Покровитель.

Бледный свет зимнего утра едва пробивался сквозь узкие окна Башни Десницы, ложась холодными полосами на каменный пол. В покоях пахло воском, старым пергаментом и резким, бьющим в ноздри духом полыни, который Ламберт притащил на своей одежде из подвалов старой септы. Бейлор стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, и смотрел на свои руки. Они были чисто вымыты, кожа на костяшках побелела от холодной воды, но ему всё равно казалось, что под ногтями запеклась чужая кровь и серая пыль Блошиного Конца. Ламберт двигался вокруг него бесшумно, точно тень. В руках послушник держал парадный дублет из черного бархата, такой тяжелый от золотого шитья, что ткань едва не звенела. На груди дублета был вышит трехглавый дракон, чьи рубиновые глаза тускло мерцали в сумраке. — Руки выше, милорд, — буднично произнес Ламберт. Бейлор подчинился. Когда послушник натянул дублет на его плечи, король почувствовал, как бархат впился в тело. Ткань, сшитая по его старым меркам, внезапно стала врагом. Бейлор повел плечами, и послышался тонкий, предупреждающий треск ниток. Его тело изменилось с тех пор, как он вернулся из Эшфорда. Мышцы больше не были мягкой плотью воина, они превратились в тугие, жесткие жгуты, словно под кожей вместо жил натянули железную проволоку. Каждый вдох давался с трудом — грудная клетка упиралась в жесткий каркас одежды, как в рыцарский доспех. — Он мал мне, — прохрипел Бейлор, чувствуя, как воротник впивается в кадык. — Портные ошиблись. — Портные шили на человека, милорд, — Ламберт зашел за спину и начал затягивать шнуровку. — А ваше тело теперь... другое. Оно стало плотнее. Словно вы высечены из камня, который не желает подчиняться крою. Бейлор посмотрел в зеркало из полированного серебра. Из темноты на него глядел лорд с застывшим лицом и глазами, в которых не осталось тепла. Черный бархат поглощал свет, делая его кожу еще бледнее. В этом наряде он выглядел величественно и страшно, как ожившее изваяние с чьей-то гробницы. Контраст был невыносим: всего несколько часов назад он стоял на коленях в гнилой соломе, прижимая к земле бьющегося в агонии беднягу, чья кожа лопалась от гноя. Там была вонь, настоящий человеческий страх и предсмертные хрипы. Здесь — только роскошь и мертвая тишина. — Сколько? — коротко спросил Бейлор. Ламберт завязал последний узел на пояснице и отошел за вторым рукавом. — За ночь в подвалах ушло восемнадцать. Шесть мужчин, четверо женщин. Остальные — дети. Один мальчишка, совсем мелкий, звал мать до полуночи, а потом просто затих. Мы вынесли их на задний двор к рассвету, пока стража не начала разгонять зевак. Голос послушника был ровным, лишенным всякого выражения, словно он отсчитывал мешки с овсом в амбаре. Бейлор закрыл глаза. Восемнадцать. Восемнадцать человек, которые никогда не увидят сегодняшнего праздника. — А на площади уже собирается толпа, — произнес Бейлор, чувствуя, как дублет жмет в лопатках при каждом слове. — Слышишь их? Они смеются. Глашатаи объявили, что король выставляет десять бочек крепкого эля и пять туш быков. Малый совет считает, что народу нужно радоваться. «Мор отступает», говорят они. — Мор не отступает, — Ламберт взял со стола золотой венец. — Он просто притаился в тени. Но людям всё равно. Для них этот праздник — не победа над смертью. Это просто повод залить глотку бесплатным пойлом и на пару часов забыть, что в их хижинах пахнет уксусом и покойниками. Они будут пить ваш эль и орать здравицы, а вечером пойдут домой и обнаружат, что их соседи остыли. Но это будет вечером. А сейчас они хотят быть пьяными. Бейлор взял венец из рук юноши. Металл был холодным и тяжелым. Он водрузил его на голову, и зубцы привычно сдавили виски, вызывая тупую, знакомую боль. — Ты говоришь о них так, будто они — скот, — заметил Бейлор, глядя на Ламберта. — Я говорю о них как о людях, — ответил послушник, убирая щетки со стола. — Вы ищете в них какую-то великую скорбь или осознание момента. Вы хотите, чтобы они понимали цену вашего возвращения, цену каждого этого дублета. Но они просто хотят жить. Или хотя бы не чувствовать, как они умирают. В этом нет ни чести, ни достоинства, о которых пишут в книгах. Только голод и жажда. Бейлор подошел к окну. Снизу, со стороны Большой Септы, донесся отдаленный гул голосов и звук рога. Город просыпался для своего пира во время чумы. Король чувствовал, как бархат на его спине натянулся до предела. Ему хотелось сорвать этот наряд, разодрать его на клочки и вернуться вниз, в грязь, где не нужно было притворяться символом. — Они ищут во мне бога, Ламберт, — тихо сказал Бейлор, не оборачиваясь. — Лисандрия шепчет им о пламени и воскрешении. Они смотрят на этот венец и видят в нем совершенство. Они не хотят знать, что я стою перед выбором каждую секунду. Что я сомневаюсь. Что мне страшно. Им нужен идеал без единой трещины. — Идеал — это смерть, — Ламберт подошел к двери и распахнул её, пропуская в комнату сквозняк. — Идеал не дышит и не ошибается. Если вы станете тем, что они хотят видеть, вы перестанете быть человеком. А городу сейчас не нужен бог. Им нужен тот, кто заставит пекарни работать, а стражу — не грабить. Бейлор расправил плечи. Послышался отчетливый звук лопнувшей нитки под мышкой, но ему стало чуть легче дышать. Он был королем, закованным в бархат и золото, чье тело стало жестким, как старый дуб, и чье сердце билось в ритме, который он сам едва узнавал. Он был несовершенен, он был полон горечи и сомнений, и в его жилах текла тяжелая, густая кровь, но он был подлинным в своей борьбе. — Идем, — бросил он. — Пора показать им их идеал. Пусть пьют мой эль. Пусть едят мое мясо. Если это даст им силы протянуть еще один день, значит, этот дублет стоит своих денег. Он вышел в коридор, и его плащ, подбитый алым атласом, потащился за ним по холодным плитам пола, шурша точно так же, как сухая солома, в которой ночью умер очередной мальчишка без имени. За дверью его ждал мир, жаждущий чудес, и Бейлор Сломи Копье шагнул в него, чувствуя, как жмет в плечах его собственная судьба.     Терраса Башни Десницы выходила на восток, где над заливом Черноводной висело мутное, затянутое дымкой солнце. Воздух здесь был холодным и колючим, пропитанным солью и гарью, которая не покидала город уже много недель. Бейлор стоял у парапета, вцепившись пальцами в обветренный камень. Парадный дублет все так же резал под мышками, напоминая о каждом вдохе, но он не подавал виду. Позади него, в тени аркады, ждали двое. Разделенные широким столом, на котором лежали нетронутые фрукты и кувшин с разбавленным вином, они олицетворяли две разные стороны его правления. Мейкар Таргариен стоял, широко расставив ноги, облаченный в панцирь из вороненой стали, поверх которого был наброшен плащ цвета запекшейся крови. От него пахло старым потом, оружейным маслом и выделанной кожей. Его лицо, грубо высеченное и всегда хмурое, казалось застывшей маской из красного гранита. — Городу не нужны пиры, Бейлор, — голос Мейкара рокотал, как обвал в горах. — Им нужен порядок. Мародеры обнаглели настолько, что грабят телеги с зерном прямо у ворот. Золотые плащи разбегаются или берут взятки. Дай мне право вешать каждого десятого, кто попадется с ворованным мешком, и через три дня на улицах будет тише, чем в септе. Солдатский сапог на горле — вот единственное лекарство, которое они понимают. Бейлор не обернулся. Он смотрел на чаек, круживших над портом. — И сколько сапог нам понадобится, брат? На каждого горожанина по солдату? У нас нет столько людей. — Нам нужно достаточно, чтобы остальные боялись шевельнуться, — отрезал Мейкар. Его рука в латной перчатке тяжело легла на эфес меча. — Верность рождается из страха, когда желудок пуст. Я очищу улицы, если ты развяжешь мне руки. — Страх — это тяжелый инструмент, лорд Мейкар, — раздался тихий, шелестящий голос из самого темного угла террасы. — Он часто ломается в самый неподходящий момент. Бринден Риверс выступил из тени так бесшумно, что даже Бейлор вздрогнул внутри своей бархатной брони. Кровавый Ворон был бледен, почти прозрачен в этом утреннем свете. Его единственный красный глаз мерцал на белом лице, как уголек в золе. От него пахло сыростью подземелий, застоявшейся водой и горькими секретами. Он не носил доспехов — только серый шелк и плащ, расшитый вороньими перьями. — Чтобы править кладбищем, — Бринден подошел к столу, его пальцы, длинные и тонкие, коснулись края кубка, — нужно знать, о чем шепчутся покойники. Вы хотите ломать кости, Мейкар. Это просто. Но кости срастаются, а гнев остается. Я же предлагаю вам знать, кто именно подстрекает толпу к бунту еще до того, как они возьмутся за вилы. Контроль над умами стоит сотни патрулей. Мейкар презрительно фыркнул, не скрывая отвращения. — Твои шепотки и шпионы не остановят голодного мужика с топором. Ты пахнешь крысиной норой, Риверс. Королю нужны воины, а не соглядатаи. — Королю нужно и то, и другое, — Бейлор наконец повернулся к ним. Его венец тускло блеснул. — Но больше всего королю нужно, чтобы его не считали мясником. Он медленно прошел между братом и бастардом, чувствуя, как мышцы спины натягиваются, словно стальные тросы. Контраст между ними был почти осязаем: тяжелая, честная ярость Мейкара и ледяная, расчетливая проницательность Бриндена. Один предлагал бить в лоб, другой — травить изнутри. — Ты предлагаешь шпионаж, Бринден? — Бейлор остановился напротив Кровавого Ворона. — Ты хочешь, чтобы в каждом доме был твой глаз? — Я хочу, чтобы вы знали правду, государь. Даже ту, что пахнет нечистотами. Люди в Блошином Конце поговаривают, что вы — не человек, а тень. И если эта тень начнет их вешать, как предлагает наш доблестный лорд Мейкар, они решат, что боги окончательно отвернулись от них. Я дам вам имена тех, кто сеет этот страх. Бейлор перевел взгляд на Мейкара. Его брат стоял, сжав челюсти так, что на скулах играли желваки. Мейкар был верностью в чистом виде, он был скалой, на которую можно было опереться. Но скалы не умеют быть гибкими, они просто стоят, пока не рухнут. — А ты, Мейкар, готов стать тем самым сапогом? — спросил Бейлор. — Готов ли ты к тому, что дети будут плакать при твоем появлении, а не славить тебя? — Если это спасет их от голода и хаоса — да, — буркнул Мейкар. — Я солдат. Мне не привыкать к проклятиям. Бейлор замолчал, чувствуя, как дублет давит на грудь. Внутри него шел расчет, холодный и трезвый, лишенный той морали, которой он пытался следовать в подвалах с Ламбертом. Ему не нужен был верный брат в этой роли — Мейкар был слишком дорог, слишком чист в своей прямолинейности. Ему нужен был тот, кто сделает грязную работу, не задавая вопросов, кто возьмет на себя грех, пока сам Бейлор будет играть роль милосердного монарха. — Я выслушал вас обоих, — произнес Бейлор, его голос стал сухим и официальным. — Решение будет принято к вечеру. А пока... Мейкар, усиль патрули у зерновых складов, но без виселиц. Пока что. Бринден, я хочу знать имена тех купцов, что придерживают зерно в порту. Если они шепчутся — я должен слышать каждое слово. Мейкар недовольно кивнул и, тяжело печатая шаг, направился к выходу. Бринден лишь слегка склонил голову, его красный глаз на мгновение задержался на лице Бейлора с пониманием, от которого королю стало зябко. Кровавый Ворон растворился в тенях так же внезапно, как и появился. Бейлор снова остался один на террасе. Он посмотрел на свои руки — чистые, в перчатках из тонкой кожи. Ему нужно было выбрать между молотом и ядом. Ирония заключалась в том, что, пытаясь остаться человеком в этом проклятом городе, он вынужден был окружать себя теми, кто давно забыл, что это такое. Бархат дублета снова натянулся на плечах, и Бейлор понял, что настоящая тяжесть правления — это не венец, а тени, которые он выпускает на волю ради общего блага. Он шагнул к дверям, и его плащ змеей скользнул по плитам, скрывая следы его раздумий. Пора было возвращаться в замок, где его ждал Малый совет и еще тысячи мелких предательств, необходимых для выживания королевства.     Тяжелые дубовые двери захлопнулись, отсекая гул замковых коридоров. В покоях Бейлора было не по-зимнему жарко. Лисандрия распорядилась поставить дополнительные жаровни, и теперь угли в них светились ровным, багровым гневом. Воздух застоялся, пропитавшись густым, дурманящим ароматом восточных масел, сандала и чего-то едкого, пришедшего из Асшая. Она стояла у окна, красное шелковое платье казалось частью пламени. Когда Бейлор вошел, она не обернулась, лишь чуть склонила голову, и рубин на ее золотой гривне вспыхнул, поймав отсвет углей. — Ты облачен в черное и золото, мой король, — ее голос прозвучал низко, вибрируя в разогретом воздухе. — Но под этим бархатом я вижу свет, который не под силу скрыть ни одному портному. Ты — сосуд. Великий господин выбрал тебя, чтобы выжечь гниль этого мира. Ты — его меч, его пламя… — Замолчи, — оборвал ее Бейлор. Он подошел к ней шагом человека, который разучился ходить легко. Его тело, закованное в тесный дублет, двигалось как единый кусок железа. Он чувствовал, как мышцы спины натягиваются, угрожая разорвать швы. — Мне не нужны твои проповеди, женщина. Оставь огонь для толпы на площади. Они жаждут чудес, я же жажду тишины в своей голове. Лисандрия повернулась к нему. Ее лицо было гладким, лишенным морщин, а глаза блестели лихорадочным блеском. Она протянула руку и коснулась его груди, прямо там, где золотой дракон впивался когтями в бархат. — Твое сердце бьется так медленно, Бейлор, — прошептала она, придвигаясь ближе. — Словно оно считает последние капли вечности. Но в твоих жилах течет не кровь, а его воля. Позволь мне раздуть эти угли. Позволь силе пройти сквозь нас, чтобы ты смог донести этот свет до престола… Бейлор схватил ее за запястье. Его хватка была не человеческой — пальцы сжались на ее тонкой руке, как стальные тиски. Лисандрия вскрикнула, но в ее глазах не было страха, только торжество. Она видела в этой грубости проявление того самого божественного начала, о котором бредила. — Ты говоришь о свете, а я вижу только тени в подвалах, — он рывком притянул ее к себе, сминая шелк платья. — Я не чувствую ни твоего бога, ни твоего предназначения. Я чувствую холод, Лисандрия. Холод, который не могут прогнать даже твои жаровни. Он сорвал с себя парадный венец и швырнул его на стол. Золото с глухим стуком покатилось по дереву. Бейлор начал расстегивать пуговицы дублета, действуя быстро и зло. Ткань наконец поддалась, открывая бледную, жесткую кожу его груди. — Ты хочешь обладать своим богом? — Бейлор толкнул ее к высокой кровати с тяжелым балдахином. — Тогда смотри на то, что он оставил от меня. Это не было любовью и даже не было страстью в том смысле, в каком ее воспевали менестрели. Это была яростная, лишенная нежности борьба двух тел. Бейлор впивался в ее плоть, ища хоть каплю боли или жара, которые напомнили бы ему, что он всё еще живое существо. Его движения были тяжелыми, лишенными ритма, он действовал так, словно пытался пробить каменную стену. Лисандрия извивалась под ним, ее ногти царапали его спину, оставляя длинные борозды на месте старых шрамов Эшфорда, но Бейлор почти не чувствовал этого. Он слышал ее прерывистое дыхание, шепот на непонятном языке, превозносящий пламя, и это только злило его сильнее. — Перестань… шептать… — прохрипел он, вжимая ее в матрас. Ему нужно было физическое ощущение реальности. Вкус пота, запах волос, тяжесть тел. Он хотел доказать самому себе, что под этим золоченым панцирем, под короной и бархатом, еще осталось что-то, способное желать и чувствовать. Он вгрызался в ее плечо, чувствуя вкус соли, и на мгновение ему показалось, что мрак в его голове отступает, сменяясь багровой вспышкой изнурения. Когда всё закончилось, Бейлор отвалился в сторону, тяжело дыша. Пот градом катился по его лбу, но внутри он по-прежнему ощущал ту же пустоту, что и раньше. Жар от жаровен казался теперь липким и душным. Лисандрия лежала рядом, растрепанная, с горящими щеками. Она смотрела в потолок, и на ее губах играла странная, пугающая улыбка. — Сила… — выдохнула она. — Она течет в тебе, Бейлор. Ты почувствовал? Это не просто плоть. Это огонь, который созидает и разрушает. Теперь ты готов. Теперь ты выйдешь к ним и они увидят истину. Бейлор медленно сел на краю кровати, опустив голову на руки. Его плечи, освобожденные от дублета, казались еще массивнее, мышцы бугрились под кожей, как узловатые корни. — Я почувствовал только, что я всё еще могу уставать, — сказал он, не глядя на нее. — И это единственная истина, которая мне нужна. Он встал и начал одеваться, возвращая на место бархат и шелк. Каждая пуговица снова превращала его в символ, в Десницу, в наследника. Лисандрия осталась в тени балдахина, наблюдая за ним, как хищник, который только что накормил свою добычу. Она видела в нем сосуд, он же видел в ней лишь временное убежище от собственного холода. Бейлор взял венец, поправил его перед зеркалом и направился к выходу. Контраст между жаром ее тела и холодом камня в коридоре был резким, как удар ножа. Он шел к Большой Септе, и его шаги снова стали тяжелыми и размеренными. Он доказал себе, что он не статуя, но цена этого доказательства была горькой — он понял, что даже в акте жизни он остается одинок в своей новой, пугающей силе. Гул толпы снаружи становился всё громче, и Бейлор шагнул навстречу своему народу, неся на себе запах пряных масел Востока и тяжесть предназначения, которое он так и не смог полюбить.     Копыта коней выбивали сухой, костяной дробь по булыжникам Висеньиного холма. Процессия двигалась медленно, зажатая между высокими стенами домов, из окон которых свисали серые, застиранные тряпки вместо знамен. Впереди ехали герольды в ливреях с трехглавым драконом, но их трубы молчали — звук меди казался бы здесь слишком кощунственным, слишком живым. Бейлор сидел в седле прямо, его спина под тяжелым бархатом дублета казалась негнущимся стальным стержнем. Жар от жаровен и Лисандрии остался позади, в душных покоях, а здесь его встретил сырой, пронизывающий ветер с залива. Воздух в городе превратился в слоистый пирог из запахов. Септоны, шедшие по бокам дороги, неистово размахивали кадилами, и приторно-сладкий дым ладана и мирры густым облаком окутывал всадников. Но этот священный туман был бессилен. Стоило ветру качнуть его в сторону, как в ноздри ударяла истинная вонь Королевской Гавани: едкий дух нечистот, застоявшейся мочи и неистребимый хриплый запах тлена, который шел из-под закрытых дверей заколоченных лавок. Народ стоял вдоль улиц плотной, серой стеной. Здесь не было радостных выкриков, не было цветов, летящих под копыта, не было того восторженного рева, который обычно встречал Бейлора Сломи Копье после побед на турнирах. Толпа была пугающе тихой. Слышен был только мерный лязг гвардейских доспехов и скрип кожаных ремней. Тысячи глаз следили за королем — воспаленные, запавшие, обведенные темными кругами бессонницы и голода. Бейлор медленно поворачивал голову, глядя на своих подданных. Он видел их не как лорд, взирающий на чернь, а как человек, который всего несколько часов назад вытирал гной с их сородичей. В толпе, прислонившись к покосившемуся столбу, стоял мужчина с иссохшей рукой — Бейлор помнил его по подвалам старой септы, он тогда придерживал ему голову, пока Ламберт вливал в рот горькое лекарство. Мужчина смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было ни капли любви, ни преданности короне. Там было лишь тяжелое, животное ожидание. Его губы беззвучно шевелились, словно он подсчитывал стоимость золотого шитья на груди короля и прикидывал, на сколько мешков муки его можно обменять. Чуть дальше, у лавки зеленщика, Бейлор заметил женщину. Ее лицо было закутано в грязную шаль, из-под которой виднелись только глаза — серые и пустые, как пепел. Она сжимала в руках пустую миску. Она не кланялась. Она просто ждала. Всё это море людей было похоже на затаившуюся стаю волков, которые еще не решили: признать в нем вожака или растерзать за то, что он слишком сыт и слишком богато одет. — Глядите, как они смотрят, — негромко произнес сир Дункан, ехавший по правую руку от Бейлора. Его голос едва пробивался сквозь звон кольчуги. — Словно мы привезли им не надежду, а приговор. — Они смотрят на еду, Дунк, — Бейлор не шевельнул ни единым мускулом лица. — Я для них — не принц и не Десница. Я — ходячая кладовая. Они гадают, даст ли этот новый король им еще хлеба сегодня вечером или прикажет гвардии очистить площадь, когда вино в бочках закончится. — Порядок — вот что им нужно, — бросил Мейкар, ехавший с другой стороны. Его шлем был откинут, открывая суровое, недовольное лицо. — Видишь этих оборванцев в переулке? Это мародеры. Они ждут темноты, чтобы обчистить карманы тех, кто слишком крепко приложится к бочкам. Дай мне знак, Бейлор, и я вымету эту падаль с улиц прежде, чем мы доберемся до Септы. — Нет, — Бейлор осадил коня, когда толпа впереди стала слишком густой. — Сегодня никакой стали, брат. Пусть смотрят. Пусть видят, что я здесь. Процессия поравнялась с Большой Септой Бейлора. Огромные мраморные ступени были усыпаны белым песком, чтобы скрыть пятна крови и грязи, накопившиеся за недели мора. Наверху, в окружении септонов в расшитых кристаллами робах, стоял Верховный Септон. Его золотой венец сверкал на солнце, ослепляя людей на площади, но Бейлор видел только тени, которые ложились от колонн на изможденные лица горожан. Конь Бейлора нервно прянул ушами, почуяв резкий запах дегтя, которым смазали колеса стоящих неподалеку телег. Люди в толпе начали медленно подвигаться ближе к всадникам, словно прилив, который невозможно остановить. Стража выставила щиты, преграждая путь, и послышался глухой ропот — не угроза, а тихий стон тысячи голодных глоток. Бейлор спрыгнул с седла. Его сапоги из тонкой кожи коснулись пыльного камня мостовой. Он почувствовал, как бархат дублета снова впился в плечи, напоминая о его роли. Он сделал шаг вперед, и толпа перед ним расступилась, но не из почтения, а из инстинктивного страха перед тем холодом, который исходил от его фигуры. — Ты привез спасение, государь? — хрипло выкрикнул кто-то из толпы. Это был старик с окровавленной повязкой на лбу. — Или ты привез только еще больше молитв и золота на свои плечи? Бейлор остановился и посмотрел на старика. Его взгляд был тяжелым и неподвижным. — Я привез вам то, что у меня осталось, — ответил он, и его голос разнесся по площади, заставляя людей замолчать. — В бочках на площади — эль и чечевица. В септе — мейстеры и лекарства. Но я не привез вам легкой жизни. Молитесь Семерым, если хотите, но помните: сегодня вы едите, потому что я так велел. Завтра вы будете работать, чтобы не умереть. Он начал подниматься по ступеням Септы, не оборачиваясь. Он чувствовал за своей спиной тысячи взглядов, в которых не было ни капли тепла. Это был город, который потерял всё, и теперь он жадно впитывал любую крупицу силы, которую мог предложить король. Бейлор понимал, что этот праздник — лишь тонкая корка льда над бездной. Один неверный шаг, одно слово — и эта тишина взорвется яростью тех, кому больше нечего терять. Запах благовоний здесь, на вершине холма, был почти невыносим, но под ним он всё еще ясно различал вонь той двенадцатой смерти, о которой утром говорил Ламберт. Это была настоящая музыка его королевства, и под нее он вошел в святилище богов, неся на своих плечах тяжесть бархата, золота и бесконечного, животного ожидания своего народа.         Внутри Великой Септы Бейлора воздух был неподвижным и тяжелым от дыма семисот свечей. Сводчатый потолок терялся в серой дымке, а многоцветные лучи солнца, проходя сквозь витражи, ложились на каменный пол неровными пятнами — алыми, как свежая рана, и синими, как трупные пятна. Семь септонов в мантиях, расшитых хрусталем, окружили Бейлора полукольцом. Их голоса сливались в монотонный гул, сухой и скрипучий, словно терлись друг о друга старые кости. Бейлор стоял перед исполинским изваянием Отца. Каменный лик бога был суров и беспристрастен, рука его сжимала весы, которые в полумраке казались орудием казни. Клятвы, которые произносил Бейлор, были заучены до механического блеска. Слова о справедливости, милосердии и защите слабых вылетали из его уст, не задевая сердца. Он чувствовал, как парадный дублет впивается в подмышки, как жгуты мышц на спине протестуют против неподвижности. Когда Верховный Септон поднял тяжелую золотую корону, украшенную семью самоцветами, в зале воцарилась тишина. Металл медленно опустился на голову Бейлора. В это мгновение он не почувствовал ни прилива божественной благодати, ни трепета власти. Он почувствовал вес. Корона была невыносимо тяжелой, она давила на виски, заставляя старую боль от удара в Эшфорде вспыхнуть с новой силой. Это не был символ величия; это было ярмо, железный ошейник, который пригвоздил его к этому трону и этому разоренному городу. Под золотым ободом кожа сразу стала влажной от холодного пота. Бейлор медленно повернулся к залу. Тысячи лиц внизу сливались в одну серую массу, но троих он видел отчетливо, словно они стояли в круге света. Мейкар стоял у подножия помоста, сжимая эфес меча так, что костяшки его пальцев побелели. В его глазах читалась суровая, преданная ярость. Он ждал приказа, ждал возможности обрушить сталь на врагов брата, не понимая, что главный враг сейчас — это невидимая гниль в переулках. Брат был слишком честен для того, что предстояло сделать. Лисандрия замерла чуть поодаль, ее красные шелка горели в полумраке септы. На ее губах играла та же пугающая улыбка, что и в постели. Она ждала, что он станет факелом, ждала огня и экстаза, не ведая, что внутри него осталась только холодная, расчетливая пустота. Она хотела бога, но боги не умеют править кладбищами. И Бринден Риверс. Кровавый Ворон стоял в тени колонны, бледный, как вымоченная в уксусе кожа. Его единственный красный глаз не моргал, в нем не было ни преданности Мейкара, ни фанатизма жрицы. В нем был только холодный интерес мясника, оценивающего тушу. Бринден знал правду о шепотах в подворотнях, он знал цену каждого страха и каждой измены. Бейлор сделал глубокий вдох, чувствуя, как дублет трещит на груди. Ему не нужен был верный меч брата, который сломается о толпу. Ему не нужно было пламя Асшая, которое сожжет город дотла. Ему нужен был инструмент — острый, тонкий и не знающий брезгливости. — Лорд Бринден, — голос Бейлора прозвучал сухо и резко, эхом отразившись от сводов. — Подойдите. В зале послышался приглушенный ропот. Мейкар дернул головой, словно от удара, его лицо потемнело от обиды, но он остался на месте. Кровавый Ворон выступил из тени, его шаги были бесшумны. Он склонился в поклоне, который был скорее насмешкой, чем почтением. — Вы принимаете знак Десницы, милорд? — Бейлор протянул ему золотую брошь в виде руки. — Я приму вашу грязную работу, государь, — тихо ответил Риверс, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Пока вы будете молиться здесь, я буду слушать то, что говорят мертвецы. Это честная сделка. Бейлор приколол брошь к серому шелку его плаща. Выбор был сделан. Теперь у него был тот, кто станет его глазами в темноте, кто будет убивать без шума и следить без жалости, пока сам Бейлор будет пытаться сохранить остатки человеческого лица перед народом. Он пошел к выходу из Септы. Тяжелые бронзовые двери распахнулись, и в зал ворвался холодный ветер с залива. Он пах солью, дымом и чем-то кислым. Бейлор вышел на верхнюю ступень помоста. Перед ним расстилалась Королевская Гавань — серое месиво крыш, изрезанное черными щелями улиц. Внизу, на площади, тысячи людей подняли головы. Они не кричали «ура», они просто смотрели, ожидая обещанного эля и хлеба. Ветер сорвал пепел с огромных костров, на которых жгли зараженную одежду и мусор у подножия холма, и бросил его в лицо королю. Серые хлопья осели на его золотом дублете и запутались в зубцах короны. Бейлор не вытер лицо. Он смотрел на свой город и понимал, что церемония закончилась. Золото на его голове не согрело его, а клятвы не очистили улицы. Завтра на рассвете он снимет этот бархат, отложит корону и снова пойдет в подвалы к Ламберту. Там, среди стонов и вони, он снова станет учеником, пытающимся отвоевать у смерти еще одну жизнь. А Бринден Риверс в это время будет плести свои сети, вычищая город от тех, кто мешает этому выживанию. Коронация была лишь лживым спектаклем для тех, кто жаждал чудес. Настоящая работа — та, что пахнет гноем и уксусом — только начиналась. Бейлор Сломи Копье крепче сжал парапет, чувствуя, как холод камня проникает сквозь перчатки. Он был готов. Король-призрак на троне из костей, он смотрел в лицо своей зиме, и пепел на его губах был горьким, как сама власть. Это был хороший план.     Бейлор стоял у камина в Малом зале, глядя, как огонь пожирает сосновое полено. Пламя лизало кору, и смола шипела, испуская густой, душный аромат. Он все еще не снял дублет, хотя тот давил на ребра так, что каждый вдох отдавался тупой болью в спине. Позади него тяжелые шаги Мейкара вбивали звук железа в каменные плиты пола. — Ты бредишь, брат, — голос Мейкара был низким, надтреснутым от ярости. — Или лихорадка все-таки выжгла тебе мозги в Эшфорде. Ты хочешь повесить цепь Десницы на этого выродка? На Кровавого Ворона? Бейлор не оборачивался. Он чувствовал затылком жар камина и холодный гнев брата. — Я не вешаю на него цепь, Мейкар. Я даю ему работу. Ту работу, которую ты не сможешь выполнить, не запятнав свой плащ так, что его не отстирает ни одна прачка в Семи Королевствах. Мейкар резко шагнул вперед, и свет огня выхватил его лицо — суровое, заросшее щетиной, с глубокой складкой между бровями. От него пахло сталью и кислым вином. — Грязную работу? О чем ты шепчешь? Если в городе завелись крысы, их нужно давить сапогом, а не заводить главную крысу себе в советники. Я твой брат. Я стоял с тобой в поле, когда лорды Пляшущих Грифонов и прочая мразь пытались опрокинуть наше знамя. Мой меч не затупился. Мои люди верны. Зачем тебе этот бледный ублюдок, если у тебя есть я? Бейлор наконец повернулся. Он увидел Мейкара таким, каким тот был всегда: честным, прямолинейным и пугающе ограниченным в своей прямоте. Мейкар видел мир как поле битвы, где враг стоит напротив, а за спиной — верный тыл. Он не понимал, что в Королевской Гавани враг сидит у тебя в тарелке с похлебкой или шепчется в твоем собственном сортире. — Ты солдат, Мейкар, — тихо сказал Бейлор. — Лучший из тех, кого я знаю. И именно поэтому ты мне не подходишь. Ты умеешь бить щитом и рубить с плеча. Но ты не умеешь слушать стены. Ты не умеешь находить предательство там, где его еще нет. Ты придешь в Блошиный Конец и начнешь вешать, и к закату город вспыхнет. А Бринден... Бринден придет туда как тень. Он найдет тех трех подстрекателей, которые мутят воду, и к утру они просто исчезнут. Без шума. Без виселиц на площадях. Без новых бунтов. — Исчезнут? — Мейкар сплюнул в камин. Слюна зашипела на углях. — Ты говоришь о трусливых убийствах в подворотнях. Это не путь Таргариенов. Это путь трусов и бастардов. Если ты боишься честного суда, значит, ты боишься собственного народа. — Я боюсь их голода, брат. И я боюсь того, что ты сделаешь с ними, когда они протянут к тебе руки за куском хлеба, а у тебя будет только приказ о разгоне толпы. Ты слишком тяжел на руку. Когда ты бьешь, кости ломаются в пыль. А мне сейчас нужно, чтобы кости срастались. Мейкар сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Его челюсть ходила ходуном. — Ты оскорбляешь меня. Ты предпочитаешь мне колдуна и соглядатая. Я твой кровный брат, Бейлор! Я Мейкар, твой наследник после... после того, как ушли Валарр и Матарис. Мое место — по правую руку от тебя. Бейлор подошел к брату вплотную. Он был выше, но Мейкар казался массивнее, словно он сам был частью этой крепостной стены. — Именно потому, что ты мой наследник, ты должен оставаться чистым. Если я сделаю тебя Десницей сейчас, ты станешь лицом этого мора. Тебя будут ненавидеть за каждый пустой амбар, за каждую закрытую лавку. Я не дам им уничтожить твое имя, Мейкар. Оно пригодится нам позже, когда дым рассеется. Пусть всю ненависть на себя возьмет Риверс. Пусть его проклинают в каждой канаве. Ему не привыкать, он и так проклят с рождения. Он станет щитом для твоей чести, хотя ты этого и не понимаешь. — К черту мою честь! — рявкнул Мейкар, и эхо его голоса ударилось о своды зала. — Мне не нужен щит из дерьма и теней. Ты просто боишься, что я буду спорить с тобой. Что я скажу тебе правду в лицо, когда ты начнешь слушать эту свою красную жрицу или этого бледного выродка. Ты хочешь окружить себя тишиной, Бейлор. Но тишина в замке — это предвестник бури. Бейлор положил руку на плечо брата. Он почувствовал холодную сталь наплечника. — Ты будешь спорить со мной, Мейкар. Ты будешь моим мечом, моей опорой и моей совестью. Но ты не будешь моей правой рукой в делах, которые требуют яда вместо стали. Я не прошу твоего согласия. Я сообщаю тебе свое решение. Бринден Риверс получит брошь. А ты получишь командование над всеми войсками в городе. Следи за стенами, следи за портами. Но не лезь в тени. Там ты ослепнешь. Мейкар долго смотрел ему в глаза. В его взгляде не было понимания — только горькая обида и глубокое, затаенное разочарование. Он не видел в решении Бейлора государственной мудрости; он видел только то, что брат, которого он любил и за которым шел, предпочел ему бастарда с красным глазом. — Ты делаешь ошибку, Бейлор, — Мейкар отстранился, сбрасывая руку брата. — Ты думаешь, что контролируешь Кровавого Ворона, но такие, как он, не служат королям. Они служат только своей паутине. Однажды ты проснешься и обнаружишь, что стены твоего замка состоят не из камня, а из его шпионов. И тогда ты вспомнишь о брате, которому нечего было скрывать. Мейкар развернулся и пошел к выходу. Грохот его сапог затихал в коридоре, оставляя Бейлора в звенящей пустоте зала. Огонь в камине догорел, оставив только тлеющие угли. Бейлор снова почувствовал, как жмет дублет. Он знал, что Мейкар прав в своей честности, но он также знал, что честность сейчас — это роскошь, которую он не может себе позволить. Королевство было больно, и лечить его нужно было не молитвами и не рыцарскими обетами, а горькими лекарствами, которые готовили в темноте. Он остался один, слушая, как ветер воет в каминной трубе, и понимая, что сегодня он потерял не просто поддержку брата, а частицу того света, который еще теплился в его новой, окрепшей плоти. Мейкар ушел, унося с собой запах стали, и в комнате остался только запах гари и невидимого присутствия Кровавого Ворона, который уже начал плести свою невидимую сеть вокруг трона.     Мейкар замер у самых дверей. Его широкие плечи, обтянутые тяжелой сталью, на мгновение дрогнули, словно он собирался обернуться и выплеснуть еще одну порцию ярости, но он лишь шумно выдохнул через нос. Гнев, который только что раздувал его грудь, начал опадать, оставляя после себя лишь горький осадок усталости. Он не был дураком, хотя многие при дворе принимали его прямолинейность за скудоумие. Мейкар понимал тяжесть короны не хуже Бейлора, просто он привык решать проблемы ударом щита, а не ядом в кубке. Слова брата о том, что он бережет его имя, коснулись чего-то глубокого внутри принца Летнего Замка. Это была не просто забота — это было признание его ценности как воина и как наследника. — Ты всегда был красноречив, Бейлор, — глухо произнес Мейкар, не оборачиваясь. Его голос больше не гремел, он звучал надтреснуто. — Еще в детстве ты умел убедить отца, что разбитая ваза — это воля богов, а не твоя неосторожность. Он медленно повернулся. Ярость в его глазах сменилась хмурым смирением. Мейкар подошел к столу и, не спрашивая дозволения, налил себе полный кубок крепкого арборского золотого. Он выпил его залпом, и капля вина скатилась по его небритому подбородку, исчезая в воротнике кольчуги. — Если этот бледный выродок начнет плести сети вокруг моего дома или моих людей, я лично принесу тебе его голову на этом самом блюде, — он указал кубком на серебряный поднос. — И мне будет плевать на твои государственные нужды. Но... я подчинюсь. Ты мой король. Ты мой брат. И если тебе нужно, чтобы я был твоим щитом, пока ты возишься в этой грязи, я им буду. Мейкар поставил кубок на стол с тяжелым стуком. Его лицо всё еще оставалось суровым, но в нем больше не было того ядовитого отчуждения. Он принял свою роль, какой бы горькой она ему ни казалась. — Патрули будут удвоены, — произнес он уже деловым тоном. — Я сам проеду по складам. Если мародеры увидят мое знамя, они трижды подумают, прежде чем лезть за мешком зерна. А ты... сними ты этот проклятый дублет, Бейлор. На тебя больно смотреть. Ты кажешься старше нашего отца в его последние дни. Бейлор слабо улыбнулся — впервые за этот бесконечный день. — Я сниму его, брат. Как только закрою двери. Мейкар коротко кивнул, и на этот раз его уход не был похож на бегство или вызов. Это был уход солдата, получившего приказ. Тяжелые двери закрылись за ним, и звук его шагов, мерный и предсказуемый, наконец затих в коридоре. В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием углей, но теперь эта тишина не была такой враждебной. Мейкар успокоился, и это была единственная маленькая победа Бейлора в этот день, когда всё остальное королевство продолжало медленно катиться в бездну. Ужин накрыли в малой пристройке к солярию, где толстые каменные стены удерживали дневное тепло жаровен. На столе не было парадного серебра — только простая керамика, пара ломтей грубого хлеба, холодная дичь и кувшин крепкого красного вина, которое пахло ежевикой и подвалом. Бейлор сидел, откинувшись на спинку кресла, и чувствовал, как тяжесть прожитого дня наваливается на него, словно гора пепла. Он наконец сбросил бархатный дублет, оставшись в простой льняной рубахе, рукава которой были засучены до локтей. Его предплечья, жилистые и бледные, лежали на столешнице неподвижно, как забытые орудия труда. Лисандрия сидела напротив. Она уже сменила церемониальные шелка на более легкое платье, но ее рубин всё так же горел на шее, пульсируя в такт пламени свечей. Она ела мало, лишь изредка поднося к губам ломтик сыра, и ее взгляд, неотступный и изучающий, не покидал лица Бейлора. Тишина между ними была густой, застоявшейся, как вода в заброшенном колодце. Бейлор плеснул себе вина, не разбавляя его водой. Он выпил половину кубка, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло, но не приносит привычного расслабления. Его тело, ставшее жестким и чужим, сопротивлялось отдыху так же яростно, как сопротивлялось бархату. — Днем... в покоях, — Бейлор заговорил первым, не поднимая глаз от кубка. Его голос был хриплым, лишенным той королевской звучности, которую он демонстрировал в Септе. — Я был не в себе. Усталость и этот проклятый город... они делают из меня зверя. Он наконец поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Свет свечи дрожал в его зрачках. — Я не сделал тебе больно? Лисандрия чуть склонила голову, и тень от ее ресниц легла на скулы. — Больно? Ты говоришь о плоти, Бейлор. Плоть — это лишь оболочка. То, что произошло, было необходимо. Это был обмен силой. — Хватит, — Бейлор выставил ладонь, обрывая ее на полуслове. — Оставь силу и пророчества для своих молитв. Я спрашиваю тебя как мужчину спрашивает женщину, с которой он делил постель. На твоем плече остались следы от моих пальцев. Я видел их, когда ты одевалась. Он подался вперед, и дерево стола скрипнуло под его весом. В его взгляде не было почтения к жрице, только голая, неудобная откровенность человека, который устал врать самому себе. — Я был груб. Я хватал тебя так, словно пытался выжать жизнь из камня. Скажи прямо, без своих загадок: я причинил тебе вред? У тебя что-то болит? Лисандрия на мгновение замерла. Ее маска фанатичной уверенности чуть дрогнула, обнажив на миг обычную человеческую растерянность. Она посмотрела на свое плечо, скрытое тканью, а затем снова на него. — Синяки заживут, Бейлор. Это не та боль, о которой стоит поминать. — Значит, болит, — Бейлор помрачнел и снова приложился к кубку. — Проклятье. Я не хотел этого. В тот момент мне просто нужно было почувствовать, что я еще живой. Что я не сделан из того же холодного мрамора, что и статуи в Септе. Я использовал тебя, Лисандрия. Не как сосуд для твоего бога, а как способ сбежать от собственного холода. Это было паскудно с моей стороны. Он поставил кубок на стол и начал вертеть его в пальцах. — Ты пришла ко мне со своими видениями, а получила озлобленного мужика, который едва соображал, что делает. Я прошу прощения. Если тебе нужно уйти, если ты боишься, что это повторится — скажи сейчас. Я не стану тебя удерживать. Лисандрия медленно протянула руку через стол и коснулась его пальцев. Ее кожа была горячей, почти обжигающей по сравнению с его собственной. — Ты боишься своей силы, Бейлор. Ты думаешь, что твоя грубость — это признак того, что ты теряешь человечность. Но это не так. Это огонь внутри тебя требует выхода. Он не знает нежности, он знает только горение. — Это не огонь, — Бейлор резко отдернул руку. — Это злость. Злость на то, что я жив, когда мои сыновья гниют в земле. Злость на то, что я должен носить это золото и слушать, как Ламберт считает трупы. И я выплеснул эту злость на тебя. Не пытайся облагородить это своими речами. Я задал тебе вопрос: всё ли у тебя в порядке? Ты можешь нормально ходить? Твое тело... я не сломал ничего внутри? Лисандрия смотрела на него долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде теперь было больше интереса к человеку, чем к мессии. — Со мной всё в порядке, Бейлор. Мое тело привыкло к трудностям. Я видела вещи куда страшнее, чем гнев короля в спальне. Но то, что ты спрашиваешь об этом... то, что ты беспокоишься о синяках на коже жрицы, пока твой город умирает — это странно. И это доказывает, что ты еще не так мертв, как тебе кажется. — Это доказывает только то, что я не хочу быть подонком, — буркнул Бейлор. Он чувствовал, как вино начинает туманить голову, принося долгожданное оцепенение. — Довольно об этом. Если ты говоришь, что вреда нет — я поверю. Но в следующий раз... если я снова начну превращаться в то существо, просто ударь меня чем-нибудь тяжелым. Или уйди. Он поднялся из-за стола, чувствуя, как затекли ноги. Усталость наконец взяла свое, превращая его движения в медленные, тяжелые жесты. — Иди отдыхать, Лисандрия. Завтра будет долгий день. Риверс начнет свою охоту, Мейкар будет греметь сталью, а мне снова придется делать вид, что я знаю, что делаю. Лисандрия тоже встала. Она не поклонилась, просто смотрела, как он уходит к своей кровати. — Ты знаешь, что делаешь, Бейлор. Ты просто не хочешь признавать цену, которую за это платишь. Бейлор не ответил. Он завалился на постель прямо в одежде, не имея сил даже на то, чтобы снять сапоги. В комнате пахло догорающими углями и вином. Он закрыл глаза и в наступившей темноте снова увидел тусклый блеск рубина на ее шее. Он спросил, он получил ответ, но горечь во рту так и не исчезла. Он был королем, он был убийцей своей семьи, он был любовником, который не умел быть нежным. И в 209 году от Завоевания Эйгона это было всё, что у него осталось. Лисандрия тихо вышла, притворив дверь, и Бейлор провалился в тяжелый, лишенный сновидений сон, в котором не было ни огня, ни боли, ни богов — только бесконечная серая пустота, в которой он наконец-то мог не быть никем.