Наскреби на жалость

Карусель кромешной тьмы,

я кручусь на ней со всей дури

Может, завтра я проснусь

— ничего этого не будет.

Но люди не поменяют своей сути,

я ложусь на перепутье.

Если жизнь — это дорога, то газуйте!

"Однополярности"

mzlff, STED.D

***

Саве бы сейчас хорошенько проспаться, протрезветь и, желательно, забыть про бухло на какое-то время. Но вместо этого, даже едва стоя на ногах, он упорно продолжает тянуть Стаса обратно в клуб. Потому что «Текила» — дама своенравная, просто так не отпускает своих жертв по домам и спатки; она будет держать за жопу до талого, подливая масла в огонь, заставляя хотеть продолжения банкета до тех пор, пока ноги ещё держат в вертикальном положении. Только ногами Савы сейчас уже был Стас, а вернуться тянуло всё равно. Причины и следствия этого маниакального поведения адским пламенем сжигают Саву изнутри: стоит только на выходе краем глаза зацепиться за борзую улыбку мажора — кожа шеи моментально вспыхивает от фантомных прикосновений губ, отчего желание ёбнуть этого обсоска пересиливает желание в беспамятстве отрубиться на месте. Сава брыкается, огрызается и кроет трёхэтажным матом патлатого, пока Стас, как самая заботливая мамашка, натягивает на него рукава пуховика, при этом пытаясь удержать на ногах и не дать ёбнуться на пол в хламину ужратому комку ненависти и презрения. Усложняя ситуацию тем, что Сава выше Стаса на целую голову, так что Алексееву приходится чуть ли не макушкой упираться в подбородок друга, чтобы справиться с чёртовой молнией. — Выбл-док! ЧмО-шнк! Гнида позд-забрна-я, — Сава рычит, плюётся, запинается, пытается выговорить такие дохуя сложные сейчас слова, но нихрена не получается, и бесится только сильнее. — Да я ему… Я его! Бля! Убью! Пусти меня! — Ты можешь хотя бы иногда не выёбываться и делать то, что я прошу, а? — Стас громко пыхтит, буквально волоча на своём горбу эту зловещую «машину для убийств», то и дело подталкивая плечом под руку, чтобы тот не отлетел раньше времени. А Саве, кажется, вообще по барабану. Он не слышит и не пытается даже, повисая на чужих плечах как тряпичная кукла. Зато гонору-то столько. Преодоление лестницы вниз на один этаж становится настоящей полосой препятствий, как в «Больших гонках», где в одном из испытаний на участника напяливают какую-нибудь огромную хрень, и этому бедолаге приходится нестись через все хитросделанные трамплины к финишу в попытках не пиздануться по пути. Вот и Стас сейчас со своей ношей на плечах, кряхтя и балансируя в пространстве, пытается шагать ровно и не запнуться, не свалиться на бок и не улететь кубарем с лестницы, ощущает себя этим бедолагой. Шаг влево, шаг вправо и вы выбываете из игры. — Он меня там… Блять… Ты… Ты же видел! — Сава давится возмущениями и обрывками собственных фраз, не в силах адекватно складывать слова в предложения, как и произнести вслух весь спектр эмоций, которые он испытал за последние полчаса на танцполе. Тело бьёт крупной дрожью от удушающего гнева и необъяснимо липкого стыда перед Стасом. Даже сильнее, чем перед самим собой. — Сава, блять, завались ты уже. Хватит, — Алексеев раздражённо рычит, изо всех, мать его, сил пытаясь не обращать внимания на всю эту несвязную речь и держать себя в руках, чтобы не вспылить ненароком, но в голове то и дело всплывают картинки «грязных танцев» и становится так невообразимо тошно. Он вообще не должен был быть сегодня в клубе. Сидел себе спокойно на хате у Пушка, никого не трогал, медленно потягивая косячок. Но Юра с его очередными приколами и жалостливым: «Стасик, ну пожалуйста, будь другом» буквально вынудил притащиться. Ещё и Сава тут, за каким-то макаром, оказался. Вообще не вовремя, блять. А вечер так хорошо начинался. Успешно преодолев лестницу и даже не потеряв самообладания, Стас толкает входную дверь, вываливаясь вместе с лысой башкой в самую настоящую пургу. Рывком сбрасывает Саву со своих плеч, прижимая того к стене, чтобы хоть ненадолго облокотился на неё и дал передохнуть. Но, видимо, говно в пьяном мозгу Савы снова начало закипать, и передышка быстро сменилась на перемалывание внутренностей Алексеева через мясорубку. — Тебя, бля, чё, всё устраивает, да? — Сава сдавленно и уже обессиленно хрипит, но не пойми откуда взявшаяся противная обида на безразличие Стаса придаёт сил. — Настолько похуй? Он упорно вжимается спиной в холодный кирпич, а ногами в сугроб, которого пару часов назад на этом месте ещё не было. Снега намело так много, что побитая и криво припаркованная тачка мажора уже почти превратилась в один большой снежный шар. Сава сразу обратил на неё внимание и в моменте захотел подойти и пнуть ту, да посильнее. Во всём этом виновата мразина, которая на ней ездит. — А не должно? — слова слетают с губ быстрее, чем Стас успевает проследить за их сутью и подавить жгучее раздражение, что острыми иглами прорезается наружу. Быстрее, чем собственные колючки, вывернувшись наизнанку, впиваются в его глотку, не позволяя вдохнуть. Приходится отвести ошалелый взгляд в сторону и, нервно закуривая, спрятать ладонью свою физиономию вместе с огоньком зажигалки от ветра, делая длинную, глубокую затяжку, продирающую до самого костного мозга. Медленно, но верно готовясь к трепанации собственного черепа. — Вот, значит, как? — сипит Сава, отвечая вопросом на вопрос, потому что не понимает, не доходит, не складывается. Не только из-за плохо соображающего и отравленного алкоголем мозга, но и потому что «Стас и безразличие» — совершенно не сочетающиеся, в голове Савы, понятия. Это похоже на шутку. На очень несмешную, блять, шутку. — Вот так, да, — Стас выдыхает медленно и тихо, вместе с сигаретным дымом и привкусом горечи и тяжести где-то в районе солнечного сплетения, в ожидании удара. Знает, что он будет. Нутром ощущает и подставляет собственное горло под лезвие. Но так похуй. Потому что устал. Потому что настопиздело вот так. Спасать, выгораживать, прощать, отпускать и снова принимать. Биться головой об стену в надежде, что тебя увидят. Что тебя услышат и поймут. Хоть в кровь ты башню расхерачь, никто и не заметит даже. — Так а хули ты со мной возишься тогда? Брось меня. Давай, бля. Нахуй я те сдался-то? — где-то в голове, с противным скрипом, рвётся чересчур туго натянутая струна, отстреливая прямиком Саве в лобешник. Отрезвляюще так, что даже «вертолёты» отпускают и реальность происходящего врывается с колокольным звоном, извещающим о скорых поминках. По ком звонит колокол? Ясен хрен — по нему, сука. — Вот и я не понимаю, Сав, нахера я за тобой таскаюсь. Ведь ты всегда… Всегда выбираешь кого-то другого. А я опять остаюсь в стороне и наблюдаю. Каждый, блять, раз, — горло вскрыто, тёплая кровь хлещет на белоснежные сугробы, а Стас только устало глаза прикрывает и жадно травит свои лёгкие никотином, добивая сигарету до фильтра, в надежде, что та убьёт его быстрее, чем до Савы дойдёт суть сказанного. Стасу хотелось бы, чтоб дошло. Но он давно не верит в чудеса. — Причём здесь… вообще ты? — отрывисто и уже стуча зубами от холода выдыхает Сава, теряя всякое понимание происходящего. Они будто говорят совершенно о разных вещах и на разных языках, но тихий и испуганный голосок внутри как-то гаденько шепчет, что он прекрасно знает, и понимает, о чём идёт речь. Но, как баран, продолжает отрицать. Так ведь удобнее — просто не думать, в очередной раз прикинувшись дурачком. Пока в башке вязкая и галимая каша, какую даже при всем желании и на трезвую голову не разгрести. Всё смешалось: кони, люди… — Бля… — истеричный смешок выскакивает из Алексеева, и он открывает глаза, смотря на Саву, как на маленького неразумного щеночка. Ну, сука, сама наивность и простота, честное слово. Вот только бесит эта простота теперь в три раза сильнее, и остановиться уже не получается. Гадкое, скользкое чувство ненужности, которое он так старательно отрицал, выросло в невъебаться какую огромную хрень, что не замечать её масштабов больше не получается. — Да иди ты нахуй, — что-то под рёбрами ломается окончательно, и Стас сдаётся. — Тебе всегда было удобно не замечать нихуя вокруг себя, притворяться и убеждать меня и всех вокруг, что ты не такой. А ты такой, блять, Сав! Всегда был таким. — Ебало завали… Пока… — Что?! Въебёшь мне? Ну так давай. Это ничего не изменит. И ты это знаешь. Только упорно продолжаешь отрицать. Прямо как в тот раз, когда я буквально вытаскивал тебя из-под… Кулак смачно и со щелчком врезается в челюсть Алексеева, отбрасывая его голову назад, а нога предательски скользит по льду, надёжно спрятанному под свежим снегом. Слышится ещё один удар, на этот раз от встречи затылка с землёй, и в глазах на секунду темнеет, пуская красные разводы под веки. — Пидор ёбаный! — зло выплёвывает в его сторону Сава, прижимая к груди пульсирующий от боли кулак, которым только что прошёлся по морде лучшего друга, и устало валится на бок, приземляясь в сугроб. В башке наперебой шумят десятки уведомлений о системных ошибках, извещающих о баге в самой материнской плате. Сава зависает, как старенький компьютер в классе информатики. И не поможет теперь ни анализ кодов, ни перезагрузка, ни даже пиздануть хорошенько по корпусу, чтоб ожил. Он сломан. Безнадёжно, блять, сломан. «Троянский конь» за пару минут снёс всю его хлипенькую, бесплатно скачанную с «торрента» защиту, а система сгорела к ёбаной матери от простого скачка напряжения. — Может, я и пидор, зато не пиздабол, как ты, — смех, как защитная реакция организма на удар в самое уязвимое место, вырывается из Стаса со свистом. Хочется подойти и втащить в ответ, но сил хватает только на то, чтобы подняться с земли, прощупывая языком «подарочек» в виде разбитой губы. На прощание, видимо. — Лучше быть пиздаболом, чем жопу подставлять! — удар ниже пояса. Нечестный и подлый. Но это всё, что есть в скудном арсенале Савы. Он никогда не умел играть в эти игры — изощрённые и жестокие, режущие словом, а не кулаком. Здесь не нужна его грубая сила. Нужен только ум и подвешенный язык. А он недостаточно красноречив, недостаточно умён, недостаточно внимателен. Он целиком и полностью состоит из этих маленьких «недостаточно». Недостаточно хороший сын. Недостаточно хороший брат. Теперь ещё и Недостаточно хороший друг. В горле противно першит от ебучей текилы, снег набился за шиворот и морозит кожу, но шевелиться нет никакого желания. В голове всё ещё всплывают окна с ошибками, закрыть которые никак не получается, и приходится тупо игнорировать. Он обязательно разберется с ними позже. Сейчас Саве хочется просто отрубиться. Может, даже в этом самом сугробе. Может, даже повезёт, и он замёрзнет насмерть. Только вот чьи-то настойчивые руки тянут за куртку, насильно выдёргивая из матрицы, в которой он подвис хрен знает насколько. Как глючный файл, зависший между удалением и сохранением. — Эу? Ты как тут, живой? — лицо незнакомца маячит перед глазами, расплываясь и снова собираясь с кучу. А тихий и встревоженный голос пытается достучаться до уплывшего сознания Савы. Чужие руки оттряхивают снег с его одежды, облокачивают о стену и пару раз несильно шлёпают ладонью по щеке, добиваясь реакции. — Да. Да, я порядке… Я это… Просто… — слова замерзают то ли на языке, то ли в самом зачатке их формирования, смешиваясь с горечью в горле и болью в груди. Сава шарит глазами по сторонам в поисках того, другого, кто точно здесь должен быть — был же! Сава помнит, что был. Вон и кулак, покрасневший от удара. Или замёрз просто? Но взгляд натыкается только на незнакомую и озадаченную физиономию щуплого пацана. А где-то за пределами видимости на секунду всплывают открытые вкладки с кусочками фраз: «Тебе удобно», «Отрицать», «Пиздабол». И становится наконец понятно — Стас его бросил. Просто, блять, свалил. — Что-то ты какой-то потерянный. Точно всё нормально? Сотряса нет? Не тошнит? Давай таксишку вызову. А то сдохнешь ещё где-нибудь в подворотне. Ну-ка, диктуй адрес, — пацан тараторит как заведённый, продолжая очищать его от снега, а Сава теряется, не зная, чё вообще отвечать и на какой вопрос. — Да не. Не нужно, — пытается протестовать Сава, но пацан уже тыкает кнопку вызова на своей мобиле и, на полном, блять, серьёзе, замирает в ожидании адреса. А Саве ничего не остаётся, кроме как сдаться, принять помощь от незнакомца и продиктовать необходимую информацию. Либо так, либо пиздохать домой на своих двоих десять километров вверх по сраным сопкам, на которых и стоит весь этот сраный город. А в такую пургу, среди ночи и едва соображая — это чистое самоубийство. Такси приходится ждать около получаса в холле клуба, чтобы не превратиться в сосульку на улице, а в тепле снова начинает развозить и клонить в сон. Паренёк всё это время сидит, будто приклеенный, и без умолку трещит, вываливая чуть ли не всю свою подноготную. И что «только недавно переехал в город из области», и «что тут офигеть как круто и красиво», и «клубы просто пушка-бомба», и даже «люди прикольные». Да, да, малец. Прям в точку. Это прям про Мурманск, конечно же. А после того, как такси тормозит у входа — на непонятном Саве энтузиазме, мальчишка помогает ему заползти в тачку, ещё и пару соток в руку пихает, чтоб было чем расплатиться с водителем. Наивный дурачок, блять. Такого ведь и обчистить могут на раз-два, а он лишь светит своей искренней улыбочкой, напоследок ещё и рукой машет в окно. Вот ведь чудила. Но Сава на кой-то хер тоже машет в ответ. Дорога занимает чуть дольше обычного, таксист не рискует ехать быстро по снежной каше, и Сава, пожалуй, ему благодарен. Домой возвращаться не хочется совершенно. Даже в таком состоянии. Даже зная, что пойти ему больше некуда. К Стасу он не может теперь припереться как к себе домой. Его там больше не ждут. И правильно делают. Его в принципе никто и нигде не ждёт. У себя дома тем более. Матери — плевать. А Манька с Танькой и без него неплохо справляются, не маленькие уже. Так что нет никакой нужды нестись домой сломя голову, чтобы всех накормить, напоить и спать уложить. Сейчас его слишком большая и тревожная забота выглядит, наоборот, навязчиво и неуместно в какие-то моменты, и Сава сам старается держать дистанцию. Не хочется, чтобы девчонки начали его избегать, потому что лезет со своими установками, ебучими нравоучениями, которые самому поперек горла, и вообще достал и жить спокойно не даёт. Сава уверен, что подростки — самые странные, самые сложные и непредсказуемые существа на свете. Гормоны скачут в припадках вместе с настроением, а юношеский максимализм настолько бешеный, что лучше не лезть — целее будешь. Сава и себя хорошо помнит подростком. Особенно в шестнадцать и семнадцать. Он тогда был, мягко говоря, «оторви и выбрось». Совершенно неуправляемый, борзый и безбашенный. Залупался на старших: на мать, на отчима, и на всех, кто косо посмотрит в его сторону. Проёбывался неделями на чужой хате, забивая и забывая даже позвонить домой. Бухал как в последний раз и употреблял много, очень много всякого дерьма. Два года жизни в сплошных рейвах, вписках и угарах — между сменами на работе — пролетели как один бесконечно длинный день. И продолжал бы нестись, если бы не познакомился со Стасом. Стас, конечно, тоже в то время увлекался всякой дрянью. Однако понимал, что принимать можно, а какую синтетику лучше обходить стороной. Он и Саву смог вытянуть из топи, в которую тот угодил. Силком, за шкирку, отправляя мордой прямо в ледяную говнотечку, спасая от лютого прихода «дрона» и Сава был ему безумно благодарен. Естественно, не в тот самый момент. Тогда он его в ответку утопить попытался. Конечно, нихуя у него не вышло, но попытка была засчитана. Стас спас ему жизнь, вырвал из грязных лап чертей, которые собирались подсадить ещё совсем наивного и глупого Саву на «чёрного», но вовремя успел, и трагедии не случилось. Страшно подумать, что могло бы быть, не окажись Стаса рядом в тот момент. Но это было тогда. А сейчас… Сейчас Сава всё проебал. И Стаса проебал. И человеческий облик. И понимание, что он вообще хочет от этой жизни и куда стремится. И в целом ощущение, будто он снова оказался в той самой говнотечке, несущей его течением по мелководью, а по морде то и дело прилетает камнями, мусором и дерьмом. И выплывать из неё, честно говоря, у Савы нет ни сил, ни какого-либо желания. К плохому всегда привыкаешь быстрее. Оно не требует условий — просто есть. А хорошее надо заслужить. Особенно если тебе с детства вдалбливали, что ты не дорос, не заслужил, не заработал. Он как дальний родственник, который раз в пятилетку заваливается с неожиданным визитом. В дорогой одежде, привозит конфеты с коньячком в подарок, треплет по макушке, улыбается, и пахнет совершенно другим миром. Не таким убогим и жалким. А как отвлечётся — конфеты тут же оказываются в руках матери: «Он же мелкий ещё, куда ему». И ты веришь ей, искреннее, неподдельно. Маленький. Не дорос ещё. Не заслужил даже конфетки. Что уж говорить про счастье. Так и сейчас ощущается вся его жизнь. Будто кто-то снова и снова отбирает у него эти конфеты, а он совершенно бессилен и слишком слаб, чтобы бороться. Квартира встречает зловонным перегаром, чьими-то разбросанными вещами по всему коридору и продирающим до самых костей храпом. Просто охуенно. Добро пожаловать домой. Открыв нараспашку давно прогнившую от сырости форточку на кухне, выгоняя вонь недавних посиделок и впуская свежий воздух, Сава устало падает на такую же старенькую, побитую жизнью, прямо как он, табуретку. Голова страшно гудит от быстро догнавшего похмелья, вместе с желанием вывернуть себя наизнанку. Вытряхнуть и выскребсти не только головную боль, но и собственную никчёмную жизнь, чтобы на её месте выросло что-то другое, что-то новое и прекрасное. Жаль только, что так не бывает. Придётся мириться с собственным «я», потому что другого не будет. Потому что он просто не способен стать другим. Интересно, каким бы он вырос в лучших условиях? Там, где существуют адекватные, непьющие и любящие родители. Где тебе не приходится ежедневно бороться за самую обычную, нормальную жизнь. Где каждый в семье что-то значит, имеет свою ценность, своё мнение и свой тёплый уголок, в который хочется возвращаться. Наверняка стал бы избалованным сосунком. Ебучим «сыночкой-корзиночкой». Не иначе. Сава почему-то остро убеждён, что в тепличных условиях вырастают одни слабаки и нюни. Таких очень легко сломать — достаточно слегка надавить, выдернуть из привычного солнечного мирка, и щепки полетят в разные стороны. Не то что он. Взращённый на компосте из лишений, вечной нехватки, детских травм, ущемления во всём и отсутствия хоть чего-то более-менее сносного. Его не то что сломать — прогнуть силёнок не хватит. У него вместо хребта — арматура, а по венам не кровь, а калёный жидкий метал течёт. Солнечный свет и тепло ему без надобности. И такая броня Саву вполне устраивает. Но глубоко внутри, в крохотной, наглухо замурованной каморке, всё ещё слышен тихий стук. Это остывшую батарею обречённо долбит тот самый, давно похороненный мальчишка — Савушка. Тот, кто отчаянно, до ломоты в костях, хотел простого человеческого тепла. Он всегда был неприхотлив. Ему много и не нужно было. Только чтобы кто-то согрел. А сейчас, что нужно? Хуй его знает. Сава устало роняет голову на край стола, до боли стискивая пальцами затылок, желая с корнем выдрать из себя всякие зачатки слабости, страха и стыда, как сорняки, прорастающие в его жилах. Он ведь прекрасно жил без них. Так какого хрена началось-то?! Почему именно сейчас всё это дерьмо решило вылезти наружу, как будто ему проблем в жизни мало. Еще и Стасу с его шизой почему-то захотелось именно сейчас признаться ему в своей… слабости. Пиздит как дышит, Сава уверен. Но доказать этого не сможет. И хочется то ли въебать ему еще разок за всё сказанное и не сказанное тоже, то ли по-человечески поговорить наконец и понять, почему он выбрал именно его. Нормально же, блять, дружили. Так какого хуя? Из комнаты слышатся тяжёлые шаги, и чья-то тень медленно скользит в сторону ванной. Саве не хочется ни знать, ни проверять, кто это, как и включать свет на кухне. Тут и без освещения стрёмно находиться, а с ним и вовсе захочется выброситься с четвёртого этажа — только бы не видеть всю эту убогую обстановку воочию, не вспоминать все попойки и ругань. Открытая форточка из-за бушующей метели за окном монотонно стучит по деревянной раме. Видимо, этот звук и разбудил какую-то тёмную заблудшую душу. А это значит, что пора спасаться в своей маленькой и тесной каморке, состоящей из старого скрипучего дивана и лампочки Ильича над головой.