когда он взойдет на трон. Они должны были нести его гроб, а не он — их пепел. — Мои мальчики... — прохрипел он, и этот звук больше походил на звериный вой, приглушенный стиснутыми зубами. Он вспомнил отца. Дейрон Добрый. Старик, который до последнего верил, что мир можно удержать книгами и мудростью. Отец, который обнимал его после воскрешения с такой силой, будто боялся, что сын снова рассыплется прахом. Бейлор чувствовал себя предателем. Он спас город, он вычистил каждую сточную канаву, он заставил смерть отступить с улиц — но он не смог защитить тех, кто был ему дороже жизни. Его руки, чистые и белые в лунном свете, вцепились в край дубового стола. Пальцы побелели, ногти впились в дерево. Он хотел закричать, крушить мебель, рвать на себе эти черные траурные одежды, но внутри него росла ледяная пустота. Смерть обманула его. Она отпустила его из своих объятий в Эшфорде только для того, чтобы заставить его смотреть, как она забирает его мир по частям. — За что? — выдохнул он в пустоту комнаты. — Зачем ты вернул меня, если цена — всё, что я любил? Ответа не было. Были только холодные камни Красного Замка и вонь гари, которая, казалось, теперь всегда будет преследовать его, куда бы он ни пошел. Бейлор опустил голову на руки. Его плечи начали мелко подрагивать. Великий Бейлор Сломи Копье, воскресший герой, новый король Вестероса, плакал в темноте, как потерянный ребенок. Он потерял отца, который верил в него больше, чем в богов. Потерял первенца, который был его гордостью. Потерял второго сына, который был его радостью. В ту ночь в покоях короля не было пламени Асшая. Не было славы Таргариенов. Был только человек, раздавленный горем, чья челюсть болела от невыплаканного крика, и чье сердце медленно превращалось в камень — такой же холодный и острый, как Железный Трон, ждавший его поутру. Рассвет застал Красный Замок в лихорадочном движении. Запах смерти, свирепствовавший недели, теперь душили ароматами лаванды, полыни и резкого уксуса. Мейстеры в серых робах и послушники Септы сновали по коридорам, словно муравьи в разоренном гнезде. Они втирали в каменные стыки мази из чеснока и серы, раскладывали пучки сушеной мяты под кроватями и окуривали каждый угол густым дымом ладана, надеясь, что боги учуют мольбы сквозь вонь тлена. Среди этого хаоса выделялся юный послушник, чье имя едва ли кто помнил. Он был бледен, как свечной воск, с волосами цвета первого снега, что делало его похожим на призрака, заблудившегося в чертогах живых. Его серые одежды послушника были просты, а движения — точны и лишены суеты, столь несвойственной его возрасту. Пока другие септоны громко взывали к Матери о милосердии, этот юноша молчал. Он переходил из комнаты в комнату, прижимая к груди тяжелый фолиант в кожаном переплете — древний трактат о травах и очищении, который он, казалось, знал назубок. Он не боялся заходить в те покои, где еще вчера хрипели умирающие. Его тонкие пальцы уверенно закладывали горькую руту в щели подоконников, а глаза, внимательные и холодные, подмечали каждую деталь: застоявшуюся воду в кувшине, невыстиранную занавесь, пятно на ковре. От него не было слышно ни жалоб, ни молитв, но там, где он проходил, вонь отступала, сменяясь чистой, морозной свежестью. Гвардейцы, мимо которых он проскальзывал тенью, провожали его странными взглядами. В нем чувствовалась какая-то пугающая сосредоточенность, чистота, граничащая с безумием. — Кто этот малый? — спросил один из Золотых плащей, провожая взглядом серую фигуру. — Послушник из Великой Септы, — ответил другой, вытирая пот со лба. — Говорят, он выжил в Блошином Конце, когда всё его братство полегло. Не ест, не спит, только скоблит и мажет. Словно пытается вычистить саму Смерть из этих стен. Юноша не обращал на них внимания. Он склонился над очередной кадкой с водой, всыпая туда порошок из белых кореньев. Его губы беззвучно шевелились, но то была не молитва Семи, а формулы старого мира, где болезни лечили сталью и огнем, а не песнопениями. В этом замке, полном скорби и пепла, он был самой полезной тенью — немой, незаметной, но неумолимой, как само выздоровление. Бейлор скоро столкнется с этим юношей в одном из пустых коридоров.         Бейлор сидел в глубоком кресле, и тяжесть короны, которую он так и не снял, казалось, вдавливала его в саму землю. Перед ним лежал массивный фолиант, страницы которого были желтыми и ломкими, точно сухая кожа покойника. Свеча оплывала, роняя жирные слезы воска на дубовую столешницу, но король не замечал этого. Он читал. Глаза его бежали по строчкам, написанным сухим языком мейстеров былых времен, но разум отказывался повиноваться. Что он искал? Может быть, он искал способ облегчить участь тех, кто остался? Тех, кто теперь бродил по опустевшим улицам, озираясь на заколоченные двери соседских домов, где больше не слышно было детского смеха — только шорох крыс и свист ветра. Он искал законы о налогах, о раздаче зерна, о восстановлении ремесленных цехов. Он хотел быть Добрым, как его отец. Он хотел исцелить раны Вестероса, когда сама земля кровоточила черной желчью поветрия. Но правда, горькая и острая, как сталь, колола его изнутри. Он не искал спасения для народа. Он прятался. Бейлор прятался за буквами, за сложными терминами, которые всё чаще ускользали от него, заставляя хмуриться и перечитывать один и тот же абзац по пять раз. Книга была его щитом. Пока его глаза были прикованы к пергаменту, ему не нужно было смотреть на пустые стулья в совете. Ему не нужно было видеть лица Мейкара, в которых застыл немой упрек. Ему не нужно было вспоминать тишину в покоях Валарра и Матариса. «Как я могу лечить королевство, если я не смог уберечь собственную кровь?» — эта мысль билась в его голове мерным, сводящим с ума ритмом. Половина города превратилась в пепел. Тысячи людей умерли в муках, захлебываясь собственной кровью, пока он, воскресший мертвец, дышал полной грудью. И теперь он пытался найти в старой книге оправдание своему существованию. Он пытался найти ответ на вопрос: зачем Семерым — или богу Лиссандрии — понадобилось оставлять его одного на этом пепелище? Тихий скрип двери заставил его вздрогнуть. В проеме показался тот самый юный послушник с волосами цвета седого инея. Он вошел бесшумно, неся в руках небольшую курильницу, от которой исходил тонкий аромат можжевельника. Бейлор поднял голову. В полумраке кабинета серебро волос юноши вспыхнуло, как призрачный свет. Король на мгновение замер, и его сердце пропустило удар. На секунду — всего на одну короткую, безумную секунду — ему показалось, что это Матарис. Что его сын просто зашел пожелать ему доброй ночи, переодевшись в шутку в септонское платье. Но юноша поднял глаза, и морок рассеялся. Это был чужак. Незнакомец с холодным, спокойным лицом, который видел слишком много смерти, чтобы бояться короля. — Здесь еще пахнет гарью, милорд, — тихо произнес послушник. Его голос был лишен красок, как и его одежды. — Я принес дым, который очистит кабинет, как и замок... и мысли. — он слегка кивнул своему господину, ожидая... чего? Прогонит, или позволит остаться? ​    ​    Бейлор поднял глаза от страницы, исписанной убористым почерком мейстера, который, вероятно, сгнил в своей постели еще на прошлой неделе. Слова в книге расплывались, превращаясь в чернильных пауков. Король посмотрел на юношу. Серебро его волос в полумраке казалось неестественным, выцветшим, словно из парня вымыли все краски жизни, оставив лишь оболочку. — Мысли, — повторил Бейлор, пробуя слово на вкус. Оно отдавало пеплом. — Мысли не очистишь ладаном, малый. Если бы это было так просто, мы бы не жгли людей на холмах, мы бы просто окуривали их благовониями. Послушник не дрогнул. Он стоял неподвижно, прижимая к груди свой тяжелый фолиант, и в его взгляде не было того благоговейного трепета, который Бейлор привык видеть у челяди. Ламберт смотрел на короля как на еще один предмет в комнате, требующий внимания и очистки. — Миазмы проникают глубже, чем кажется, Ваше Величество, — тихо сказал юноша, опустив глаза. Кадильница мерно покачивалась, и тонкий звон её цепей растворял его слова в прохладном воздухе комнаты. — Не ищите спасения в книгах, мой король. Знание умножает скорбь, но не очищает сердце. О мёртвых не печальтесь — они преданы воле Семерых. Обратитесь к живым: к тем, кто вверен вам. Пастырю надлежит бодрствовать, а не оплакивать ушедших. За каждую душу будет дан ответ. Бейлор почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Смелость этого мальчишки должна была вызвать гнев, но вызвала лишь глухую, тягучую тоску. Челюсти короля снова сжались, мышцы на лице натянулись, как струны. — Ты слишком много болтаешь для того, кто носит серую робу, — Бейлор закрыл книгу. Глухой хлопок эхом отозвался под сводами кабинета. — Оставь свою курильницу и проваливай. У мейстеров наверняка найдется для тебя работа погрязнее, чем давать советы королю. Юноша медленно поставил курильницу на невысокий постамент. Тонкая струйка сизого дыма, пахнущего можжевельником и какими-то горькими травами, потянулась к потолку. Ламберт не ушел сразу. Он задержал взгляд на руках Бейлора — чистых, бледных руках, которые всё еще дрожали мелкой, едва заметной дрожью. — Чистота это готовность принять пустоту. Замок скоро засияет, милорд. Но он останется пустым. Он вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив за собой лишь запах хвои и странное послевкусие недосказанности. Бейлор остался один. Дым из курильницы начал заполнять комнату, и странное дело — от него не клонило в сон, напротив, разум стал пугающе ясным. Король посмотрел на свои руки. Тепло, которое Лиссандрия вложила в его жилы, пульсировало в кончиках пальцев. Он вспомнил, как Валарр смеялся, когда они вместе читали хроники завоевания. Вспомнил, как Матарис пытался подражать его походке. Теперь их не было. Были только холодные стены, седой послушник и трон, который ждал его завтра, точно голодный зверь. Бейлор встал, подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался ночной воздух. Он больше не вонял смертью так явно, как вчера, но аромат можжевельника из курильницы смешался с запахом морской соли из залива. Король глубоко вдохнул, чувствуя, как холод наполняет его легкие. — Пустота, — прошептал он. — Ладно. Пусть будет пустота. Он не знал, кто этот мальчишка с волосами цвета зимы, но в его словах была правда, которую Бейлор боялся признать. Замок был вычищен. Страна была спасена. Но за этим спасением не стояло ничего, кроме черного пепла и тишины, которую не могли заполнить даже самые мудрые книги.     Едва за Ламбертом закрылась тяжелая дубовая дверь, как в комнату вошла Лисандрия. Она не стучала — в этом замке для неё уже не существовало преград, кроме тех, что воздвиг в своем разуме сам Бейлор. Её походка была спокойной, почти кошачьей, но чешуйки алого латного платья сухо поскрипывали при каждом шаге. Кристалл на её шее пульсировал ровным, багровым светом, бросая отблески на открытую кожу декольте. Бейлор скользнул взглядом по её наряду. Его не занимали изгибы её тела или вырез платья — после дней, проведенных среди раздутых трупов и зловонных ям, любая плоть казалась ему лишь временной оболочкой, хрупкой и ненадежной. — Ты преобразилась, — подметил он. Голос его звучал глухо, как из-под земли. Женщина осторожно села напротив, расправив жесткие складки юбки. В полумраке кабинета она казалась ожившим пламенем, единственным ярким пятном в мире, подернутом серым пеплом. — Да, — коротко ответила она, изучая его лицо. — Что ты намерен делать дальше, Бейлор? Прятаться за книгами или править тем, что осталось? Бейлор вздохнул и откинулся на спинку стула. Дерево протестующе скрипнуло. Он провел языком по нижней губе, ощущая привкус железа и можжевелового дыма. Молчание затянулось, становясь тяжелым, как свинец. Он смотрел в окно, туда, где за толстыми стенами Красного Замка лежал израненный, онемевший город. — Людям за вратами нужна помощь, — наконец произнес он. В этих словах не было пафоса глашатая, только сухая констатация факта. — Половина лавок закрыта, потому что хозяева гниют на холме. У тех, кто выжил, нет ни зерна, ни дров, ни сил, чтобы начать всё заново. Он снова посмотрел на свои ладони — чистые, белые, лишенные даже намека на мозоли от меча, которыми он так гордился раньше. — Мейкар хочет крови мятежников, чтобы укрепить трон. Мейстеры хотят писать трактаты о причинах мора. А люди... люди просто хотят есть и знать, что завтра им не придется снова заколачивать двери. Я обещал отцу, что буду беречь их. Я обещал это Валарру и Матарису. Он замолчал, чувствуя, как челюсти снова сводит от напряжения. — Мы выжгли болезнь, Лисандрия. Теперь нужно вырастить что-то на этом пепелище. Иначе зачем был нужен весь этот огонь? Лисандрия наклонила голову, и отблеск кристалла скользнул по её подбородку. — Чтобы вырастить что-то новое, нужно сначала вспахать землю, Бейлор. Ты уже начал это делать. Но помни: голодный народ — это зверь. Если ты дашь им хлеб, они поцелуют твои сапоги. Если ты дашь им надежду — они пойдут за тобой в самое Пекло. — Мне не нужно, чтобы они целовали мои сапоги, — отрезал Бейлор. — Мне нужно, чтобы они перестали умирать. ​