Покровитель.

Тяжелые занавеси на окнах едва начали сереть, когда дверь скрипнула. Ламберт вошел бесшумно, точно кошка или вор, но Бейлор уже не спал. Он лежал на спине, уставившись в балдахин кровати, и слушал, как бьется его сердце — слишком ровно, слишком громко, как молот по наковальне. Послушник не произнес ни слова. Он подошел к камину, где еще теплились угли, и поставил на треногу медный таз. Бейлор приподнялся на локтях, наблюдая за его движениями. Каждое действие мальчика было выверено: вот он плеснул воды из кувшина, вот выудил из широкого рукава пучок сушеной травы, от которой по комнате тут же поплыл резкий, едкий запах раздавленного клоповника и полыни. Бейлор сел, свесив ноги с кровати. Тело отозвалось мгновенно — мышцы перекатывались под кожей с пугающей легкостью, в жилах пульсировала сила, которой у него не было даже в лучшие годы на турнирных полях. Но внутри, за ребрами, он чувствовал себя трухлявым пнем. — Ты снова здесь, — голос Бейлора прозвучал хрипло. — Неужели в септе не осталось полов, которые нужно драить? Ламберт бросил в воду горсть серой соли и обернулся. Его серебристые волосы в предрассветном сумраке казались седыми, как у старца. — Полы подождут, милорд. А ваша кожа — нет. Соль вытянет жар, который остался после вчерашнего. Юноша подкатил таз ближе к кровати. От воды повалил густой пар, щиплющий ноздри. — Вы вчера весь день провели на ногах. Обычный человек сейчас бы не смог пошевелить и пальцем. — Я не чувствую усталости, — Бейлор посмотрел на свои руки. — В том-то и беда. Я чувствую себя так, словно могу свернуть шею быку, но при этом мне кажется, что я прожил три жизни и все три проиграл. Ламберт опустил в таз чистую тряпицу, выжал ее и протянул королю. — Это не жизнь, милорд. Это воля вашего бога. Но плоть всё равно нужно остужать, иначе она сгорит раньше времени. Бейлор взял мокрую ткань. Вода была почти кипятком, но он едва почувствовал это. Он приложил тряпку к лицу, вдыхая горечь трав. Ламберт стоял рядом, неподвижный и безучастный, ожидая, когда государь закончит омовение. В этой предутренней тишине, нарушаемой лишь шипением углей, Бейлор казался себе древним королем-призраком, которого обслуживает такой же призрачный слуга, пока настоящий мир за стенами замка медленно готовится к новому дню борьбы за кусок хлеба.     Бейлор сидел неподвижно в жестком кресле с высокой спинкой. Свет раннего утра, холодный и бледный, пробивался сквозь узкое окно, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. Король был обнажен до пояса. Его кожа, бледная, как вываренная кость, туго обтягивала мышцы, которые казались вырезанными из камня. После возвращения из Эшфорда он перестал быть тем человеком, которого знали лорды и слуги. Его тело теперь жило по своим законам: оно не знало усталости, не требовало долгого сна и не покрывалось испариной, даже когда в камине полыхало жаркое пламя. Ламберт стоял за его плечом. Послушник двигался размеренно, без лишней суеты. Он намылил щетину Бейлора густой белой пеной, пахнущей дегтем и чем-то горьким. Пальцы юноши были на удивление сухими и прохладными. Закончив с пеной, он достал из кожаного чехла опасную бритву. Сталь сверкнула в утреннем свете — длинное, тонкое лезвие, заточенное так остро, что могло разрезать волос на лету. Бейлор откинул голову назад, открывая горло. Послушник поднес бритву. Сталь легла на кожу прямо над пульсирующей жилой. Один неверный толчок, одно резкое движение — и кровь короля залила бы каменный пол, окропила бы серую рясу мальчика и тяжелый том на столе. Но рука Ламберта была тверда. Он вел лезвие длинными, уверенными мазками, и под бритвой слышался лишь сухой хруст срезаемой щетины. Бейлор смотрел в потолок, чувствуя холод металла у самого кадыка. Лорды Малого Совета в его присутствии старались не поднимать глаз, Мейкар прятал взгляд за хмурыми бровями, а слуги роняли подносы, когда он внезапно оборачивался. Даже Дунк, честный и верный Дунк, порой смотрел на него с опаской, которую не мог скрыть за своей прямотой. Все они чуяли в нем запах чего-то иного, чего-то, что не должно было дышать. И только этот мальчишка с серебряными волосами касался его так, словно Бейлор был простым куском дерева, который нужно обстрогать. — Ты не дрожишь, — произнес Бейлор. Его голос завибрировал в горле, прямо под лезвием бритвы. Ламберт не отстранил руку, лишь на мгновение замер, прежде чем продолжить работу. — От дрожи порезы заживают дольше, милорд, — ответил юноша, не отрывая взгляда от полоски чистой кожи, проступающей под пеной. — Ты знаешь, кто я? — Бейлор слегка скосил глаза на отражение в медном тазу, стоявшем на подставке. — Ты знаешь, что говорят в казармах и на рынках? О том, как я вернулся? О том, чье пламя теперь течет в моих жилах вместо крови? Ламберт перешел к другой щеке. Он аккуратно натянул кожу пальцами и сделал еще один выверенный мазок. Слой пены и волос остался на лезвии, которое он тут же вытер о чистую тряпицу на своем плече. — Говорят разное, — сухо сказал Ламберт. — В Блошином Конце говорят, что вы — мертвец, который забыл лечь в могилу. В Септе шепчутся, что это испытание Семерых. Но слова — это просто ветер. Дышите вы или нет, бритва режет одинаково. Бейлор усмехнулся, и это движение заставило Ламберта на секунду убрать сталь от его лица. — Ты дерзок для того, кто носит серую робу. Скажи мне, парень... ты боишься меня? Ты стоишь здесь, с бритвой у моего горла, и в твоих глазах я не вижу ни капли того страха, который заставляет моих советников заикаться. Ламберт опустил бритву и на мгновение посмотрел Бейлору прямо в глаза. Его взгляд был странным — глубоким, пустым и лишенным всякого почтения. Так смотрят на упавшее дерево или на море. — Бояться нужно живых, милорд, — тихо произнес послушник. — Живой человек непредсказуем. Он может предать, может испугаться, может ударить в спину от жадности или злобы. Живые полны яда, который они называют чувствами. А те, кто... задержался, как вы... они другие. В вас больше нет той суеты. Вы — как натянутая струна. Вы делаете то, что должны, потому что у вас не осталось ничего другого. Зачем мне бояться того, кто уже прошел через самое страшное? Бейлор замолчал. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только шипением углей в камине и мерным звуком стали, скользящей по коже. Слова мальчика задели что-то внутри, чего не могли коснуться ни молитвы Лисандрии, ни отчеты мейстеров. Он чувствовал, как холодный воздух касается его гладко выбритого лица. Ламберт закончил работу. Он вытер остатки пены теплым влажным полотенцем, а затем плеснул на лицо короля спиртовой настойкой на травах. Кожу обожгло, но Бейлор даже не поморщился. Он встал, расправил плечи и подошел к зеркалу. Лицо в отражении было чистым, суровым и пугающе неподвижным. Юноша тем временем уже складывал свои инструменты обратно в чехол. Он не ждал благодарности или награды. — Ты сказал «задержался», — Бейлор повернулся к нему, когда тот уже стоял у двери. — Ты думаешь, я здесь ненадолго? Ламберт закинул сумку на плечо. В его серых глазах промелькнула тень — не то жалость, не то усталость. — Срок жизни свечи не важен, когда в комнате темно. Важно лишь, сколько она успеет осветить, пока не догорит до конца. Вы горите ярко, милорд. Но воск кончается у всех. Он поклонился — просто, без пафоса — и вышел из покоев, оставив Бейлора наедине с холодной сталью его мыслей и бледным рассветом, который обещал городу еще один день жизни под властью короля, который слишком хорошо знал вкус смерти.     Бейлор сидел на краю массивной дубовой скамьи, опустив голову и позволяя плечам тяжело поникнуть. Рубаха была сброшена, и серый свет утра, сочившийся сквозь узкие окна-бойницы, безжалостно обнажал его спину. Ламберт стоял позади, вооружившись грубой мочалкой из конского волоса и куском серого мыла, которое пахло щелочью и золой. Послушник окунул мочалку в таз с горячей водой, от которого поднимался пар, и прижал ее к лопатке короля. Бейлор даже не вздрогнул. Под бледной, почти прозрачной кожей проступали следы того, что случилось на судилище семерых. Это не были обычные синяки — те давно сошли. На спине, от плеча до самого поясничного позвонка, тянулись неровные багровые полосы, местами переходящие в синюшные пятна. Тело Бейлора хранило память о дробящих ударах палиц и тяжелых мечей, словно сталь вмяла эти отметины в саму суть его плоти. — Кожа здесь натянута, как на барабане, — негромко произнес Ламберт. Его голос был сухим, лишенным сочувствия. Он вел мочалкой вдоль позвоночника, методично смывая пот и пыль вчерашнего дня. — Она мертвая, милорд. На ощупь как старый пергамент, который слишком долго держали над огнем. Другой человек кричал бы от боли при каждом касании к этим отметинам. У вас же здесь даже волоски не дыбом. — Я ничего не чувствую, — ответил Бейлор, глядя на свои колени. — Будто это чужая кожа, натянутая поверх моих костей. В Эшфорде меня били долго и со знанием дела. Железо ломало ребра, но теперь там внутри всё срослось. Срослось неправильно, Ламберт. Я слышу, как кости трутся друг о друга, когда я поворачиваюсь, но боли нет. Ламберт продолжал тереть. Его движения были сильными и уверенными. Бейлор скосил глаза и посмотрел на руки юноши, когда тот потянулся за кувшином, чтобы смыть мыльную пену. Руки Ламберта не походили на руки книжного червя или изнеженного послушника септы. Кожа на ладонях была желтой и мозолистой, суставы пальцев — крупными и узловатыми. На костяшках виднелись застарелые шрамы, а кончики пальцев были грубыми, точно их годами терли о наждак. — Откуда у тебя такие руки, парень? — спросил Бейлор. — Ты больше похож на кожевника, который полжизни вымачивал шкуры в дубильных чанах, чем на септона. Ламберт на мгновение замер, удерживая кувшин над плечом короля. Вода тонкой струйкой потекла вниз, смывая серую пену с багровых рубцов. — В Блошином Конце руки быстро грубеют, — просто ответил он. — Если они остаются мягкими, ты либо вор, либо покойник. Я работал в мастерских у Речных ворот с шести лет. Таскал чаны с известью, скоблил вонючие коровьи шкуры до тех пор, пока с моих собственных пальцев не слезала кожа. Когда пришла Великая весна, мейстеры и септоны искали тех, кто не боится вони и грязи. У кожевников нос привычный к тухлятине. — Значит, ты сменил одну вонь на другую, — Бейлор почувствовал, как горячая вода стекает по его ребрам, принося мимолетное ощущение тепла. — Тебя не пугает, что ты теперь касаешься короля, чье тело выглядит как битая туша мясника? — Я видел тела похуже, — Ламберт отставил кувшин и начал вытирать спину Бейлора жестким полотном. — В мастерских шкуры растягивают на рамах и бьют их палками, чтобы они стали мягче. Ваше тело напоминает мне такую шкуру. Оно крепкое, милорд. Крепче, чем должно быть. Но под этой крепостью пустота. Кожа не греет кровь, а кровь не питает кожу. Вы похожи на доспех, который продолжает стоять, когда рыцарь из него уже ушел. Бейлор медленно расправил плечи. Мышцы перекатились под мертвенно-бледной поверхностью спины, обходя багровые следы Эшфорда. Слова мальчишки были прямыми, как удар меча, и в них не было того пафоса, которым Лисандрия окутывала его «возвращение». Она говорила о чуде и божественном пламени, Ламберт же говорил о коже, костях и мастерских. — Ты видишь правду, которую другие боятся произнести вслух, — Бейлор повернулся к нему, накидывая на плечи чистую рубаху. — Мой брат Мейкар смотрит на меня и видит своего героя-брата, Лисандрия видит своего мессию. А ты видишь побитую кожу и мозоли кожевника. — Правда не нуждается в украшениях, — Ламберт начал собирать полотенца. — Если стена треснула, ее нужно замазать известью, а не завешивать гобеленами. От гобеленов трещина не исчезнет. Ваша спина — это карта ваших битв, милорд. Но если вы будете постоянно оглядываться на эти шрамы, вы споткнетесь о порог. Бейлор посмотрел на руки юноши — грубые, мозолистые, способные удерживать и бритву у горла, и мочалку на королевской спине без малейшего трепета. В этом замке, полном теней и интриг, Ламберт был единственной вещью, которая казалась Бейлору настоящей. Он был как тот камень, о который затачивают мечи — холодный, твердый и абсолютно честный в своем предназначении. — Ты хорошо поработал, — сказал Бейлор, застегивая пуговицы на запястьях. — Иди. Узнай, что там на кухнях. Дунк сказал, что вчера нам не хватило хлеба для Рыбного рынка. Сегодня я не хочу слышать оправданий о пустых закромах. Ламберт поклонился — коротко и четко, без лишнего подобострастия. Его серые глаза на мгновение задержались на лице короля, словно он проверял, достаточно ли хорошо «выделана» сегодня эта живая кожа, прежде чем выйти за дверь. Бейлор остался один. Он провел рукой по своей груди, чувствуя под тонким полотном рубахи твердость ребер и холодную, неестественную гладкость кожи, которая больше не знала боли, но помнила каждый удар. Город внизу просыпался, и королю предстояло снова надеть свой венец — еще одну деталь доспеха, который продолжал стоять вопреки всем законам жизни. Бейлор сидел в глубоком кресле, вытянув ноги к затухающим углям камина. На нем был простой домашний камзол, расстегнутый у горла, и в этом полумраке он выглядел не королем, а усталым воином, вернувшимся с затянувшейся охоты. Его взгляд замер на Ламберте, который методично скатывал влажные полотенца и расставлял склянки с притираниями на серебряный поднос. — Твои руки, парень, — негромко произнес Бейлор, нарушая тишину. — Ты говоришь, что они огрубели в кожевенных мастерских, но двигаешься ты так, словно всю жизнь провел за переписыванием фолиантов. Расскажи мне о своей семье. Кто твой отец? Чью кровь ты носишь в своих жилах? Ламберт на мгновение замер. Его тонкие пальцы накрыли горлышко темной стеклянной бутыли. Он не обернулся сразу, и в этой короткой паузе Бейлору почудилось, что юноша взвешивает каждое слово на невидимых весах. Когда Ламберт наконец повернулся, его лицо было все так же непроницаемо, а серебристые волосы отливали сталью в свете единственной догорающей свечи. — Сир, что же вы желаете услышать? — голос Ламберта был ровным, без тени подобострастия или страха. — Боюсь, мой рассказ не из тех, что украшают песнями менестрели. В моей жизни не было ни великих трагедий, ни деяний, достойных хроник. Вряд ли вы найдёте в моих словах нечто по-настоящему примечательное для такого человека, как вы. Он подошел ближе к столу, продолжая свою работу, и Бейлор заметил, как скупо и точно он перемещается по комнате. — Если говорить прямо, жизнь моя сложилась тихо и ровно — такой, какая, пожалуй, и была мне предназначена. Без бурь, без великих потрясений, о которых стоило бы поминать в Королевской Гавани. Большую часть детства и юности я провёл в септе благословенного Юрмита на Дрифтмарке. Знаете ли, там дуют соленые ветры, а прилив иногда доходит до самых ступеней. Каменные стены той септы стали для меня домом, а её тихие залы — всем миром. Там пахнет солью, ладаном и старым пергаментом. Большего я долгое время и не знал. Бейлор нахмурился. Он помнил Дрифтмарк — суровый остров Веларионов, где камни кажутся вечными, а люди — лишь тенями на фоне моря. — А родители? — настойчиво спросил король. — Неужели на целом острове не нашлось никого, кто искал бы сходства со своим лицом в твоем? Ламберт чуть заметно качнул головой. — Родителей своих я не знал, сир. И, сказать по правде, не испытываю особого желания узнать о них теперь. Сердце моё никогда не тянулось к этим ответам. Быть может, потому, что место семьи в моей жизни занял иной человек — наш наставник, септон Теон. Человек редкой мудрости и доброты, хотя он и мог огреть посохом, если кто-то из послушников путал параграфы в законах Семерых. Всем, что я умею и знаю ныне, я обязан именно ему. Он научил меня не только читать, но и смотреть на мир без лишних ожиданий. Юноша взял тряпицу и начал протирать медный таз, сосредоточенно и мерно. — Годы послушания и труда под его надзором стали, пожалуй, самыми светлыми в моей жизни. Для простого мальчишки, у которого за душой не было ни медного гроша, ни славного имени, это было больше, чем можно было надеяться. Мы жили скромно, как и подобает тем, кто служит богам, а не лордам. Пища была простой: ячменная каша, черствый хлеб, иногда вареная рыба, когда рыбаки с Дрифтмарка были щедры. Но еда всегда была сытной. Нас учили читать, размышлять, постигать основы наук и богословия. Для многих простолюдинов в Королевской Гавани, которые сейчас доедают последнюю кожу с башмаков, такая доля показалась бы настоящей роскошью. Потому жаловаться мне не на что, господин. Я не голодал, у меня была крыша над головой и книги, которые открывали больше, чем любая прогулка по берегу моря. Бейлор слушал, и в его голове невольно всплывали образы собственных сыновей. Валарр и Матарис никогда не знали, что такое черствый ячменный хлеб или холодные стены септы на окраине мира. У них были шелка, лучшие учителя фехтования и гобелены в покоях. И всё же они ушли, оставив его здесь, с этим странным мальчиком-сиротой. — Ты говоришь так, будто всё это — лишь порядок вещей, — заметил Бейлор. — Но разве тебе никогда не хотелось большего? Разве ты не злился на судьбу за то, что твой отец не оставил тебе меча или хотя бы имени? Ламберт остановился и посмотрел на Бейлора. В его серых глазах не было ни вызова, ни жалобы — только пугающее спокойствие. — Наше ремесло учит хранить душу от пороков — прежде всего от зависти и уныния, — тихо произнес он. — Септон Теон часто говорил, что стоит человеку начать размышлять о несправедливости судьбы или тяготах жизни, как эти мысли незаметно питают те самые грехи, от которых нас предостерегают. Зависть разъедает человека изнутри быстрее, чем весенняя лихорадка. Какая польза в том, чтобы гадать, кем был мой отец? Был ли он благородным рыцарем, павшим в бою, или пьяным матросом, оставившим девку в порту? Это не изменит того, кто я есть сейчас. Мои руки умеют лечить и брить, мой разум умеет читать приказы вашего совета. Этого достаточно. Бейлор почувствовал, как внутри него что-то кольнуло. Этот мальчишка, не имеющий ничего, обладал миром в душе, который Бейлор потерял в тот момент, когда его сердце снова начало биться после Эшфорда. Ламберт не искал виноватых. Он не проклинал богов за свою сиротскую долю. — Ты мудр не по годам, Ламберт, — сказал Бейлор, закрывая глаза. — Или просто слишком рано устал от жизни. — Я просто вижу вещи такими, какие они есть, сир, — Ламберт поставил поднос на место. — Мир — это грубое место. На Дрифтмарке море не спрашивает, кто ты, прежде чем поглотить твою лодку. В септе Юрмита камни не становятся мягче от того, что на них молится принц или нищий. Я научился принимать это. Юноша направился к двери, ступая так же бесшумно, как и вошел. — Отдыхайте, господин. Завтра на рынках снова будут ждать хлеба, а Малый совет снова будет ждать золота. Это ваша доля, и никакие мысли о несправедливости её не изменят. Бейлор ничего не ответил. Он слушал, как затихают шаги Ламберта в коридоре, и думал о том, что этот послушник с мозолистыми руками кожевника и душой септика понимает в правлении больше, чем все его лорды-советники вместе взятые. В мире, где зима всегда была близко, а смерть ходила по пятам, простота и отсутствие зависти были самым крепким щитом. Бейлор снова посмотрел на угли. Маленький огонек всё еще теплился в золе, такой же одинокий и упрямый, как и он сам в этом огромном, пустом замке. Подвалы старой септы святого Юрмита пропахли так, что у любого непривычного человека перехватило бы дыхание. Это был густой, липкий настой из запахов немытых тел, гнилого мяса, испражнений и острого, режущего глаза духа уксуса, которым Ламберт щедро поливал солому на полу. Факелы в настенных кольцах коптили, бросая неровные, прыгающие тени на низкие своды. Здесь не было величия королевских покоев — только голый камень, сырость и хриплое дыхание десятков людей, зажатых между жизнью и смертью. Бейлор спустился по скользким ступеням, пригнув голову. На нем был простой кожаный колет, но золотой венец он так и не снял — то ли по привычке, то ли как напоминание самому себе, кто он есть в этом вертепе боли. Гвардейцы остались наверху, у входа, по приказу короля. Здесь, внизу, их мечи были бесполезны против невидимого врага, который косил горожан быстрее, чем любая сталь. Ламберт нашелся в самом дальнем углу, где свод просел особенно низко. Послушник стоял на коленях в грязной соломе перед мужчиной, чье лицо превратилось в сплошную корку из засохшей крови и гноя. Рядом с юношей стоял таз с мутной водой и лежало несколько окровавленных тряпок. — Вы пришли посмотреть, как тратится ваше зерно, милорд? — Ламберт не обернулся, его руки продолжали методично очищать рану на груди больного. — Я пришел увидеть, что ты здесь устроил, — ответил Бейлор. Его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине, прерываемой лишь стонами. — Мейстеры говорят, что это безнадежно. Что подвалы нужно заколотить и сжечь вместе с теми, кто внутри. Ламберт наконец поднял голову. Его лицо было серым от усталости, серебристые волосы прилипли ко лбу, а на щеке красовался мазок сажи. — Мейстеры любят огонь, потому что он избавляет их от работы. Подержите это. Он протянул Бейлору щербатую глиняную плошку. Она была до краев наполнена желтовато-зеленой жижей, от которой исходил такой нестерпимый смрад, что Бейлор на мгновение зажмурился. Король помедлил секунду, глядя на свои чистые пальцы, а затем взял посудину. Она была тяжелой и теплой. — Теперь идите сюда, — Ламберт кивнул на больного. — Он сейчас начнет метаться. Прижмите его плечи к камню. Сильно. Если он дернется, я вскрою ему лишнюю жилу. Бейлор опустился на колени прямо в солому. Дорогой нубук его сапог погрузился в мокрую, пахнущую мочой труху. Он поставил плошку на пол и навалился всем весом на плечи умирающего. Кожа под его ладонями была горячей, сухой и шершавой, как наждак. Мужчина захрипел, его глаза закатились, обнажая желтоватые белки. — Держите! — прикрикнул Ламберт. Послушник взял короткий, остро заточенный нож и одним быстрым движением вспорол нарыв на боку несчастного. Из раны брызнуло темное, густое варево. Больной выгнулся дугой, его крик захлебнулся в горле, и он начал отчаянно биться, пытаясь вырваться. Бейлор почувствовал, как напряглись его собственные мышцы — та самая неестественная сила, что бурлила в нем после Эшфорда, теперь требовала выхода. Он придавил беднягу к земле, чувствуя, как хрустят под его пальцами хрупкие ребра. — Легче, милорд, — процедил Ламберт, вытирая нож о рясу. — Вы его раздавите раньше, чем я закончу. Вы же король, а не медведь в яме. Бейлор ослабил хватку, но рук не убрал. Он смотрел, как Ламберт берет тряпку, макает ее в ту самую зловонную плошку с гноем и травами и начинает втирать снадобье прямо в открытую рану. Мужчина под руками короля мелко дрожал, его дыхание становилось всё реже и тяжелее. — Зачем всё это? — тихо спросил Бейлор, глядя на мучения человека. — Он умрет до рассвета. Ты это знаешь, я это вижу. К чему эта возня в грязи? Ламберт не прерывал работы. Его грубые руки кожевника двигались уверенно, зашивая разрез суровой ниткой. — Может и умрет. А может и нет. Если он умрет чистым и перевязанным, значит, он умер человеком, а не скотиной в сточной канаве. Разве не за это вы сражались на судилище, милорд? Чтобы у людей был шанс? Или вы думали, что спасение королевства — это только красивые указы на пергаменте? Бейлор молчал. Он чувствовал, как пот течет у него по спине под рубахой. Золотой венец сполз на лоб, мешая смотреть, но он не мог поднять руки, чтобы поправить его — они были испачканы чужой кровью и гноем. В этом подвале, среди стонов и вони, всё его «воскрешение», всё его божественное предназначение, о котором твердила Лисандрия, казалось далеким и нелепым. Здесь не было магии красных жрецов. Была только грязь, вонючая солома и мальчишка-послушник, который учил короля тому, что жизнь — это не только триумф над смертью, но и готовность копаться в ее отходах. — Подайте чистую ткань, — приказал Ламберт. — Она вон там, в корзине. Король потянулся за свернутым холстом. Он действовал неуклюже, его движения были скованы непривычной обстановкой. Ламберт забрал ткань, быстро перебинтовал грудь больного и только тогда выпрямился, утирая лоб тыльной стороной ладони. — Вы весь в крови, государь, — заметил юноша, оглядывая колет Бейлора. — Ваши лорды решат, что вы лично казнили сотню мятежников. — Пусть решают, что хотят, — Бейлор поднялся, чувствуя, как затекли колени. Он посмотрел на свои ладони. Они были липкими и красными. — Это... это труднее, чем махать мечом на турнире. Там ты знаешь, откуда придет удар. Здесь удар наносит само время и невидимая гниль. — Смерть — честный противник, — Ламберт начал собирать свои инструменты. — Она не пользуется хитростями, она просто берет свое. А мы здесь просто пытаемся отвоевать у нее пару дней. Для этого человека, для той девки у входа, для города. Бейлор подошел к тазу с мутной водой и опустил туда руки. Холодная вода приятно обожгла кожу. Он смывал чужое страдание, но понимал, что оно впитывается в него глубже, чем любая кровь. Он пришел сюда учителем, королем, который хотел проверить подданного, а уходит учеником, который только что осознал цену каждого вздоха в своем разоренном королевстве. — Завтра я пришлю сюда еще людей, — сказал Бейлор, направляясь к выходу. — И больше чистой ткани. Если кто-то из мейстеров откажется спускаться — скажи Дунку. Он умеет убеждать. Ламберт кивнул, уже склоняясь над следующим больным. — Пришлите тех, у кого крепкие желудки, милорд. Нам здесь не нужны неженки. Бейлор начал подниматься по лестнице. С каждым шагом запах гнили становился слабее, а воздух — чище. Но тяжесть в груди не исчезала. Он понимал, что его новая, неестественная сила не защитит его от того, что он увидел. Король может приказывать армиям и открывать закрома, но здесь, в темноте подземелий, единственной властью была власть того, кто не побоялся взять в руки плошку с гноем. Он обернулся в последний раз. Ламберт в своей серой рясе казался единственным живым существом в этом царстве теней, и Бейлор впервые за долгое время почувствовал, что трон, который ждет его наверху, — лишь холодный кусок железа по сравнению с этим сырым подвалом. Бейлор выбрался из подвала на свежий воздух, и прохладный утренний ветер Королевской Гавани ударил ему в лицо, принося запах соли и далекой гари. У входа в старую септу его ждал Дункан. Сир Высокий стоял, прислонившись к выщербленной каменной стене, сложив огромные руки на груди. Его белый плащ был забрызган грязью по подолу, а на лице читалась смесь тревоги и усталости. — Вы долго там пробыли, милорд, — глухо произнес Дунк, отлепляясь от стены. — Мейкар прислал гонца. Он говорит, что лорды в замке уже начали грызться из-за мест за столом, а вы... вы здесь, внизу. Бейлор посмотрел на свои руки. На бледной коже под ногтями все еще темнела запекшаяся кровь того бедняги, которого он прижимал к соломе. Он вытер ладони о штаны, но грязь только размазалась. — Пусть грызутся, Дунк. Внизу, в этих ямах, люди грызутся за право сделать еще один вдох. По сравнению с этим их споры о старшинстве не стоят и ломаного гроша. — От вас пахнет как из могильника, — честно заметил рыцарь, морща нос. — Если вы войдете в тронный зал в таком виде, Стокворт свалится в обморок, а Лисандрия скажет, что это знак свыше. — Лисандрия найдет знак даже в куче конского навоза, если ей это будет выгодно, — Бейлор пошел по узкому переулку вверх к холму Эйгона. — Иди за мной. Мне нужно смыть это всё, пока оно не въелось в кости. Они шли по Блошиному Концу молча. Город медленно просыпался, но это было тяжелое, болезненное пробуждение. Кое-где из дверей выставляли пустые ведра, кто-то подметал порог, стараясь не смотреть на проезжающих всадников. У колодца на углу собралась небольшая очередь — люди стояли тихо, прижимая к груди пустые кувшины. Увидев короля и его огромного спутника, они не склонились в глубоких поклонах, а лишь боязливо отступили в тени. — Люди боятся вас, — тихо сказал Дунк, шагая вровень с конем Бейлора. — Это хорошо. Страх заставляет их сидеть по домам и не разносить заразу дальше. — Нет, милорд. Они боятся не короля. Они боятся того, что вы... не такой, как они. Вчера на раздаче хлеба одна баба сказала, что у вас глаза как у покойника, который увидел рассвет. Бейлор резко остановил коня и посмотрел на Дункана. Сир Высокий не отвел взгляда, хотя в его честных глазах промелькнула тень сомнения. — А ты, Дунк? Ты тоже видишь во мне покойника? Рыцарь помедлил, потирая подбородок, заросший густой щетиной. — Я вижу человека, который делает тяжелую работу. Но я помню Эшфорд, Бейлор. Я помню, как вы упали. И я знаю, что люди не встают после таких ударов. То, что вы здесь — это либо милость семерых, либо что-то другое, в чем я не силен. Но пока вы кормите голодных, мне плевать, бьется ли ваше сердце так же, как мое. — Оно бьется, — отрезал Бейлор. — Просто теперь оно бьется ради других целей. Они поднялись к воротам Красного Замка. Стража вытянулась во фрунт, звеня сталью доспехов. Во дворе было шумно: интенданты выкатывали бочки, конюхи вели лошадей, а на парадной лестнице уже стоял лорд Стокворт, нервно теребя воротник своего шелкового камзола. — Государь! — закричал он, едва Бейлор спрыгнул с седла. — Наконец-то! Прибыли вести из Староместа. Цитадель прислала ворона. Они говорят, что мор идет на убыль, но... Стокворт осекся, когда Бейлор подошел ближе. Запах подвалов септы Юрмита ударил мастеру над монетой в нос. Лорд непроизвольно отшатнулся, прикрыв рот расшитым платком. — Но что, Стокворт? — Бейлор прошел мимо него, направляясь к своим покоям. — Говори, у меня нет времени на твои гримасы. — Но они требуют прислать отчеты о расходах на погребение и... и они спрашивают о состоянии наследников. Лорд Хайтауэр хочет знать, когда будет открыт порт для торговли. — Порт будет открыт, когда я лично велю снять цепь, — Бейлор остановился у подножия лестницы и обернулся. — А отчеты... скажи им, пусть пришлют мейстеров с лопатами. Пусть сами считают кости в ямах, если им так нужны цифры. Дунк, проследи, чтобы этому Ламберту в септу доставили еще три бочки уксуса и чистую воду. И проследи лично. Если интенданты начнут ворчать — бей в зубы. — Будет сделано, — кивнул великан. Бейлор поднялся в свои покои. Внутри было тихо и прохладно. Ламберт уже успел здесь побывать — на столе стоял свежий кувшин с водой, а кровать была аккуратно заправлена. Король подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение. На лбу под золотым обручем венца запеклась грязь. Он взял полотенце, смочил его в тазу и начал медленно вытирать лицо. С каждым движением он чувствовал, как уходит напряжение, накопленное в подвале. Но перед глазами всё еще стояло лицо того умирающего и спокойные, холодные руки Ламберта. Этот мальчишка без имени и семьи оказался сильнее всех его лордов. Он не просил наград и не искал величия, он просто делал то, что нужно было делать в грязи и вони. Дверь тихо открылась. Лисандрия вошла без стука, ее красное платье шуршало по ковру, как чешуя змеи. — Ты снова пахнешь смертью, Бейлор, — произнесла она, останавливаясь в центре комнаты. — Твои походы в низы города не делают тебя ближе к народу. Они лишь делают тебя слабее в глазах знати. — Ты ничего не понимаешь, — бросил он, не оборачиваясь. — Знать сидит в своих поместьях и ждет, когда я очищу им дорогу к рынку. А Ламберт... Ламберт очищает само королевство от гнили. — Этот послушник? — Лисандрия усмехнулась, и кристалл на ее шее тускло блеснул. — Он просто ребенок, который играет в лекаря. Его вера пуста, он не знает истинного пламени. — Его вера в деле, а не в словах, — Бейлор повернулся к ней. — Он заставил меня держать плошку с гноем, Лисандрия. И знаешь что? В этот момент я чувствовал себя королем больше, чем когда сидел на твоем совете. Потому что там была правда. Настоящая, вонючая правда, от которой ты так старательно воротишь нос. Жрица сузила глаза. — Осторожнее. Твоя новая сила — это дар, а не право. Если ты потратишь её на вытирание соплей у нищих, ты можешь обнаружить, что когда придет настоящий враг, у тебя не останется огня, чтобы его сжечь. — Если я не спасу этих нищих, — Бейлор подошел к ней вплотную, — то жечь будет нечего. Уходи. Мне нужно переодеться. Скоро придет Мейкар, и мы будем решать, как распределить остатки овса. Это не так величественно, как твои пророчества, но от этого зависит, сколько людей доживет до утра. Лисандрия поклонилась, но в ее жесте была скрытая угроза. Она вышла, оставив в комнате запах пряных благовоний, который тут же начал бороться с запахом уксуса и полыни. Бейлор сел за стол и пододвинул к себе карту города. Он взял перо, обмакнул его в чернила и занес руку над сектором Блошиного Конца. Его пальцы были тверды. Он знал, что Ламберт сейчас там, в темноте, продолжает свою безнадежную работу. И пока этот мальчишка не сдается, король тоже не имел права на слабость. В 209 году от Завоевания Эйгона Королевская Гавань была городом теней, но среди этих теней Бейлор Сломи Копье наконец начал нащупывать твердую почву под ногами. Грязь на его руках была горьким лекарством, которое возвращало его к реальности эффективнее любых молитв. Быть королем — значило не только носить золото, но и уметь не отворачиваться от гноя своего народа. Он поставил на карте жирную точку там, где стояла старая септа. Это было его новое укрепление. Его настоящий замок.