Наскреби на жалость

Стоять на ногах после самопрочистки желудка оказалось сложно настолько, что Сава изо всех, блять, сил борется с притяжением этого, мать его, охерительно удобного кафеля. Перебухать и не понять этого? Да легко, ёпте. И понял он это, только когда мир начал вращаться, как будто он в гребаной центрифуге летит куда-то в космос бороздить просторы Вселенной. До этого было вполне себе ништяк. К слову о ништяке — отпиздить мудака было приятно. Давненько он не махал кулаками. Как и не чувствовал на душе такую пустоту и легкость, как сейчас. Он только что заблевал Стасяну всю ванну, его собственная одежда и морда измазана кровью и, скорее всего, сломан нос, но, блять… Как же хорошо. С плеч будто свалилась тонна кирпичей с примесью дерьма, которые он всюду таскал за собой. И в мыслях такая чертовски приятная ТИ-ШИ-НА. Словно опять очутился летом в деревне. На часах пять утра, а ты стоишь посреди широкого поля, на горизонте только-только показывается солнце, озаряя небо рыже-красными тонами, где-то вдалеке по земле стелется легкий ночной туман, дурниной орут проснувшиеся петухи, громко мычат недоенные коровы, и трава от росы влажная такая. А ты вдыхаешь полной грудью этот ещё не прогретый воздух, но тебе не зябко — тебе охуенно. Чистый, мать его, кайф. Вот и сейчас почти так же пиздато, как в те далёкие пять утра. Сидеть на полу с пустой ватной башкой, хоть и на «вертолётах». И даже не парит, что там Стасик, размахивая руками, пытается донести. Не парит и морда эта мажорская уже, на которой расплывается огроменный фиолетовый синяк с кровоподтёками в области челюсти. Не парит почему тот до сих пор не свалил, и ржёт как умалишённый, периодически сплёвывая кровь в раковину. Псих, блять, ебаный. — А ты, оказывается, боец, официантик. И башка у тебя охренеть какая чугунная! Полудурок продолжает истерически ржать и харкаться кровью одновременно, но вступать в конфликт больше явно не собирается. Да и плевать вообще Сава хотел на него. Если полезет снова со своими доёбками и поцелуями, он ему для симметрии добавит и с другой стороны. — Нахуй иди. Псих. Шипя от боли, Сава пытается подняться, но нога, блядина такая, скользит по луже крови на кафеле и он едва не валится в ванну, да так комично, что мажорчик начинает ржать ещё сильнее с этой картины. Паскуда! Благо Стас вовремя приходит на выручку и подхватывает пьяное тело товарища, подсунув тому под нос мокрую тряпку и тащит его из ванной комнаты. — Курить, — хрипит Сава. — Срочно. — Может, лучше в кроватку? Тебе бы проспаться, Сав. — Или поебаться, — фыркает и сам же ржёт со своей тупой и максимально неуместной шуточки. Стас, конечно, отличный друг, и Сава его пиздец как ценит, но иногда он такая сраная душница, что хочется всечь или послать нахер. Но он держится, только отпихивает от себя, выползая на балкон самостоятельно, и втягивает, забитым кровью носом, свежий ледяной воздух, продирающий до самых пяток. Закуривает свой терпкий красный «Винстон», выпуская клубы дыма в приоткрытое окно, и так хорошо вот сейчас, еще пизже даже чем на полу в ванной. Он так заебался за последний месяц, что хотелось просто вздёрнуться и перестать существовать. Но сейчас… Сейчас как будто все заебись даже. И плевать, что дома наверняка опять попойка началась, а на работе выебут и высушат, как только он появится, за вчерашнее самовольничество. Всё это такая херня, что даже думать об этом не хочется. А хочется… Хочется чего-то резкого. Да, точно. Резкого, полного эмоций, взрывного даже. Например, отпиздить кого-то головой по морде. Интересно, мажор ещё не свалил? Может, повторить захочет? Мысль эта почему-то очень забавляет. Вроде как он должен злиться за разбитый нос и больные рёбра или хотя бы оскорбиться наглостью взбесившегося пацана. Но нет, ваще ничего такого не чувствует. Ему просто хорошо. И легко. И тихо. Реально давно такого не было.

***

Хрен знает, как Сава после добирался от балкона до койки и что было между этими приятными событиями, но спал он так сладко, что очнулся аж только к полудню. Причём дрых опять в постели Стаса. Где спал сам хозяин квартиры, Сава предпочёл не задумываться. Он вторую ночь подряд пребывал в полном отрубе, и даже если друган, по-братски конечно же, притёрся к его заднице в ночи — это уже проблемы блондинчика и его странной бисексуальной душонки, о которой лысый даже задумываться не хотел. Ну нравится пацану на два фронта работать. И что ж теперь — убить его? Каждый дрочит как он хочет. У Савы же всё с этим было чётко — он точно знал, что предпочитает девушек. Ему нравилось с ними общаться. Нравилось, как от них вкусно пахнет и как они смеются. Какими могут быть лёгкими и кокетливыми. Он вообще очень многое знал о женском поле. Он, ващет, вырастил двух девчонок, на минуточку. С недавних пор и вовсе сам покупал им каждый месяц прокладки, изучил тему менструации и всей этой херни с гормонами. Он даже в курсе был, что такое этот их ПМС и с чем его едят — обычно с мороженым, копчёной скумбрией и ведром чипсов. Да и знания о женском организме были, конечно, не единственным его преимуществом. Он ведь вырос в окружении двух сестёр. В их ауре, внимании и истериках. Не без минусов конечно, а кто, бля, идеальный-то? Сава одновременно и любил своих сестёр, и хотел порой придушить, засранок. Нельзя быть идеальным для всех, и одно время он вообще отрицал сам факт, что хоть немного, хоть самую малость их любит. Тогда они казались обузами. Они висели на шее, и сбросить их оттуда не было даже малейшей возможности. И это сводило с ума. Особенно остро — в подростковом периоде. Когда хотелось свободы, кайфа, независимости и бунтарства, а приходилось водить малявок за ручку в сад и обратно, готовить для них что-то приемлемее того, что в пьяном угаре пыталась сообразить мать, да развлекать. Он же брат. Старший. Единственный, кому до них было вообще хоть какое-то дело. Это Сава понимает сейчас; тогда он считал сестёр навязанными и нежеланными, пусть для них он был целым грёбаным миром… А он ничего не хотел им давать. Но боролся со своим эгоизмом и эгоцентризмом, чтобы быть лучшим человеком и лучшим братом на протяжении лет десяти. Боролся, искренне желая оправдать ожидания этих маленьких и ещё наивных телепузиков, которые тянулись к большому и сильному старшему брату, настолько чистой и искренней любовью, что хоть волком вой! И Сава выл. Выл так громко и горько, что хотелось убежать в лес и присоединиться к стае диких волков или, на крайняк, к стае собак , что шныряют по улочкам родного и богом забытого северного города. К тем самым, что на трубах сидят, делят один беляш на троих, а потом пакет к лицу прижимают, чтобы маленькая человеческая личность исчезла хотя бы на время, а вместо неё появился кто-то новый и смелый. Сава тогда часто думал об этом и представлял свою бродячую бездомную жизнь, как свободу от хлопот и забот, где ты можешь делать всё, что пожелаешь, и быть там, где захочешь. Он видел этих бродячих щенков у вокзала, на теплотрассе, что тянулась широкими трубами в счастливую неизвестность, по дороге в школу, в тёплых подъездах, да даже по телевизору. В те далёкие двухтысячные бродяжничество среди детей и подростков было ярко-алым шрамом на теле и без того разлагающейся страны. Дети всё чаще убегали из дома от таких же, как и у Савы, нерадивых родителей, которые предпочитали топить свою убогость на дне гранёного стакана или на кончике иглы. Эти дети ни в чём не были виноваты, они были просто детьми — такими же, как и Сава. Такими же, как и тысячи других «Сав» и «детей». Их вины не было. Так сложилась судьба на которую они повлиять были не в силах. Так и выживали, сбиваясь в стайку напуганных, голодных и злых дворняжек, готовых отдать последний шнурок или всего себя за беляш и пачку клея. И несмотря на всё это, Саве всё равно казалось, что они живут счастливее, чем он. Ведь что у него было? Верхняя койка на двухъярусной кровати в маленькой комнатушке, застиранная рубашка и латаные между ног варёнки, отданные кем-то по доброте душевной; да две маленькие девочки, которым было страшно находиться в мире, где мать и отец сначала угашивались спиртным до невменоза, а потом дрались так, что десятилетнему Саве приходилось лично вставать на защиту матери. Потому что больше было некому. Потому что всем соседям в той треклятой, задушенной советской реальностью общаге было плевать и на всю их семейку, и на всех остальных в целом. Хоть поубивайте друг друга — никто и пальцем не пошевелит. Так Сава и жил — вернее, правильнее сказать, выживал. Ничуть не лучше щенков с вокзала, с грустными глазами и злым оскалом. Только они, в его понимании, были свободны, а он — нет. Конечно, со временем Сава понял, как бы хуёво ни было, как бы он ни уставал от происходящего дома, на улице и даже в школе — у него все ещё была хоть какая-то семья. Пусть убогая, неблагополучная и на грани с реальностью, но была. У него были сестрёнки, о которых нужно было позаботиться: если не он, то никто. Обязанность, въевшаяся то ли в подкорку, то ли в саму ДНК с момента рождения старшей Машеньки. Мама тогда передала её в его маленькие ручки и сказала, что теперь он должен о ней позаботиться. А через год, точно так же передала и крошку Танечку. Хочешь не хочешь, а вот держи, Савушка — они теперь весь твой мир. И Сава принял и уже тогда понял, в свои восемь лет, что положиться здесь можно только на него самого. И как бы тяжело ни было, он выполнял свою обязанность, данную ему судьбой. А потому в его мире, и во всём, что было связано с ним самим, всегда присутствовали девчонки. Неважно, родные это сёстры или немногочисленные подруги. Сава не мог их не любить. Он считал их очаровательными созданиями, хоть и слегка инфантильными и взбалмошными. Но его всё устраивало, более того — притягивало. Поэтому и сомнений в собственной ориентации у Савы никогда не возникало. Как сказал когда-то Стас, отвечая вместо него на вопрос о наличии любовного интереса: «У Савы нет девушки — у него их две». Бедная девочка, интересовавшаяся тогда этим вопросом, покрылась огромными пунцовыми пятнами и сбежала через минуту, сверкая пятками, так и не узнав, о ком шла речь. Так и живёт, блять. Стоит на горизонте показаться какой-нибудь красотке, хоть самую малость заинтересованной Савой чуть серьёзнее, чем обычно, — как тут же появляется Алексеев Станислав со своей никому не нужной правдой-маткой, о наличии у Савы то просто «двух девочек», то «спиногрызок», то вообще он «парень так-то семейный, у него и дети есть». Короче, полный провал по всем фронтам. Конечно, случайные перепихоны у кого-нибудь на вписке происходили не так уж и редко, и Саве что-то да перепадало. Но, как правило, секс — это секс, и встречи никогда не заканчивались, чем-то серьёзным. Да и сам он не стремился построить отношения. Никаких отклонений от жизненного плана. Для начала вырастить спиногрызок-мозгоедок, а потом, может, настанет время подумать и о собственной личной жизни. Что ж, для одного утра, пожалуй, достаточно мыслей о семье и тяжёлом детстве, пора бы и отскрести себя от матраса. Резкое столкновение собственной ладони и лица становится фатальной ошибкой — боль в переносице тут же пробивает все возможные пороги терпимости. — С-сука, — протяжно выдохнув, Сава осторожно, на пробу, ещё раз прикасаясь к кончику носа. Прощупывает границы своей боли, и нащупав корку засохшей крови, наконец вспоминает события прошедшей ночи. Нос определённо пострадал. Осталось узнать насколько сильно: со смещением или без? Но для этого придётся переться в травмпункт. Не хочется. Просто до опизденения. Только завтра ему в ночную, и надо бы выглядеть хоть немного адекватно, а то Ирка от вида его «прекрасной», «ничуть не помятой» рожи взъестся хуже обычного. Вот ещё эта Марковна вспомнилась с ее сучностью и палками в колёсах размеренной жизни. Приемлемой, более-менее. Надо бы ее как-нибудь проучить, чтоб неповадно было и чтобы вообще отцепилась от него нахрен. И он обязательно подумает об этом. Чуть позже. А сейчас он тащит себя в туалет и ванну. Сторонится какое-то время зеркала, чтобы не смотреть на свою побитую и заплывшую харю с двумя синяками под глазами и ёбаным кривым носом, нехило уходящим в сторону… Сука. Мысли в голове собираются тёмными тяжёлыми тучами, застилая и без того уже испорченное настрой. Погано становится так, что хочется залезть обратно под одеяло и не вылезать оттуда лет так тридцать. Алексеева дома опять нет, и только богам известно, где его носит в такую срань. Да и Сава на самом деле этому даже рад. Никаких моралей о том, что надо быть дружелюбнее к людям — и мир тогда к тебе потянется. Не хочет он быть ни к кому дружелюбным и чтобы к нему кто-то тянулся. Даже к самому себе не хочет. Сава свой собственный главный враг, и вряд ли найдётся хоть кто-то, кто сможет затмить его в этом. Он умеет экспертно, с изощрённой тонкостью колупать себя изнутри, отдирая ногтем засохшую потрескавшуюся побелку со стен воспоминаний, которые так старательно замазывал всем, что оказывалось под рукой. Чтобы потом в очередной раз — в приступе страха, ненависти или тревоги — начать отковыривать корочку никогда не заживающих до конца ран. Смакуя каждую нотку боли, каждую каплю крови в своей голове, как бесконечный леденец, который никогда не надоест. У Савы определённо имелись мазохистские наклонности. Звоночки были, но он их старательно и как мог — отрицал. Не признаешься же самому себе или, не дай бог, кому ещё, что тебе нравится, когда тебе больно? Что нравится чувство, когда кожа натягивается на секунду под давлением любого острого предмета, моментально пуская ток по рецепторам, сразу на самые чувствительные нейроны, что расползаются острыми колючими лучами по телу, заполняя этим чувством каждую клеточку и вытесняя собой всё сущее, прошлое и будущее. Всё, что могло бы, и как бы, и если бы, и почему, и, главное, за что. За что жизнь такая, существование, и в целом — невъебаца огромный и нихуя никем не понятый мир. Признайся Сава в аутоагрессии и его как минимум сочтут психом, как максимум — начнут жалеть. А Сава не хотел ни очередного клейма «психа», ни жалости. К чему она, если он в состоянии сам о себе позаботиться? Пусть эта забота и выражалась в самоповреждении. Но, объективно, кому какое дело, если направленная агрессия на самого себя никому не доставляет проблем. А с собой Сава может делать всё, что душе угодно. В конце концов — это его жизнь. И хотя бы в моменты, когда страдает кожа, но очищается душа, на самую малость, чувствует, что она принадлежит только ему. Забавно всё это. Он вроде здоровый, уже двадцатиоднолетний лоб, способный прокормить и обеспечить не только себя, но и двух сестёр, да ещё и мать с отчимом впридачу, что бывает частенько. Но его жизнь всё равно находится в чужих, хоть и близких, руках. И не вырваться, не спрятаться, не накрыть себя ладонями и не сказать «я в домике», как в детстве. Он, бля, в дурдомике. И выхода в упор не видит. Хоть бы вывеску «EXIT» кто повесил, для особо одарённых. А лучше, чтоб ещё и пинка под зад дали, прямиком в эту дверь. Главное, чтобы за ней было хоть что-то настоящее, а не очередные лестничные пролёты со ступенями без перил и стен, по которым придётся нестись до самого подвала и не ёбнуться где-то посередине. А пока — он несётся. Со всех ног несётся. Хватаясь за воздух руками, балансируя в шатком равновесии, подгоняемый чувством страха и отчаяния. На текущий момент это всё, что у него есть. Страх жизни и сломанный, мать его, нос. А ведь только показалось, что всё налаживается, как на тебе — прямо в харю. Чтоб не расслаблялся. И Сава теперь хер расслабится, похоже. Будет снова держать очко в напряжении, ожидая очередного пинка под зад. Ему не привыкать. Так же как и не привыкать быть в травмпункте. Он тут чуть ли не каждые три месяца тусуется: то сам, то мать привозит, то отчима. Даже Маньку вот привозил не так давно — смешной случай там был, правда, но сейчас не об этом. Сейчас же Сава, для начала проебланив полдня за просмотром телека, а потом столько же в попытками уговорить себя всё же поехать в травму — сердито таращится в экран телефона, набирая смску Тане, пока ждет своей очереди в холодном коридорчике больнички. Сестра пару минут назад написала, что пока его не было дома, мать устроила шалман из своих собутыльников, которых теперь хрен выгонишь, пока сами не уйдут. Сами же девчонки решили остаться у подружки на ночь. И Сава, хоть немного, но выдохнул — хоть от всей этой нечисти себя уберегли, — перед этим, конечно, знатно побесившись от охуенных новостей дня. Сёстры в порядке, а больше ему и не за что переживать. Кроме момента, куда ему самому сегодня деваться. Снова оставаться у Алексеева? Примет, конечно, друзья же, но нужно и совесть иметь. Пользоваться чьей-то добротой и заботой, только потому, что тебе не отказывают, — как-то по-ублюдски. Сава такую херню никогда не одобрял, хоть и знал, что Стасик ему не откажет. И пока он в своей голове пытался пристроить себя хоть куда-то, наконец подошла его очередь. Милая девушка за стойкой с проскальзывающим сочувствием ему улыбнулась, увидев его опухший красно-сине-фиолетовый нос, и сразу же проводила в кабинет врача. — Ну, молодой человек, что на этот раз? Упали с лестницы или врезались в столб? Или, может, сами себя так, чисто случайно? — подтрунивает доктор над Савой, после тщательного изучения его медкарты. Не первый раз видятся. И практически всегда Сава придумывал странные отмазки для своих ушибов, вывихов и переломов. Не мог же он выдать, что мать его толкнула, а он в итоге разбил голову, пизданувшись ей об батарею и другие ахуительные истории? Вот и приходилось врать на лету. — Не. На этот раз просто подрался с одним мудилой, — и врать даже не хочется, да и не нужно. — Да уж. Да вас тут каждый второй такой. Вчера один с выбитой челюстью был, благо не сломанной. Не с ним, случаем, дрался? — лаконично уточняет доктор, разглядывая и прощупывая переносицу Савы, а потом резко и без предупреждения двигает рукой в сторону вместе с его несчастным носом. Так, что аж слезы из глаз хлынули. — Вы че блять! А-а-ауч! Больно же! — не в силах сдержать эмоций, он чуть ли не вскакивает с кушетки, но тут же себя одёргивает, прижимая руку к уже вправленному несчастному носу и чувствуя, как горячая струйка крови стекает по костяшкам пальцев. — Спокойно, боец. Все нормально. Нос вправлен, смотри, какой красавчик, а? — мужик подносит зеркало к лицу, и Саве приходится убрать руку, чтобы оценить грубую работу. Нос на месте, только синяки никуда не делись, по-прежнему красуясь по всей переносице и под глазами. Херня, в сравнении с вправленным носом. Через пару недель и это сойдёт. А пока придётся походить с лангеткой на носу, которую тут же прилепили к его морде пластырями, и день изо дня замазывать синяки под глазами Манькиной тоналкой. К мыслям о мажорской смещённой челюсти, Сава вернулся уже чуть позже. Когда вышел из здания, встречаясь с вечерним морозом и пургой. Ему, конечно, хотелось, чтобы этот полудурок пострадал за свои слова и поступки, но, честно говоря, он не планировал нанести ему какой-то большой вред, и даже слегка подуспокоился, что всё обошлось малой кровью. Но тот факт, что даже здесь, в долбаном травмпункте, он снова столкнулся с упоминанием этого Юры, всё равно напрягал. В городе «травм» и больниц — больше, чем одна. А этот критин даже здесь умудрился достать своим всплывшим в голове акульим оскалом. Нахер, блять. Сава больше не собирается думать об этом ебанутом. Как и встречаться. Вряд ли эта палка стрельнет трижды, правда ведь?