Наскреби на жалость

И снова ночь перепутал с днём

Копаясь в сути, на самом дне

Я глупо вязну в самом себе

Cчитая всё, но не считая внутри

Stigmata

***

Но она, сука, стрельнула. Стрельнула Саве прямо в лобешник у самого входа в «Меридиан», когда он уже от безысходности и из-за подмерзающей жопы всё-таки решил, что лучше уж потусить на работе и, может даже, задремать на пару часиков на диванчике, чем возвращаться в хату — в сборище алкашей, под названием «дом». Он даже не успел распахнуть входную дверь, когда за его спиной зашуршали колёса. Снежная слякоть с бордюра разлетелась в стороны, окатив кого-то из прохожих, а следом послышался громкий удар, за ним — скрежет покореженного металла. Сава невольно вздрогнул и заозирался по сторонам, пытаясь понять, чё ваще происходит. Причина шума нашлась быстро. Белая, отполированная до блеска «Мицубиси» смачно впечаталась бочиной прямо в бетонный фонарный столб освещающий часть улицы и граничащий с дорогой. Крыло машины оказалось вмято внутрь, а осколки фары усыпали асфальт. Но водила, словно не заметив произошедшего, чуть сдал назад и припарковался рядышком. Как будто так и надо. Саву же распирало от любопытства, что за дебил сидит за рулём такой красивой, пиздецки дорогой и теперь безбожно побитой, тачки. Ну и естественно, — кто бы, бля, сомневался, — этим дебилом не мог не оказаться уже успевший въесться в мозг, как чёрная плесень в трещины кафельной плитки в старой разлагающейся общаге из воспоминаний, Мажоров Юрий Мажорович. У кого ж ещё, внезапно, может оказаться такая оттюнингованная спортивная тачка и менее внезапно — запредельный уровень распиздяйства, раз даже о её сохранности париться не приходится, потому что зачем? — Да пиздец, — сам себе под нос рычит Сава, стремительно залетая в клуб. Размашистым шагом пересекает холл, несётся по широкой, открытой лестнице ведущей наверх, перешагивая сразу через несколько ступеней, подгоняя себя. Буквально затылком ощущая, что эта сволочь уверенно шурует прямиком за ним, отставая шагов на десять. И Сава, как загнанный на охоте кролик, нервно мечется: сначала к гардеробу, скидывая куртку, после — в такой же спешке ко входу в главный зал, старательно игнорируя тяжесть чужого взгляда на себе. Даже когда бесящий тип почти равняется с ним на танцполе, Сава, будто почуяв приближение хищника, резко меняет траекторию своего интуитивного побега и сворачивает в сторону рабочего помещения. Лишь краем уха улавливает за грохочущей музыкой обрывки брошенных в спину фраз: «Слышь», «да стой ты» и «я хочу». Не. Не. Не. Нахуй. Не сегодня, приятель. В душе я ебал, чё ты там хочешь. Сава слишком заёбан и слишком раздражён, чтобы контактировать с этим прилипалой. Сейчас бы просто забиться в тёмный уголок курилки, слиться со стенами, прикинуться табуреткой или маленьким шестилапым Жориком в пыльном углу за трубами и проспать весь вечер и ночь напролёт. И чтобы никто-никто его не нашёл там. Но реальность, падла, жестокая. Едва он успевает зайти в коридор, от которого тянутся три двери: одна на кухню, вторая в посудомоечное помещение, а третья в комнату отдыха и курилку — из кухни по-хозяйски, с пустым подносом в руках, выплывает благоухающая Ирка. И заметив свою цель, тут же вцепляется своими невидимыми щупальцами прямо в его бренное тельце. — Савушкин. Какие люди, да на работе. Пришёл забрать свои вещички? — в её мелодичном и спокойном голосе Саве слышится столько надменности, что едва удаётся спрятать отвращение за поджатыми губами. Но, видимо, не слишком удачно. Потому что девушка делает резкий шаг назад, а потом с каким-то извращённым наслаждением и молчаливым презрением рассматривает его побитую морду. — Это ещё с хрена-ли? — противный холодок скользит по позвоночнику и внутренности от растущей тревоги скручивает спазмом. — Хочешь сказать, что я уволен? Он, конечно, понимал, что за побег со смены ему потом прилетит, как минимум штраф, но чтобы до такой степени? Неужели Ирка оказалась настолько мелочной сукой, что пошла и сдала его Геннадьевичу? Да, отношения у них не фонтан и она ничего ему не должна, но на своих стучать — это уже перебор. — А ты как думаешь? — её брови чуть приподнимаются вверх, а на губах появляется снисходительная улыбка. — Сдала меня, да? Так сильно я тебе остопиздел своей противной мордой, что пошла и, как крыса, слила меня?! — всплеск эмоций выходит резким и громким, натягивающим податливую пружинку где-то в области солнечного сплетения. Внутри Савы что-то резко щелкает, потом дёргает и взрывается с такой мощью, выплескивая всю злость и накопившуюся обиду наружу, что перед глазами начинают плясать белые пятна света, а пальцы стискивают грубую ткань джинс, в попытках заземлиться. — Знаешь, Ира, то, что ты перед боссом ноги раздвигаешь… — Так вот какого ты обо мне мнения на самом деле? — вполголоса перебивает Ира. И этот ломко-непривычный, почти беззвучный голос ударяет прямо по темечку. Сава никогда раньше не позволял себе повышать голос на начальство и уж тем более говорить подобные вещи — небольшие стычки с Иркой не в счёт, обычно они просто недолго грызутся друг с другом и мирно разбегаются. А тут… Она даже отшатнулась, впиваясь в него своим колючим взглядом, который в одно мгновение наполнился слезами. — А я всё думала, может, мне кажется. Может, надумала… — она крепче стискивает в руках поднос, поджимает свои ярко-алые губы и смотрит на него так… разочарованно, что в груди Савы начинает расти давно забытое одиозное чувство. Чувство своей ущербности и убогости. Он не знает, как реагировать и что отвечать на её слова. Они ни разу ещё не оказывались в подобной ситуации. Весь год только и делали, что собачились да подстёбывали друг друга, а сейчас он видит в её глазах такую огромную обиду, какой никогда не было, даже когда он называл её первосортной сукой. — Ир… — Не надо, — девушка вскидывает руку ладонью вверх, смаргивает с глаз проступившие бусины слёз, тут же быстро стирает их пальцами, пряча свою секундную слабость и гордо вздёрнув подбородок, принимает своё уже привычное сучье выражение лица. — Я уже поняла, Сава. Ты такой же, как и все они. Сволочь. Но никто тебя не увольнял. Она ещё секунду смотрит своим ледяным взглядом прямо Саве в его мелкую, как лужа, душу и, грубо отпихнув его в сторону, не оглядываясь выходит в зал, напоследок бросая безразличное: — Пока что. Ураган закончился так же стремительно, как и начался. Теперь же только и остаётся, что подсчитывать весь нанесенный им ущерб: снесённая нахрен крыша, повреждённые несущие стены и раскуроченный скрипучий деревянный пол, сквозь который и так противно тянуло холодом. Старое и потрёпанное жилище давно нуждалось в ремонте, но теперь и восстанавливать больше нечего — всё разнесло к чёртовой матери, теперь только заново отстраивать. Сава, может, даже порадовался бы, что теперь-то наверняка Ира от него отстанет и он сможет спокойно работать без вечного выедания мозга чайной ложечкой. Хотел же проучить её? Так вот, пожалуйста. Всё разрешилось само собой, и даже усилий прилагать не пришлось. Только чё ж так тошно и противно от самого себя, что хочется в очередной раз хорошенько проблеваться? Когда он успел стать таким? Грубым, озлобленным и просто, блять, неприятным человеком. Тем, кто может вот так спокойно оскорбить девушку, почти назвав её шлюхой, только потому что все вокруг распускают о ней сплетни и считают такой. Тем, кто без разбора залупается на незнакомца, а потом разбивает ему лицо головой, да ещё и наслаждаясь этим. А ведь ещё совсем недавно его называли самым спокойным чуваком из всех, кто бегает между столиками или стоит за баром. Сава мог молча и с улыбкой выслушать любую предъяву от в дупло пьяного посетителя клуба, поддержать или успокоить, а сейчас хватает толчка в бок, чтобы он взорвался. И от этого гадко до тошноты. От себя. От окружающих. И всей этой напускной фальши. Всё и все вокруг фальшивое, искусственное, бутафорское. И он сам, кажется, тоже фальшивый до мозга костей. Было бы смешно, будь не так грустно. Ведь он всегда считал себя дохуя искренним, добрым и в целом неплохим парнем. Да только где теперь эта доброта хвалёная? Проёбана где-то по пути в светлое будущее. Обронил, не заметил, с кем не бывает, да? Пизда. И пиздец. И идите вы все нахуй со своими нравоучениями, доёбками, претензиями и всем остальным. Что ж за дерьмо-то такое всё. Лоб встречается с дверью громко и больно. По черепушке ниточками расползаются трещинки, обрываясь где-то на затылке, или ему так только кажется, но трещит в башке всё равно знатно. А виновник — стоит и пялится на Саву растерянно, крепче хватаясь за полный поднос посуды. — Ой. Извини… — Бля, научись нормально двери открывать! Чё ломиться так, — Сава грубит и возмущается только для вида, отпугивая своей диковатой физиономией одного из новеньких официантов. Ну и потому что реально ведь больно, наверняка шишка на лобешнике останется. Мало, видимо, палитры на морде — на тебе ещё и рог впридачу. Паренёк что-то ещё тихо мямлит, но Сава уже не слышит. Выталкивает себя обратно в пока ещё не сильно заполненный тусовщиками зал, направляясь сразу к бару. Хотел же поспать в комнате отдыха, притвориться мёртвым хоть на чуть-чуть, но не судьба, видимо. Теперь он вообще хрен уснёт. Тревожные мысли, как тараканы из темноты, лезут из всех щелей, кидаясь на свеженькие помойные кучки сожалений и проёбов. Им всё равно, что хавать, лишь бы было и не заканчивалось. А с таким хозяином, как Сава, — эта настоящая пирушка, практически каждый день. То-то их расплодилось так много. Потравить бы, помазать «Машенькой» по всем закоулкам, стыкам и про чердак не забыть. Хотя, кажется, проще полностью ей обмазаться, чтоб наверняка. А если «Машенька» не поможет, то тогда уж и дихлофосом можно. Главное, чтобы до санэпидемстанции не дошло. До такого не хотелось бы опускаться. Ёбань, а не жизнь. Вот честно. Ему только вчера исполнилось двадцать один, а он уже на грани… То ли нервного срыва, то ли реального психоза. Как выглядит и тот, и другой, он, к счастью, не знает. Что удивительно — с его-то реальностью. И от этого только страшнее становится. Сава не понимает собственного состояния. А всё непонятное — пугает, отбрасывает в самый дальний уголок сознания и заставляет зажмурить глаза. Если не видишь — значит, этого нет. Почти как в детстве. Притворяться проще, да и спокойнее. Всего-то включаешь внутреннего дурачка, нацепив клоунский нос, — и вот уже будто даже не страшно вовсе, и однозначно стало веселее. Кто-нибудь, может, даже посмеётся вместе с тобой… или над тобой. Да и ладно. Это уже мелкий шрифт, который обычно никто не читает. Читать людей вообще настоящее искусство, многим неподвластное. Тут нужно не только навыками наблюдения и детального поведенческого анализа обладать, но и хорошей эмпатией. Не достаточно просто замечать и анализировать движение или мимику. Нужно уметь слушать и хотя бы немного, но сопереживать. Иначе всё херня. Себя Сава дохрена проницательным никогда не считал, да и сострадание у него явно хромает — причём на обе ноги сразу. Но эмпатия в нём точно имеется. Иначе вся эта херня, произошедшая с Ирой, не цепляла бы его так сильно за живое, как цепляет сейчас. Он бы, сидя за барной стойкой со стаканом «отвёртки», не анализировал её выражение лица так же, как и каждое сказанное девушкой слово. Где-то он проебался, причём очень давно. А эта ситуация просто вскрыла давно гниющую рану. Но, оборачиваясь назад, на полгода или даже год назад, нащупать хоть что-то никак не выходит. Кроме единственного вывода: он просто кусок дерьма. Такой же, как все. Нет. Даже хуже. Ведь только он осмелился сказать Ире прямо в лицо все те вещи. Конечно, ему стыдно, неимоверно стыдно. Но одним стыдом свой проёб не исправишь. А как — Сава нихуя невдупляет. Банально извиниться или свести всё в тупую шутку? Да и зачем Ире его прощать? Чтобы — что? Чтобы он успокоил свою тревожку и не сидел, заливая своё, дохуя какое, горе? Ей оно, вероятнее всего, не всралось совершенно. Она достаточно гордая и самодостаточная личность, чтобы не переживать из-за таких мудаков, как он. В её окружении таких, как Сава — полно. А она ничего, вон — как рыба в воде, совершенно непринужденная, всегда с улыбкой на лице и красной помадой на губах, словно это её собственная броня. Интересно, какая броня у него самого? И есть ли она вообще? Чёрт знает, поди разбери его невъебаться сложную натуру. К нему внутрь вообще лезть опасно и безнадёжно. Там сплошные ямы, ухабы и блиндажи, окружённые минами-лепестками — шаг влево, шаг вправо, и ноги оторвёт по самую задницу. Наверное, поэтому Сава и не впускает никого на это поле боя, предпочитая сражаться со своими страхами в одиночку. Но где-то в сознании, в голове, есть место куда хуже, чем боевой полигон, на котором он ежедневно борется с самим собой. Место, куда даже он не в силах заставить себя войти. Там слишком страшно и небезопасно. Там как в детстве, когда стоишь напротив старой заброшки, а тебе лет десять, ещё совсем сопляк, и смотришь в тёмные провалы окон, размышляя: идти или нет? Если откажешься — друзья сочтут трусом. А согласишься — подвергнешь себя и свою психику опасности. И вот ты как вкопанный, будто ногами врос в сырую землю, испуганно таращишься в эти квадратные пустоты, чернеющие с каждой секундой всё сильнее, и вдруг замечаешь мелькающую тень где-то на третьем этаже. Она перемещается между перекрытиями и окнами так быстро, что взглядом не зацепиться, как бы ни старался, но абсурдная уверенность в том, что тебя не глючит, что ты что-то видел, — сидит внутри, вгрызается в разум и не отпускает. Страх парализует тело, сжимает горло, не позволяя ни закричать, ни сдвинуться с места, а хочется бежать… Бежать так быстро, насколько хватит сил. Не оглядываться, и никогда, никогда больше не возвращаться к этому месту. И Сава сбежал, конечно же. И до сих пор бежит от той заброшки, не замечая, что, по иронии судьбы, она каким-то странным образом оказалась внутри него самого. А окна наполнились не просто миражами, а десятками призраков и чертей, прячущихся в тенях за каждым углом. Рискнёте зайти, даже если не заперто, даже если оттуда позовут по имени? Нет. Нихуя. Сава сражаться готов на поле боя, натягивать каску посильнее, закручивая портянки потуже и, до боли в кистях сжимая Калаш, биться до последней капли крови, но не зайти в заброшку. Проще пришить его на месте. Его броня — это быть сволочью, походу. Отпугивать от себя людей, чтобы никто даже на секунду не подумал задержаться рядом. Потому что знал — они не выдержат в любом случае. Ни у кого и никогда не получалось. Плавали, знаем. Но у него ведь есть Стас. Почему есть? Почему до сих пор? Ответа на этот простой вопрос Сава не знал. Может, пацану просто скучно, а Сава добавляет его жизни колорита? Надо бы обязательно спросить у него. На досуге. Так, между делом. До тех пор, пропуская мимо ушей трёп Влада о его увлечении уличными гонками и каком-то чуваке, с которым он там познакомился, Сава решает залить в себя как можно больше водки с соком. Для бармена Владик слишком много треплется о себе, лучше бы коктейли так же искусно смешивал, как сейчас присел на уши. Но за неимением лучшей компании приходится слушать и периодически кивать головой, как болванчик на приборной панели автомобиля, лишь бы не оставаться наедине с собственными гнетущими мыслями. — Да, тачки — это круто, — в очередной раз кивает Сава, уныло бубня в стакан и осушив его в пару глотков, пускает по стойке. Голова тяжелеет ещё на двести миллилитров, всё ниже притягиваясь к столешнице так, что приходится подпереть её ладонью, дабы не познакомить свой и без того многострадальный нос с отполированной гладью дерева. Гравитация, чтоб её. Конечно, она, родненькая, явно же не количество выпитого. Рядом кто-то пристраивается. Заказывает сет шотов текилы. Болтовня Влада наконец-то стихает. — Тачки, говоришь, нравятся? И как тебе моя? Сава не сразу понимает, что обращаются именно к нему. Потому не реагирует на внешние раздражители и шевеление тела рядом, но проходит секунда, пять… А ответа на вопрос всё нет. Сава нехотя приподнимает голову, на всякий случай мажет взглядом по рядом стоящему и несколько раз глупо моргает. После — ещё пару раз, чтоб окончательно убедиться. — Бля, — ёмкое, но глубоко содержательное слово вырывается быстрее, чем до пьяного мозга Савы доходит, кто перед ним стоит. — Ну хули тебе ещё надо, а? — Хочу узнать, нравится ли тебе моя тачка, — непринуждённо жмёт плечами Юра. — Или ты не расслышал? Мажорчик смотрит на него всё с той же глупой и самодовольной улыбочкой, которая, как кажется Саве, вообще никогда не сходит с его лица. Интересно, он вообще умеет пользоваться другими эмоциями или эта — у него единственная, базовая и дефолтная? — Смотря с какой целью интересуешься, — Сава отводит затуманенный и потерявший какой-либо интерес взгляд обратно к пустому стакану и несколько раз хлопает ладонью по стойке, привлекая внимание бармена, жестом намекая на очередную порцию «отвёртки». — Да чё ж ты такой тяжёлый-то, — патлатый недовольно огрызается и как-то уж слишком озадаченно качает головой. Изучает профиль Савы дольше, чем позволяют вообще какие-либо нормы и приличия, и отводит взгляд, лишь когда перед ним с глухим стуком ставят шотницу, сервированную маленькой горкой соли, дольками лайма и выстроенными в ряд стопками с сахарными ободками. — Вот. Держи, — Влад широко улыбается, вручая заказ, и даже не думает обращать внимания на сверлящего его взглядом Саву. — Ээ. А мне? — возмущается, почти в лицо тыча пустым стаканом. — А ты — выпьешь со мной, — тут же встревает надоедливая морда, возвращая своё непрошеное внимание хмурому Саве и нагло запихивая шот в его пальцы, — подтягивает к себе барный стул, разваливаясь на нём. — Не куксись ты так. Это просто текила, а не крысиный яд. — Да ты что? — чрезмерно эмоционально тянет Сава, и вертит стопку, глядя на содержимое так, будто реально видит впервые в жизни. — В жизни не пробовал. — Пей давай, бука, — не обращая внимания на сарказм Савы, Юра слегка чокается своей рюмкой с его, берёт щепотку соли в пальцы, сыплет на тыльную сторону своей ладони: в ложбинку между большим и указательным пальцем; другой рукой, за самый краешек, держит дольку лайма и, с блаженным прищуром, слизывая с руки соль — опрокидывает текилу в себя, закусывая горьковато-пряный напиток кислым цитрусом. — Нахер сходи, — помедлив ещё пару секунд, всё-таки сдаётся и повторяет те же действия: раз уж бухло на халяву, то грех отказываться. Вторая стопка через пару секунд уже без сопротивления отправляется вдогонку. В груди растекается приятное лёгкое тепло — совершенно не такое, как от водки с соком. Текила бьёт не в голову, а в сердце. Текила окрыляет и искрит под рёбрами, как конфетка «шипучка». Текила нашёптывает на ухо, чтобы отпустил себя, раскинул руки и плыл по тягучим волнам опьянения вслед за будоражащей энергией, которая накатывает так резко и рвётся откуда-то из самого нутра, ровно в тот момент, как он перестаёт считать количество выпитых рюмок, сбрасывая с плеч весь груз, а с лица — уныние. И Сава плывёт. Прямо в центр танцпола, чтобы затеряться, раствориться в окружении движущихся в унисон тел. Музыка энергетическими потоками растекается по податливому и пьяному телу, заставляя двигаться в такт, вести руками по воздуху без какой-либо последовательности, полагаясь исключительно на ощущения вязкого, но такого приятного забвения. Сава не умеет танцевать. Нихуя. Ни разу вообще. Он, как яркий представитель той самой мега-гипер-ультра-брутальности, умеет только дёргаться под музыку, как деревянный Буратино, имея в арсенале пару резких и четких движений руками вверх-вниз и три притопа два прихлопа. Хоть он и работал в этом клубе уже пять лет — сам танцевал крайне редко и только под синькой. Но под текилой… Под этой хитрой, эфемерной и коварной дрянью — он каждый раз превращался в кого-то другого. Того, кто не живёт в перманентном страхе от собственной реальности, не прячет эмоции за плинтусами, в уголках натянутой кривой улыбкой губ. Сейчас он свободен. Хотя бы на одну, блять, грёбаную ночь. Саву тащит. От музыки, от битов, от случайных прикосновений незнакомцев, которые, как и он, просто живут этим мгновением — без мыслей, без тревог и проблем. И чем больше текилы — тем интереснее и лучше становится жизнь. Музыка ведёт его за собой, а текила крепко, но нежно держит за руку и томно шепчет: «ты можешь», «ты умеешь», «ты хочешь», «ты лучше всех». И Сава верит ей. В этот момент — пиздец как сильно. Тело ломит от движений, а ноги изнывают от усталости, но останавливаться нет совершенно никакого желания. Неожиданно тонкие и изящные пальцы легко, почти невесомо ложатся на его талию и притягивают к себе, чтобы ненавязчиво соприкоснуться с чужим телом и увести в плавное, повторяющееся и ритмичное движение. Сава поддаётся, позволяет затянуть себя в ничего не значащий ритмичный танец с незнакомкой. Скользит мутным взглядом по танцующим рядом телам, клонит голову вбок и уже тогда встречается взглядом с той, кто решил напасть со спины. Задорная и искрящаяся улыбка буквально кричит об интересе и желании быть чуть ближе этим вечером, когда девушка перемещается из-за спины в зону видимости. Сава приобнимает её за плечи, ведёт пальцами вниз по рукам, спускаясь на талию. Задаёт ритм. Её бёдра прижимаются к его ноге. Движения становятся энергичнее, резче. Танцевать, сплетаться нейронами со звуком, образовывая единую сеть с окружающими бесконечно движущимися телами, ощущая прикосновения на себе, не думая, не оценивая и не контролируя, оказалось настоящим облегчением. Сава прикрывает глаза. Растворяется в полумраке. Мурашки пляшут на коже в такт пульсу и басам. Тёплые и наглые руки ложатся на его спину, скользят вниз, сжимают талию, бёдра и снова вверх, дразняще переключая на новый ритм, когда энергичный трек сменяется более медленным. Он запрокидывает голову, утыкаясь затылком в чужое плечо, расслабляясь так глубоко, что внутренний сторож отпускает поводок, разрешая позволить больше обычного. Бёдра двигаются плавно, вязко, вжимаясь то в одно тело спереди, то в другое сзади. Ладони на груди. Пальцы под футболкой. Его собственная рука тонет в чьих-то волосах, а чьи-то — тянут его за шею ближе. Горячее дыхание на коже бьёт разрядом тока прямо в живот. Пульс зашкаливает. Движения становятся томно-тягучими, невыносимо жаркими, пульсирующими в такт собственному сердцу. А губы, что блуждают по его шее, — наглыми, бесцеремонными и обжигающими. Сава задыхается. От слишком настойчивых прикосновений. От жара чужих тел, проникающего прямо под кожу. От эйфории, что накрывает новой волной дрожи в коленях и цветными пятнами под веками. А когда острые зубы вонзаются в тонкую кожу шеи, оставляя узорчатый след, — его измотанное и до краёв переполненное ощущениями тело не выдерживает, окончательно теряя связь с реальностью. Ноги, дрожащие от исступлённой усталости и слишком большого количества алкоголя, подкашиваются, роняя его в чужие объятия напротив. — Эй, эй. Ты как? В порядке? Испуганный и писклявый голос прямо на ухо неприятно резонирует с громкой музыкой и уже таким далёким, но таким обжигающе-рваным дыханием, вынуждая проморгаться несколько раз и безуспешно концентрироваться на окружающей обстановке. Спёртый, наполненный запахом пота и алкоголя воздух не позволяет вздохнуть полной грудью, и от этого становится только хуже. Все силы уходят на то, чтобы удержать себя в сознании, пока картинка перед глазами плывёт всё сильнее, а пол становится всё ближе. Бля. Сава хватается за хрупкие плечи девчонки в попытке устоять на ватных ногах, но та, — слишком маленькая и худенькая, чтобы выдержать его вес, — возмущённо пищит, прогибаясь под тяжестью, и кое-как скидывает его лапищи на более подходящую по габаритам кандидатуру. Высокий и крепкий парнишка закидывает его руку себе за голову и, придерживая за талию, пытается посильнее взвалить на себя. У Савы перед глазами лица расплываются, множатся и смешиваются в лучах стробоскопа, и только благодаря широченному и клыкастому оскалу он узнаёт в типе, взвалившем на себя его тушу, — мажорскую морду. Сука. Юра тащит едва функционирующее тело из центра танцпола, умудряясь при этом как-то маневрировать между танцующими, и тихо пыхтит над ухом Савы, пока тот то поднимает на него свою морду, высмотреть что-то пытаясь, то снова роняет её вниз. — Кажется, это твоё. Горячее дыхание Юры щекочет загривок, и пьяные мурашки лениво ползут по позвоночнику. А где-то глубоко в подсознании, которое сейчас изо всех сил пытается поддерживать жизнь в его мертвецки пьяном теле, — Сава понимает, что это то самое дыхание. Пиздец. Да ну нахуй? Опять? — Твою ж, Сава, бля. Ты когда успел так накидаться, а? Какого хера… Голос Стаса, словно крепкая пощёчина, бьёт по роже, приводя в чувства. Этого оказывается достаточно для того, чтобы Сава смог удержать голову на весу и улыбнуться другу так широко, что аж щеки начало сводить. — О-о, Ста-а-сик, — икая тянет Сава. — Родной мой, држище-е. Я по тебе та-а-ак соскучился, ты б знал! — Очередной «ик» вырывается из глотки вместе с лающим смехом, когда одни крепкие руки, перекидывают его желеобразное тело в другие, не менее крепкие. — Ага. Видел я, бля, как ты скучал, — Стас грубо огрызается, но Сава не воспринимает это всерьёз. Он сейчас вообще не способен на восприятие чего-либо. Все оставшиеся ресурсы уходят на то, чтобы удержать себя в сознании и не отключиться прямо здесь и сейчас. — А я тебя не видел… — тяжёлый перегарный выдох бьет в висок Алексееву, и тот чуть морщит нос. — Ясное дело, не видел. Тебя же там всего… — Стас осекается и кидает колючий взгляд на Юру. Сава же — ноль внимания. Полная нулина. — А с тобой потом побазарим, — цедит Стас сквозь зубы патлатому и кивает на Саву. — Когда этого до дома дотащу. Жди здесь, понял меня? И, подхватив Саву покрепче, уверенной походкой двигает в сторону выхода. Юра же в ответ только фыркает искренне забавляясь происходящему и, напоследок, пробегается взглядом по висящему на Стасе телу, задумчиво улыбаясь.