Покровитель.

Рассвет над Черноводным заливом выдался бледным и холодным, словно у солнца тоже не хватало сил смотреть на то, что осталось от города. Вода в заливе поблескивала серым свинцом, и редкие чайки кружили над пристанями, не находя привычных отбросов. Королевская Гавань молчала. Раньше в этот час уже громыхали телеги мясников и кричали торговцы рыбой, но теперь тишину нарушал лишь далекий перезвон колоколов Великой Септы — надтреснутый и редкий. В коридорах Красного Замка больше не воняло гнилью. Усердие Ламберта принесло плоды: теперь здесь пахло можжевеловым дымом и едким уксусом. Запах щепал нос и заставлял глаза слезиться, но это было лучше, чем то, что висело здесь еще три дня назад. Бейлор вышел на балкон своих покоев. На нем был простой черный дублет, без цепей и украшений. Кожа на лице казалась пергаментной, а под глазами залегли глубокие тени. Рядом, тяжело опираясь на каменные перила, стоял Мейкар. Младший брат выглядел не лучше — осунувшийся, с нечесаной бородой и красными белками глаз. — Город пуст, — глухо произнес Мейкар, глядя вниз на дымящиеся холмы. — Те, кто выжил, боятся выходить на улицы. — Они ждут, — ответил Бейлор. — Ждут, когда мы скажем им, что делать. Или когда у них закончится последняя корка хлеба. — Зерна в амбарах хватит на луну, если выдавать по горсти на рот, — Мейкар повернулся к брату. — Но пекари мертвы, Бейлор. Мельники мертвы. На Железной улице из десяти кузенцов остался один, да и тот без подмастерьев. Кому ты собрался раздавать это зерно? Бейлор потер переносицу. Мышцы лица ныли от постоянного напряжения. — Мы откроем королевские пекарни. Пусть гвардейцы встанут у печей, если надо. И прикажи Золотым плащам проверить колодцы. Люди пьют из реки, а там всё еще плавает черт знает что. — Гвардейцы умеют махать мечами, а не месить тесто, — хмуро заметил Мейкар. — Они уже на грани. Каждый второй боится, что завтра проснется с шишками в паху. Если ты заставишь их еще и батрачить, они просто разбегутся. — Не разбегутся, если будут сыты сами, — Бейлор посмотрел брату в глаза. — Слушай, Мейкар. У нас нет времени на уговоры. Мне нужно, чтобы ты взял сотню людей и проехал по Рыбному рынку. Собери всех, кто может стоять на ногах. Пообещай им серебро и защиту. Скажи, что король платит за работу, а не за молитвы. Мейкар криво усмехнулся. — Король. Ты уже привыкаешь к этому слову? — Я привыкаю к тому, что у меня болит голова, — огрызнулся Бейлор. — Иди. И пошли ко мне того мальчишку, послушника. Ламберта. Пусть принесет еще этого своего варева. В горле так пересохло, будто я песок ел. Мейкар кивнул и, тяжело стуча сапогами по плитам, направился к выходу. Бейлор остался один. Он снова посмотрел на город. Солнце поднялось выше, освещая пустые переулки и заколоченные лавки. Где-то внизу, во внутреннем дворе, послышался скрип колодезного ворота и окрик сержанта. Жизнь возвращалась в замок, но она была хрупкой и горькой, как запах можжевельника в холодном утреннем воздухе. Бейлор вошел внутрь и сел за стол. Перед ним лежала карта города, придавленная тяжелым бронзовым чернильным прибором. Ему нужно было решить, как накормить тысячи ртов, когда половина рук, способных держать плуг, уже превратились в пепел. — Ваше величество? — тихий голос раздался от двери. Ламберт стоял в проеме, держа в руках медный таз и свежие пучки трав. Его серебристые волосы были аккуратно зачесаны, а лицо оставалось всё таким же бесстрастным. — Входи, — буркнул Бейлор. — Лей свой уксус. И скажи... ты в городе бывал за эти дни? — Бывал, милорд, — Ламберт подошел к камину и начал раскладывать травы на решетке. — Там тихо. Слишком тихо. Люди смотрят на замок и ждут дыма из труб. Если дым идет — значит, вы еще здесь. Если нет — значит, надежды нет. — Дым идет, — сказал Бейлор, глядя на свои руки. — Теперь нужно, чтобы из пекарен пахло хлебом, а не жженым мирталом. Свеча на краю стола догорала, роняя тяжелые капли желтого воска прямо на карту Блошиного Конца. Бейлор не обращал на это внимания. Его глаза, воспаленные и красные от бессонницы, ползали по нарисованным линиям улиц, задерживаясь на прямоугольниках амбаров у Речных ворот и рыночных площадях. Списки мертвых он отодвинул в сторону еще в полночь — от имен Валарра и Матариса в глазах рябило, а толку от бумаги не было никакого. Мертвым не нужно было зерно. Живым оно требовалось до зарезу, и требовалось уже вчера. Золотой венец лежал прямо поверх чертежа Эшфордской башни, прижимая край пергамента. Он мешался, цеплял рукав дублета острыми зубцами, и Бейлор пару раз порывался скинуть его на пол, но лишь раздраженно отодвигал в сторону, к чернильнице. Ламберт закончил возиться у камина. Запах свежего можжевельника медленно вытеснял кислый дух уксуса. Юноша подошел к столу, не дожидаясь приглашения, и заглянул в карту. — У Речных ворот зерно еще есть, — тихо сказал послушник, указывая бледным пальцем на склад. — Но стража там берет плату за вход. Медный грош с человека, иначе не подпускают к мешкам. Бейлор поднял голову. Шея хрустнула так громко, что в тишине кабинета это прозвучало как удар бича. — Чьи люди? Золотые плащи или ополчение? — Плащи. Те, что выжили, решили, что раз жалованья нет, то амбар — это их кошелек. Бейлор выругался, не заботясь о том, подобает ли это королю. — Мейкар сказал, что они на грани, но я не думал, что они начнут грабить голодных. Если мы не выбьем их оттуда сегодня, завтра город начнет жрать сам себя. Ламберт, ты сказал, что был в госпиталях. Что там? — Там нет госпиталей, милорд, — Ламберт выпрямился, убирая руки в широкие рукава серой рясы. — Есть только ямы и подвалы, забитые теми, кто еще дышит. Мейстеры боятся подходить. Септоны читают молитвы через закрытые двери. Я видел женщину на Стальной улице, она пыталась развести огонь, чтобы сварить кожаный сапог. Больше у неё ничего не осталось. Бейлор потер лицо ладонями. Щетина колола пальцы, а кожа на лбу горела. — Еда важнее лекарств. Если они набьют животы, у них будет шанс. Ты можешь найти тех, кто умеет печь хлеб? Не мастеров с гильдейскими цепями, а простых баб, подмастерьев, хоть конюхов, которые знают, с какой стороны подходить к печи. — Найду, — кивнул юноша. — Если пообещаете им, что их не заберут в септу, когда они закончат работу. Люди боятся, что замок — это ловушка. Что мы собираем их здесь, чтобы сжечь вместе с зачумленными. — Скажи им, что я сам буду есть этот хлеб, — Бейлор потянул к себе чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернила. Рука вела неровно, но буквы выходили четкими. — Вот приказ. Именем короля. Любой, кто встанет у печи, получает двойной паек и защиту гвардии. Мейкар выделит людей, тех, кому я еще верю. Он закончил писать и швырнул перо на стол. Оно покатилось и застряло под золотым зубцом венца. — Иди, Ламберт. И найди мне капитана стражи. Того, что еще не занят грабежом амбаров. Скажи ему, что если я увижу еще хоть одного поборника у Речных ворот, его голова будет украшать эти самые ворота до конца недели. Послушник взял свиток, коротко поклонился и направился к двери. У самого выхода он остановился. — Вы не спали, милорд. От усталости люди принимают плохие решения. — От голода они принимают решения еще хуже, — буркнул Бейлор, снова утыкаясь в карту. — Проваливай. Когда дверь закрылась, Бейлор потянулся за кубком с вином, но тот оказался пуст. Он посмотрел на венец, на карту, на догорающую свечу. За окном город начал подавать первые признаки жизни: где-то закричал осел, послышался лязг металла о камень. Тишина уходила, но на её место приходил холодный, расчетливый страх перед будущим, в котором королю предстояло торговаться за каждый мешок овса, чтобы не стать правителем кладбища. ​ Зал Малого Совета пропах уксусом и старым страхом. Окна были плотно закрыты, чтобы не пускать внутрь уличный гул, но тишина в комнате казалась еще тяжелее. Бейлор сидел во главе стола. Перед ним не было вина, только стопка измятых донесений и золотой венец, брошенный на сукно рядом с картой города. Мастер над монетой, лорд Стокворт, нервно теребил край своего расшитого камзола. Напротив него Мастер над зерном, сир Элдон, выглядел так, словно сам неделю не ел — кожа на его щеках обвисла, а глаза постоянно бегали к двери. — Я сказал: распечатать закрома, — голос Бейлора был сухим, как треск старого пергамента. — Не завтра. Сейчас. К полудню телеги должны быть у Речных ворот. Стокворт кашлянул в кулак и подался вперед. — Государь, вы не понимаете. Золота в казне меньше, чем песка в песочных часах. Война с мятежниками вытрясла сундуки досуха, а поветрие добило торговлю. Корабли не заходят в залив, купцы боятся швартоваться. Если мы отдадим зерно даром, нам не на что будет нанять новых стражников, когда старые окончательно разбегутся. — Мне плевать на сундуки, — перебил его Бейлор. — Люди едят кожу своих сапог, Стокворт. Если они начнут умирать от голода так же быстро, как от поветрия, твои стражники тебе не понадобятся — охранять будет некого. Сир Элдон поднял дрожащую руку. — Милорд, закрома — это наш последний оплот. Зима близко, мейстеры твердят об этом на каждом углу. Половина полей в Просторе не засеяна, потому что пахари лежат в ямах. Это зерно — неприкосновенный запас для армии. Если придет нужда защищать стену или подавлять новые бунты, чем мы накормим солдат? Гнилой соломой? — Армия состоит из людей, у которых в городе остались матери и сестры, — Бейлор оперся локтями о стол. — Ты думаешь, они будут стоять на стенах, зная, что их семьи доедают последнюю крысу? Распечатать склады. Всё зерно, что помечено королевским клеймом, пустить в пекарни. — Это разорение, — прошептал Стокворт. — Мы станем нищими королями над кладбищем. Железный Банк не даст нам в долг, видя, что мы разбрасываем запасы в толпу. — Мы и так короли над кладбищем, — Бейлор взял венец со стола и покрутил его в руках. Золото тускло блеснуло в свете свечей. — Если я увижу, что хоть один мешок остался запертым к вечеру, я прикажу Мейкару выломать двери вашими головами. Это не просьба, лорды. Это приказ. Элдон посмотрел на Стокворта, ища поддержки, но тот лишь опустил взгляд на свои пустые руки. — И еще, — добавил Бейлор, поднимаясь. — Составьте список всех купцов, у которых в подвалах припрятано зерно. Если они задерут цены выше зимних — забирайте всё силой. Платите им расписками от короны. Когда поветрие окончательно уйдет, мы сочтемся. Или не сочтемся, если они решат спорить. — Они поднимут крик, — заметил Стокворт. — Лорды не любят, когда у них забирают добро. Бейлор ударил кулаком по столу. Звук получился тяжелым и коротким, заставив Мастера над монетой вздрогнуть. Венец подпрыгнул, звякнув о дубовую столешницу, и съехал на бок, зацепив стопку долговых расписок. — Хватит скулить о золоте, Стокворт, — отрезал Бейлор. — Золото не печет хлеб. Оно не ловится неводом и не растет на полях. У нас полгорода забито вдовами и сиротами, которые не видели ничего, кроме крысиных хвостов, уже три седмицы. Лорд Стокворт вытер пот со лба шелковым платком, который когда-то был белым, а теперь отдавал серостью от застарелой пыли. — Но, государь... королевские погреба... это запасы на случай осады. Там лучшие вина Арбора, соленая оленина, бочки с сельдью из Белой Гавани. Если мы вскроем их сейчас, замок останется голым к зиме. — Мы и так голые, — Бейлор подался вперед, вглядываясь в бледное лицо советника. — Осады не будет, лорд. Смерть уже внутри стен, она не стучалась в ворота. Ты предлагаешь мне сидеть на бочках с мясом, пока в Блошином Конце люди начнут варить ремни и жевать собственных покойников? Сир Элдон, Мастер над зерном, попытался вставить слово, но Бейлор перебил его, едва тот открыл рот: — Я не желаю слушать об «аккуратном распределении» или «приоритетах гвардии». Слушайте приказ. Вскрыть всё. Вина — разбавить водой и выдавать по чарке тем, кто работает на расчистке завалов. Вяленую рыбу и мясо — на рыночные площади. Каждую бочку, каждый окорок. — А армия? — хрипло спросил Элдон. — Мейкар сожрет меня живьем, если его люди останутся на пустой похлебке. — Мейкар — мой брат, и он знает, что такое голодный бунт. Солдаты получат свою долю, но не за счет голодных детей. Мертвым золото не нужно, Стокворт, а живые скоро начнут есть друг друга, если мы не набьем их животы сегодня же. Бейлор встал, и стул скрежетнул по каменным плитам. Он подошел к двери и распахнул её, впуская в душный зал сквозняк, пахнущий уксусом и гарью. — Ламберт! — крикнул он в коридор. Юный послушник появился мгновенно, словно всё это время стоял за дверью, считая шаги короля. — Возьми десяток людей, — приказал Бейлор. — Иди в погреба. Следи за погрузкой. Если увидишь, что интенданты прячут лучшие куски под прилавок — записывай имена. Вечером я лично проверю, насколько хорошо они умеют вешаться на собственных поясах. Ламберт коротко кивнул. Его серебристые волосы качнулись, а взгляд на мгновение задержался на перекошенных лицах советников. В нем не было сочувствия, только холодное согласие. — И вина, государь? — уточнил юноша. — Арборское золото слишком крепкое для голодных желудков. — Разбавляй. Три части воды на одну часть вина. Пусть пьют. Это лучше, чем тухлая вода из колодцев, от которой их нутро выворачивает наизнанку. Ступай. Когда Ламберт и советники ушли, Бейлор вернулся к столу. Он взял венец и медленно водрузил его на голову. Металл был холодным и давил на виски, напоминая о боли, которая никуда не ушла. Он посмотрел на карту города. Там, среди серых пятен кварталов, скоро должны были появиться дымки из кухонь и крики раздатчиков еды. — Ешьте, — прошептал он в пустоту комнаты. — Ешьте и живите, черт бы вас всех побрал. Он знал, что через месяц Стокворт снова придет к нему с пустыми сундуками. Он знал, что зима будет долгой и жестокой. Но сегодня он выиграл один день у голода, и для короля над кладбищем это была величайшая из побед. — Пусть кричат, — бросил Бейлор, направляясь к выходу. — От крика еще никто не умирал, в отличие от голода... Кухни Красного Замка превратились в раскаленный, пропахший солью и чечевицей филиал преисподней. Жара здесь стояла такая, что пот катился по спинам поваров ручьями, оставляя мокрые следы на засаленных фартуках. Огромные медные котлы, в которых обычно варили изысканные супы для пиров короля Дейрона, теперь бурлили серым варевом из дробленого гороха, лежалой чечевицы и обрезков солонины. — Гуще клади! — проревел Дункан, перекрывая грохот половников о края чанов. — Ты что, водой их кормить собрался? Клади мясо, пока я тебе руку в котел не засунул! Главный повар, коротышка с красным, как вареный рак, лицом, попытался огрызнуться: — Сир, солонины осталось всего тридцать бочек на весь замок! Если мы выложим всё сегодня, завтра будем варить пустую крапиву! — Завтра будет завтра, — отрезал Дунк. — А сегодня люди дохнут от пустого брюха. Руби сало, живей! Дунк стоял посреди этого хаоса, возвышаясь над всеми на голову. Его поношенный табард был мокрым от пара, а лицо блестело от жира. Он не просто командовал — он следил за каждым движением черпака. Возле выходов из кухни выстроились гвардейцы, но Дунк не спускал с них глаз. Он уже поймал одного молодчика из Золотых плащей, который пытался сунуть под плащ кусок окорока, и вышвырнул его на двор так, что тот до сих пор икал в пыли. На столах рядами выстраивались буханки черствого, твердого, как камень, хлеба. Его пекли в три смены, добавляя в муку всё, что под руку попадется — от отрубей до молотых каштанов. Каждую буханку Дунк лично проверял на вес. — Это что, хлеб или облако? — он сжал одну буханку, и та едва не рассыпалась. — Пекаря сюда! Пусть досыпает ячмень. Мы кормим людей, а не птиц. Рядом суетился Ламберт. Юноша со своим бесстрастным лицом разливал по бочкам арборское золото, щедро разбавляя его колодезной водой. Запах дорогого вина, смешанный с запахом вареной капусты и чечевицы, создавал странную, тошнотворную смесь, но Бейлор был прав: чистая вода в городе была роскошью, а спирт в вине хоть как-то убивал заразу. — Сколько телег готово? — спросил Дунк, подходя к выходу, где уже скрипели колеса. — Пять, сир, — ответил Ламберт, не поднимая головы от бочки. — Еще три грузят у ворот. Уха из чечевицы, сухари и по две бочки разбавленного вина на каждую. — Мало, — буркнул Дунк. — Блошиный Конец проглотит это за один присест и не заметит. Скажи на конюшне, пусть запрягают всех мулов, каких найдут. Даже если придется тащить королевских кобылиц — тащите. К телеге подошел сержант стражи, пытаясь незаметно зачерпнуть половником из общего котла. Дунк перехватил его руку железной хваткой. — Это для города, сержант. Твоя похлебка в казарме. И она жиже этой вполовину. Хочешь есть по-королевски — иди расчищай завалы на набережной. Сержант побледнел и поспешно отступил. Дунк проводил его тяжелым взглядом и сплюнул под ноги. — Твари, — прошептал он. — Свои же детей не пожалеют ради куска сала. Первая телега тронулась, тяжело подпрыгивая на камнях внутреннего двора. Колеса жалобно визжали под весом бочек. В воздухе над замком повис густой, тяжелый запах варева — запах «королевского рациона», который для многих внизу скоро станет единственным оправданием того, чтобы проснуться на следующее утро. Дунк вытер лоб рукавом и повернулся к поварам: — Чего встали? Заряжай следующую партию! И чтобы уха была такая, чтоб ложка стояла, ясно вам?! Бейлор оттолкнул предложенные ноши. Гвардейцы в золотых плащах переглянулись, но спорить не посмели. Он взобрался на своего вороного жеребца, который за время поветрия застоялся в конюшнях и теперь нетерпеливо рыл копытом серую пыль двора. Король не надел доспехов — на нем был только черный дублет и золотой венец, который он сдвинул пониже на лоб, чтобы тот не соскочил при езде. — Открывайте ворота, — приказал он. Тяжелые створки поползли в стороны с протяжным скрипом несмазанных петель. Бейлор тронул коня шагом. Справа от него ехал Дункан Высокий. Рыцарь сидел на своем тяжелом коне, как скала, положив огромную ладонь на навершие меча. Слева, на огненно-рыжей кобыле, ехала Лисандрия. Красный шелк ее платья казался кровавым пятном на фоне серых стен замка. Спуск с холма Эйгона был долгим. Дорога была пуста, если не считать брошенных телег и куч мусора, которые некому было убирать. Воздух внизу, в городе, был густым, застоявшимся и пахнул не только уксусом из замка, но и застарелой гарью от костров. — Гляди, — Дунк кивнул в сторону проулка. Там, в тени карниза, сидели люди. Костлявые, с серыми лицами и пустыми глазами. Они не кричали «Слава!». Они вообще не издавали ни звука, просто провожали всадников взглядами, в которых не осталось ничего, кроме тупого ожидания конца. — Они думают, мы приехали забирать последних, — негромко произнесла Лисандрия. — Смерть приучила их к тишине. — Пусть привыкают к шуму, — ответил Бейлор. Когда они поравнялись с первой телегой, которая застряла в выбоине, толпа начала сгущаться. Люди вылезали из подвалов, выходили из-за заколоченных дверей. Это были не те горожане, которых Бейлор помнил по турнирам. У этих кожа обтягивала черепа, а пальцы походили на птичьи когти. — Хлеб здесь! — зычно крикнул Дунк, и его голос отразился от стен домов. — Королевская уха и хлеб! Становись в очередь, живо! Кого увижу с ножом — пойдет на корм рыбам в заливе! Толпа качнулась вперед. Послышался хриплый ропот, кто-то всхлипнул. Золотые плащи выставили копья, удерживая людей на расстоянии от бочек. — Гляди на них, Бейлор, — Лисандрия подъехала ближе к королю. — Они боятся тебя больше, чем болезни. — Мне не нужна их любовь, — Бейлор осадил коня, когда какая-то старуха едва не попала под копыта, пытаясь дотянуться до края телеги. — Мне нужно, чтобы они дожили до завтра. Он смотрел, как повара начали разливать варево. Густой пар от чечевичной ухи поднимался вверх, и этот запах — запах жира и вареного мяса — заставил толпу взвыть. Это был страшный звук, похожий на стон раненого зверя. Дунк спрыгнул с коня и лично встал у первой бочки, отпихивая плечом тех, кто пытался лезть без очереди. Бейлор сидел в седле, не шевелясь. Он видел, как облезлый мальчишка вцепился зубами в корку черствого хлеба, как гвардеец грубо оттолкнул мужчину, пытавшегося зачерпнуть суп ладонями. В этом не было величия. Была только грязь, голод и холодный металл венца, который давил на виски. Бейлор Сломи Копье приехал в свой город, и город встретил его запахом чечевицы и видом умирающих подданных. Блошиный Конец встретил их тишиной, которая была страшнее любого бунта. Улицы здесь выскребли до голого камня — по приказу Бейлора трупы стаскивали волокушами, и теперь мостовая лоснилась от пролитого уксуса и дегтя, но в щелях между булыжниками все еще темнели подозрительные пятна. Дома стояли с выбитыми окнами, точно глазницы черепов. В дверных проемах застыли тени — люди, истощенные до такой степени, что одежда висела на них грязными лохмотьями. Они не выходили на свет, лишь провожали всадников тусклыми, лишенными надежды глазами. Запах гари от погребальных рвов на холме Рейнис стелился низом, смешиваясь с едким духом хлорки. — Гляди на них, — негромко сказал Дунк, поправляя перевязь меча. — Словно призраки. Даже собаки не лают, Бейлор. Собак съели первыми. Бейлор ничего не ответил. Он правил конем мимо покосившейся лавки мясника, где на крюках вместо туш висели пустые обрывки веревок. Лисандрия ехала чуть позади, ее красное платье казалось неуместным ярким пятном среди этой серости. Конь под ней нервно прядал ушами, чуя запах застарелого тлена, который не смог вытравить никакой уксус. Они выехали на площадь перед Великой Септой. Огромное здание с семью куполами возвышалось над трущобами, холодное и величественное. Ступени септы были усыпаны белым пеплом — святые отцы жгли здесь благовония день и ночь, пытаясь отпугнуть мор молитвами. У подножия лестницы собралась толпа. Это были не те нарядные горожане, что приходили сюда по праздникам. Эти люди сидели прямо в пыли, прислонившись к статуям Семерых. — Телеги сюда! — гаркнул Дунк, указывая гвардейцам на центр площади. — Живей, шевелитесь! Бейлор осадил коня. К нему подошел старый септон в засаленной рясе, его руки дрожали. — Государь... — прошамкал старик. — Боги услышали наши мольбы. Вы привезли спасение? — Я привез уху и сухари, септон, — Бейлор спрыгнул с седла, передав поводья подошедшему стражнику. — Спасение оставьте для небес. Здесь, на земле, людям нужно набить брюхо. Гвардейцы начали сбрасывать бочки с телег. Глухой удар дерева о камень заставил толпу вздрогнуть. Люди начали подниматься, медленно, пошатываясь, точно мертвецы, восстающие из могил. Послышался скрежет открываемых крышек, и над площадью поплыл густой пар вареной чечевицы и лежалой солонины. — Становись в ряд! — Дунк встал между бочками и напирающей толпой, положив руку на рукоять меча. — Старики и дети вперед! Кто начнет толкаться — останется голодным. Я ясно сказал? Толпа замерла. Бейлор стоял рядом, глядя на протянутые пустые миски, черепки и просто сложенные ковшиком ладони. Женщина с пустым взглядом протянула к нему грязную плошку. Бейлор взял половник из рук повара и сам зачерпнул из котла. Варево было густым, серым, с плавающими кусками жира. — Ешь, — сказал он, наливая суп. Женщина не поблагодарила его. Она припала к миске сразу, обжигая губы, не сводя глаз с короля. В этих глазах не было любви к монарху, только животная радость от того, что сегодня смерть отступила на один шаг. Лисандрия наблюдала за этим с седла, ее лицо оставалось каменным. На площади перед святилищем богов, которых Бейлор так долго просил о помощи, теперь пахло не ладаном, а дешевой похлебкой и потом выживших. Это был единственный алтарь, который сейчас имел значение. Бейлор отстранил повара плечом. Тот испуганно отпрянул, едва не выронив тяжелый медный черпак. Король взял его сам. Металл был горячим, закопченным, а дерево рукояти — скользким от жира. Перед ним стоял мальчишка лет восьми, чьи ребра выпирали сквозь дыры в серой рубахе так отчетливо, что их можно было пересчитать. Мальчик не просил еды и не плакал. Он просто смотрел на золотой венец Бейлора, широко открыв пустые, высохшие глаза. Бейлор зачерпнул из котла. Половник со скрежетом прошелся по дну, выуживая гущу — разваренную чечевицу, кусок серого сала и волокна солонины. Он вылил варево в щербатую плошку, которую ребенок держал обеими руками. Площадь замерла. Стих даже лязг оружия гвардейцев. Тысячи глаз — воспаленных, слезящихся, полных неверия — следили за тем, как рука с королевским перстнем наливает дешевую похлебку в посуду нищего. Это не было жестом милосердия, от которого наворачиваются слезы; это был шок. В толпе кто-то хрипло выдохнул, и звук этот прокатился по площади как предсмертный хрип. Бейлор не смотрел на них. Он налил следующую порцию старухе, чьи пальцы дрожали так сильно, что суп выплескивался на камни. — Пей, — коротко бросил он. — Иди к стене, там сядешь. Он продолжал работать, пока спина не начала ныть, а рука не затекла от веса половника. Дунк стоял рядом, отодвигая плечом самых нетерпеливых, его лицо было мрачным и сосредоточенным. Чуть поодаль, у подножия статуи Девы, Бейлор заметил знакомую фигуру в сером. Ламберт стоял на коленях в грязи, среди тех, кто уже не мог подняться к котлам. Послушник действовал быстро и методично. В одной руке у него была фляга с разбавленным вином, в другой — моток чистой, серой ткани. Он подносил питье к губам лежащих, а затем, не морщась, перематывал гноящиеся язвы на ногах какого-то бородатого оборванца. Бейлор выпрямился, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Ламберт поднял голову. Их взгляды встретились над головами голодающих. Юноша не поклонился. Его лицо, обрамленное серебристыми волосами, оставалось холодным и непроницаемым, как у изваяния. В этом взгляде не было благодарности за привезенную еду, лишь сухое признание факта: работа идет. — Ты нашел их, — сказал Бейлор, перекрывая гул толпы. — Тех, кто еще дышит. — Тех, кого можно спасти, милорд, — голос Ламберта был негромким, но Бейлор его услышал. — Еда заставит их сердца биться дольше. Но раны сами не затянутся. — Мейстеры придут к полудню, — Бейлор снова опустил половник в чан. — Я приказал. — Мейстеры приходят, когда уже поздно, — Ламберт затянул узел на повязке. Больной вскрикнул, но послушник даже не дрогнул. — Сейчас им нужна вода и чистые тряпки. И чтобы стража не била их палками, когда суп закончится. Бейлор посмотрел на гвардейцев, которые с трудом сдерживали людской поток. — Стража будет стоять здесь, пока последний котел не опустеет. Ламберт коротко кивнул и снова вернулся к своим раненым. Бейлор вернулся к раздаче. В воздухе висел тяжелый дух дешевого вина, чечевицы и немытых тел. Лисандрия на своем коне оставалась в тени портала септы, наблюдая за ними обоими. Она была похожа на яркую искру в пепелище, но здесь, среди смрада и нужды, настоящей силой казались руки в жиру и серый послушник в грязи. Лошади тяжело взбирались по крутому подъему Холма Эйгона. Копыта цокали по камню, который еще не остыл от дневного зноя, смешанного с жаром походных кухонь. Когда Бейлор спешился во внутреннем дворе Красного Замка, он почувствовал, как затекли ноги. Ногтей почти не было видно под слоем засохшей чечевичной шелухи, жира и дорожной пыли. Его дублет пропитался кислым запахом вина и человеческого пота. Он посмотрел на свои ладони — они были грязными, липкими, но это была живая грязь. В ней не было того трупного смрада, который преследовал его в кошмарах. Лисандрия ждала его у входа в королевские покои. Она успела переодеться и смыть с себя дорожную пыль, и теперь ее алые шелка мягко шуршали, когда она сделала шаг навстречу. — Ты выглядишь как простой кухонный мужик, Бейлор, — заметила она, оглядывая его испачканную одежду и венец, который съехал на сторону. — Лорды Малого Совета лишатся чувств, если увидят своего короля в таком виде. Ты купил их любовь ценой золота из закромов и дешевой похлебки. Бейлор устало стащил перчатки, бросив их на мраморный пол. — Мне плевать на их чувства и на любовь толпы. Любовь не наполнит пустые животы. — И всё же, — она подошла ближе, ее рубин мерцал в сумерках коридора. — Ты раздал им всё мясо и вино, которое должно было кормить твой двор до следующей луны. Ты думаешь, они будут благодарны? Завтра они снова захотят есть, и их миски будут такими же пустыми. Ты купил лишь их молчание на одну ночь. — Я купил им время, Лисандрия, — Бейлор остановился у двери и посмотрел ей прямо в глаза. Его голос был хриплым. — Время, чтобы они перестали жрать друг друга и вспомнили, что у них есть имена. Человек, у которого в желудке тепло, может начать думать о чем-то, кроме смерти. А благодарность... пусть оставят её септонам. Мне нужно, чтобы город завтра проснулся, а не сгнил окончательно. Он прошел мимо нее в свои покои и вышел на балкон, выходящий на Блошиный Конец. Город внизу лежал темным пятном, изрезанным узкими щелями улиц. Бейлор оперся ладонями о парапет, чувствуя холод камня. Тишина всё еще висела над Королевской Гаванью, но она изменилась. В ней больше не было того звенящего напряжения, когда каждый шорох казался шагом Неведомого. Бейлор прищурился. Там, внизу, в одном из покосившихся домов на Стальной улице, из окна вырвался слабый, дрожащий свет. Это не был огромный, яростный факел жрецов и не багровое зарево погребального рва, пожирающего мертвецов. Это был маленький желтый огонек обычной домашней свечи или очага. Кто-то развел огонь, чтобы согреть выданную уху или просто посидеть в кругу тех, кто выжил. Король долго смотрел на этот огонек. Рядом вспыхнул второй, чуть дальше — третий. Город не праздновал, он просто дышал. Бейлор потер ноющее плечо и коснулся венца. Металл всё еще давил на виски, но теперь эта тяжесть казалась ему единственной вещью, которая удерживала его на этой земле, не давая окончательно превратиться в тень среди теней. Смерть сегодня проиграла один переулок, и этого было достаточно, чтобы он смог закрыть глаза и не увидеть в темноте лица своих сыновей.