Наскреби на жалость

Искать В лучшем случае свой бой В лучшем случае — найти В лучшем случае покой В лучшем случае — писать В лучшем случае домой В лучшем случае о ней В лучшем случае о нём

Суп Харчо

«в лучшем случае»

***

Если бы Саву попросили описать его жизнь парой слов, он бы назвал её дуркой без выходных, которая с каждым днём набирает всё большие обороты, перерастая в тотальный пиздец. Психика человека со временем приспосабливается практически к любым условиям, если, конечно, эти условия напрямую не угрожают жизни. Адаптация — значит выживание. Вот и Сава уже настолько адаптировался к различного рода боли, что ощущение чего-то, причиняющего дискомфорт, уже не кажется странным и мешающим нормально функционировать. Ни саднящая от вчерашних порезов ладонь, ни до гематом побитое о дверь плечо. Пока его не начали осматривать в травмпункте, куда Юра повёз его в первую очередь. Все протесты и отговорки Савы были грубо проигнорированы. Патлатый даже головы не повернул в его сторону ни разу, пока они ехали в такси. Молчал и всё тёр свои уже давно чистые пальцы, будто до сих пор видел на них кровь. А стоило машине остановиться у больницы — в моменте переключился и потащил в пыточную, где Саву принял уже знакомый врач. — Ну что, опять? — Не опять, а снова. — Да, вижу. Бедовый вы человек, Савушкин. Вам кто-нибудь говорил уже об этом? Только недавно нос вправляли, и вот вы снова здесь. Что, опять подрались с товарищем? — ощупав и осмотрев плечо, мужчина чуть отклоняется и заглядывает за ширму, смотря сквозь прозрачное окно в двери. Многозначительно цокает языком и возвращает своё внимание Саве. — Вон и дружочек ваш. Кастетов собственной персоной. Странно, что не побитый. — Никакой он мне не дружок, — до Савы не сразу доходит, о ком идёт речь. Какая у Юры фамилия, он как-то не успел поинтересоваться. А когда дошло — ухмылка будто прилипла к лицу. Какая же дурацкая фамилия для такого мажорчика. Она больше подходит какому-нибудь гопнику с «Жилстроя». Кастетом его назвать язык не повернётся. Скорее уж, костлявый. — Да, да. Я так и понял, — закончив осмотр, док стягивает перчатки и чиркает несколько слов на бумажке. — Шуруй-ка ты на рентген, Савелий. Последняя дверь справа в конце коридора. — А без него никак? — поморщившись от услышанного обращения, Сава отстранённо таращится на бумажку в руках мужчины и не сразу замечает торчащую из-за двери морду Юры. — Ой, здравствуйте, Алексей Константинович. Как ваши дела? — Юра губы в широченном оскале растягивает и бесцеремонно вваливается в кабинет, не обращая внимания на полуголого Саву, сжимающего в руках рубашку. — Савелий, ну долго тебя ещё ждать-то? Вот же сучонок. Подслушивал, что ли? — Кастетов, свали. На хрен, — тихо рычит, делая акцент на фамилии, в спешке накидывает на плечи рубашку и, выхватив из рук врача направление, двигается на выход, не забыв толкнуть патлатого в плечо своим здоровым. Нехер лезть куда не просят. На рентгене Саву огорошили результатом — передний вывих плечевого сустава. Дальше последовали несколько уколов обезболивающего, вправление и тугая повязка, с которой ему нельзя будет расставаться недели две-три. А это значит — жёсткое ограничение в движениях, никакой физической активности и, как итог, работы соответственно. В ближайшее время уж точно. Как Сава не почувствовал смещения кости — одному Богу известно. Видать, адреналин в тот момент ебашил так, что было плевать и на боль, и на последствия. Пиздец подкрался незаметно. И притащил на хвосте всюду сующего свой длинный нос говнюка. Который сейчас стоит в кабинете и о чём-то треплется с врачом, пока Сава буравит его взглядом через окошко. Наглая морда активно жестикулирует, кивает головой на все слова мужчины и даже руку пожимает на прощание. Дружбаны, бля. — Ну и чё это было? — всё так же недовольно рыкает Сава, поднимаясь со скамьи. — Ты это о чём? — Юра глазами невинно хлопает и криво улыбается. — Ты дурачком прикидываешься или по жизни такой? — Сава заводится с полтычка. Делает шаг навстречу, так что расстояния между ними практически не остается, тычет пальцем в грудь Юры и пристально смотрит в наглые глаза напротив. — Нахер ты лезешь не в свои дела? Тебя, бля, кто просил? Спасать меня, тащить сюда, крутиться вокруг, как курица-наседка. Я похож на того, кому нужна твоя ебучая помощь? Сава заебался. Настолько, что уже ни хера не вдупляет. А не вдуплять он заебался еще сильнее. Всё происходящее походит на сраное шоу «Розыгрыш» — такое же беспонтовое и нихрена не смешное для того, над кем решили прикольнуться. Если так, то пора бы уже заканчивать весь этот ебанутый спектакль. — А, я по-онял! Реально думаешь, что я это по доброте душевной, что ли? — Юра голову склоняет, и улыбка с его губ тут же сползает. А взгляд становится ледяным и колючим, продирающим до самых костей. — Я тут с тобой вожусь только потому, что меня об этом Ира попросила. Сава цепенеет. Мысли рвутся, спутываются, превращаются в огромный снежный ком, который растёт, давит на череп — кажется, ещё миг, и он разорвёт его изнутри. Ира попросила? Попросила когда? До или после? И нахера? И кем, чёрт возьми, они с Юрой друг другу приходятся, что та попросила, а этот придурок берёт и выполняет? Они все, блять, доведут его до нервного срыва. Рано или поздно, сука. — Не тупи, Савуня, — Юра хлопает по плечу зависшего Саву, словно по щелчку переключаясь с одной эмоции на другую, и в его взгляде вновь мелькает уже привычная искра похуизма с примесью безумия. — Погнали. — Я — Сава! — рычит в спину уходящему мажору, не оставляя попыток натянуть на плечи пуховик, который теперь при всём желании не выйдет надеть нормально на перетянутую бинтами руку. Осталось заработать воспаление лёгких на морозе. Хули нет-то. Чё там дальше, жизнь? Пока он воюет с курткой, попутно забирая выписки у подошедшего Алексея Константиновича, Юра успевает не только вызвать и дождаться такси, но и отморозить конечности вместе с водителем — который за каким-то хером стоит и трещит с патлатым. О чём — хуй его знает. Сава только хмуро окидывает их взглядом, не желая даже предполагать, как у мажора выходит так быстро находить общий язык абсолютно со всеми. Он молча заползает на заднее сиденье и ещё до того, как машина успевает отъехать от травмы, вырубается. Минувшие сутки выжали из него не только все силы, но и те скудные эмоции, на которые он ещё был способен. Тихая мягкая пустота окутала его сознание, принимая в свои тёплые и тягучие объятия. А Саве так отчаянно хочется в ней остаться, потеряться, раствориться и никогда-никогда не возвращаться. Не думать, не видеть, не слышать и просто не быть. Не здесь, не там — нигде. Он выдохся и смертельно устал. От своей жизни, которая никогда не даёт передышки. От людей, с которыми больнее, чем в одиночестве. И от себя — самого выматывающего и невыносимого соседа.

***

Когда машина тормозит и чьи-то руки настойчиво выволакивают его на улицу, Сава не сразу врубается, где он и что вообще происходит. Едва передвигаясь на ватных ногах, мутным взглядом скользит по размытому пятну рядом с собой, и первое, за что цепляется, — дебильная длинная чёлка. За этим приходит и осознание, что тащит его на себе не пойми куда и зачем гребаный Кастетов. — О, очнулся. Я уж думал, что на себе придётся тащить твою тушу, — улыбнувшись совершенно невинно и дёрнув плечом, Юра скидывает с себя руку Савы и, придерживая за спину, ставит ровно на ноги. — А чё, кишка тонка? — кидает Сава, растирая ладонями лицо в попытке сбросить остатки сна, и добавляет: — Не нужно меня никуда тащить. Глаза горят, будто в них песка насыпали, и всё вокруг кажется каким-то сюрреалистичным, абсурдным. И мажор с его дебильной клыкастой улыбочкой, и невъебических размеров двухэтажный особняк, перед которым они зачем-то остановились. — Ну раз не нужно, тогда топай сам, — Юра распахивает массивные железные ворота и выжидающе смотрит на Саву, протягивая руку в сторону дома, пока тот пялится в ответ совершенно пустым, ни разу не вдупляющим взглядом. — Тебе особое приглашение нужно, что ли? Заходи давай, спящая красавица. Уснёшь прям тут, вытаскивать в очередной раз из сугроба не стану. И, не дожидаясь возражений, а они, Юра уверен, сто процентов будут, проходит первым. И почему с этим лысым всегда так сложно? — В смысле, блять, снова? Эй?! — кидает в спину патлатому, но тот либо не слышит, либо нагло игнорирует. Вот же утырок. Еще немного потоптав свежий снег и пару раз окинув дом взглядом, Сава всё-таки сдаётся и проходит за ворота. Не стоять же, в самом деле, на морозе. Да и спать хочется просто до опизденения. Так сильно, что уже насрать — чей это домина и на кой хер его сюда вообще привезли. Пусть хоть расчленят и расфасуют по пакетам. Главное, чтоб отвалили и дали выспаться. И пока он устало плетётся по узкой тропинке к входной двери, в попытках не пиздануться на гололёде и собрать в своей голове пазл из обрывков воспоминаний, вычленить из поплывшего разума хотя бы кусочек, в котором мажор мог его вытаскивать из сугроба, Юра уже скрывается внутри, оставив дверь нараспашку. Сава не знает, чего ожидал, входя в самый настоящий особняк безбожно неприличных размеров. На уме были только канделябры, колонны и потолок с резными ангелочками в золоте — до безобразия дорого-богато, короче, по-мажорски. Однако его встретила огромная и практически пустая гостиная: обычный ремонт, два больших дивана напротив друг друга, деревянный столик посередине, огромная плазма на стене и приставка на полу под ней. По углам — несколько шкафов, какие-то стеллажи со всякой хренью и, судя по температуре в помещении, давно не топленный, но заваленный дровами камин. Ни тебе золотых ваз на подставках, ни картин на стенах, ни ангелочков на потолке. А по разбросанным вещам на всех поверхностях и намертво прилипшему к ковру попкорну становится и вовсе очевидно, что хозяевам глубоко насрать на чистоту собственного жилища. Закончив осмотр, Сава так и не двигается с места, продолжает топтаться у порога, неуверенный, стоит ли разуваться или плевать. Взгляд цепляется за дорожку грязных следов от Юриных ботинок, уходящую на второй этаж. Там сначала долбит басами какой-то металл, потом музыка резко обрывается, хлопает дверь и слышится шарканье шагов по лестнице. Не зная, куда себя деть, Сава тупо приваливается к стене, прячет руки в карманы и пялится в сторону звука — в ожидании мажорской хари, к которой теперь не просто пара вопросов, а целый список на пятьдесят пунктов с подпунктами. Но навстречу выруливает не Юра. И даже не его родаки. А лохматый щуплый мальчишка в огромной растянутой футболке с принтом «Metallica», висящей на нём как плащ-палатка. И которого Сава почему-то очень чётко помнит, хотя той ночью был ужрат в хламину. Тот самый. Что день назад помог ему у клуба после ссоры со Стасом, а Сава решил, что сугроб — отличное место для отдыха. Он тогда имя не спросил, но мордашку его запомнил. Особенно эти оленьи глаза, которые так искренне пиздели про переезд и общажные будни. Гадёныш мелкий. Сава делает шаг навстречу, и пацан резко тормозит на лестнице, так и не спустившись до конца, замечая гостя. Явно не ожидавший такого поворота, он мечет напуганный взгляд то на Саву, то наверх, на второй этаж. — Юр, — мальчишка вытягивает шею, заглядывая за поворот лестницы, и его голос срывается на надрыв. — Какого хера он здесь делает?! Приплыли, блять. Сава молчит. Только бровь приподнимает и застывает, глядя исподлобья. Ему даже не хочется ничего предъявлять за пиздёж — этот щуплый и без того выглядит так, будто сейчас сиганёт обратно на второй этаж, сломав по пути шею. — А ты, оказывается, тут живёшь? — говорит он наконец. — Или просто спутал чужой дом с общагой? Пацан часто моргает, разинув рот, но не успевает ничего ответить. Сверху снова слышатся шаги. — А. Да. Сорян, забыл предупредить, — Юра не спеша спускается и мягко приобнимает пиздюка за плечи, утягивая за собой вниз по лестнице. — Серьёзно? Забыл? Ну ты и сволочь, — мелкий корчит недовольную физиономию, явно возмущённый такой подставой, и пытается выбраться из Юриной хватки, но его сжимают только сильнее. — Да не бухти ты, Господи, — патлатый переключает своё драгоценное внимание на Саву и награждает уже привычным акульим оскалом, от которого хочется протереть глаза спиртом. — Сава, это Максим — мой младший брат. Макс, это Сава. Ну, вы уже знакомы, вроде как. В воздухе повисает неловкое молчание. Секунд на тридцать, не меньше. За которые Сава успевает уловить только одну, но железобетонную мысль: Похуй. Эти двое играют в гляделки, обмениваются красноречивыми, только им обоим понятными взглядами, а ему просто фантастически, кристаллически, абсолютно поебать на всё и всех. На Максима, который при первой встрече напиздел с три короба. На то, что эти двое оказались родственниками. На то, что, скорее всего, именно Юра и подговорил брательника помочь Саве. И даже на то, ради какого хера это всё было затеяно. Пусть эти двое сами играют в свои тупые игры, лишь бы его больше не трогали. — Ну вот и чудненько, — первым нарушает молчание Юра и толкает брата в направлении коридора, за которым располагается кухня. — Завари-ка мне кофейку, будь хорошим мальчиком. Нам надо поговорить. — хлопает Макса по плечу, и когда тот молча и хмуро удаляется, переключается на Саву. — Ты можешь пока упасть на диван. — Улыбки на его лице больше нет, как нет и напускного веселья, осталось только дичайшая, такая же, как и у Савы, усталость, которую он старательно пытается скрыть. — Или осмотреться, если хочешь. Чувствуй себя как дома, короче. — Но не забывай, что ты в гостях, ага. — Типа того. Сава хмыкает в ответ, провожая усталым взглядом спину патлатого, и всё-таки оставляет ботинки у порога. Ходить по дому в уличной обуви для него — форменное свинство. От осмотра дома сразу решает отказаться. Как-нибудь в другой раз. Может быть. Сейчас он хочет просто упасть, желательно на что-нибудь мягкое — диван вполне себе подходит. И стоит только поудобнее устроиться — усталость берёт своё, и он отключается от этой безумной реальности.

***

Хрен знает, сколько он проспал — по ощущениям не меньше девяти часов, а то и все двенадцать. В доме, как и за окном, кромешная тьма, хоть глаз выколи. И тишина — ни звука, ни шороха. Под головой каким-то чудом оказалась мягкая подушка, а на нём — тёплый пушистый плед, от которого пахнет чем-то домашним и уютным, отчего на секунду становится почти хорошо. Башка не гудит, и мир в целом перестал походить на одно размытое говно. Всё обрело резкость и чёткость, что одновременно радует и пугает: слишком уж реальным всё стало. Единственное, что беспокоит и не отпускает, — блядская боль в плече, перетянутом бинтами. Они намотаны плотно, с натягом, и при любом движении впиваются в кожу так, что темнеет в глазах. Плюс отлежанный левый бок и дичайший сушняк, сводящий горло. — Пить… — хрипит он сам себе голосом прокуренного деда. Чтобы подсветить себе путь до кухни и не пиздануться о мебель или косяк, Сава шарит здоровой рукой по соседнему дивану в поисках пуховика с мобилой. Ладонь скользит по обивке, натыкается на чей-то забытый носок, скрученную алюминиевую банку и наконец нащупывает знакомую скользкую ткань куртки. Выворачивает карманы в такой спешке, что трещит подкладка. Пусто. Абсолютное, конченое ничего. Ни телефона, ни зарядки, ни даже грёбаных сигарет, которые он в спешке распихивал по карманам, сваливая из дома прошлым вечером. Сава замирает на секунду, тупо глядя на вывернутые карманы. В голове — глухая растерянность, такая же чёрная, как эта комната. — Ёбаный сыр, — голос срывается на сип. — Да как так-то, а? Где умудрился просрать… Сжимает куртку в кулаке и чувствует, как подкатывает острое, беспомощное бешенство. Хочется швырнуть её в стену, но плечо стреляет такой болью, что просто зажмуривается и выдыхает сквозь зубы. — Ладно, — решает он. — Хер-то с ним. Кряхтит, поднимается и, пошатываясь, буквально на ощупь движется в сторону кухни — или, по крайней мере, туда, где она должна быть. Запоздало понимает, что стоило всё-таки сначала осмотреться, перед тем как засыпать, чтобы сейчас не бродить по чужому дому, как заблудшее привидение. А теперь хрен разберёшься, в какую сторону двигаться. И кто вообще выключает весь свет в таком огромном домище? Неужели самим не стрёмно бродить в потёмках? Сава никогда и никому не признавался, но он до одури боится темноты. С самого детства — сколько себя помнит. Как только в квартире гас свет — он старательно подпихивал под себя одеяло, зарываясь в него по самый нос, прячась в импровизированный кокон, в котором, как он думал, его не могло бы найти ни одно существо, чтобы утащить в свою тьму. Откуда взялся этот панический страх и привычка, он смутно помнит, но она осталась с ним и по сей день. Возможно, это глупо и по-детски наивно, но перебороть собственные страхи гораздо труднее, чем признать их наличие. Вдоль стены, не спеша он добирается до кухни, даже не сломав по пути ни одного мизинца — скудное количество мебели всё же сыграло на руку. Нашарив ладонью выключатель, несколько раз щёлкает им, но света как не было, так и нет, и это какой-то пиздец, иначе не описать. Отключили за неуплату, что ли? Благо тусклого света из окна оказывается достаточно, чтобы разглядеть раковину и на долгую минуту присосаться прямо к крану с водой — на поиски чайника или бутылки воды ему бы просто не хватило выдержки. — Бля. Как же хорошо, — чуть ли не выстанывает, утолив наконец жажду, и несколько раз проходится мокрыми ладонями по лицу. Даже жить стало легче. Теперь можно снова на боковую. Но едва он отходит от раковины, собираясь вернуться в комнату тем же путём, что-то проскальзывает в метре от него и тут же исчезает за кухонным островком, расположенным посередине кухни. Сава врастает ногами в пол, не в силах отвести взгляда от места, где только что мелькнуло нечто маленькое и быстрое. Страх сковывает разум. Парализует каждую мышцу, сдавливает горло, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кажется, ещё секунда — и он отключится к чёртовой матери от накатившего ужаса. Ненависть к темноте проросла в нём настолько крепко, что любое движение или шорох, тем более в незнакомом месте, ощущаются как падение в бездну. И только тихий, жалобный «мявк» спасает его от неё и почти накатившей паники. — Блядский боже… — шумно и облегчённо выдыхает. Напряжение отпускает, позволяя пошевелиться и сделать несколько неуверенных шагов в сторону звука, чтобы заглянуть в угол. Маленький и совершенно лысый комочек смотрит на него снизу вверх своими большими светлыми глазищами и снова издаёт протяжный «мявк». — Хэй, дружочек, ты что тут делаешь? — приседая, осторожно тянется к странному созданию, чтобы не спугнуть, а тот в ответ к пальцам сам льнёт, потираясь о руку, и Сава окончательно успокаивается и сдаётся этому очарованию. Мягко подхватывает его на руки и к груди прижимает, почёсывая за ухом — непропорционально большим для такой маленькой головушки. — Чего бродишь один? Охраняешь дом, да? — противиться этому чуду просто невозможно, а тот ещё и мурчать начинает — да так громко, словно мини-реактор, генерирующий тепло и зашкаливающую милоту всем своим крохотным тельцем. — Пойдёшь со мной спать? Не оставлять же тебя одного тут, правда? И меня одного… — последнее, скорее больше для себя, чем для него шепчет. С ещё одной живой душой рядом всё же спокойнее, чем одному в чужом доме, ещё и в кромешной тьме. Да и кроха совсем не против — ластится к рукам и груди, тычется холодным мокрым носом в подбородок, как к родному хозяину. А Сава без капли тревоги и страха возвращается обратно в гостиную, не выпуская из рук комочек счастья; укрывается тёплым пледом и впервые за очень долгое время спит крепко и без кошмаров.

*

По глазам бьёт яркий свет. В попытке спрятаться от него Сава переворачивается на бок, о чём тут же жалеет — правое плечо простреливает жгучей болью. Он резко возвращается в прежнее положение, повисая на самом краю дивана, и распахивает глаза, не в силах сдержать громкий стон. — С-сука! — И тебе доброе утро, спящая красавица. Юра сидит, развалившись на соседнем диване, поглаживая лысый комочек устроившийся у него на коленях, по складкам кожи. Широко улыбается, не пойми чему забавляясь. — Иди ты… — тихо хрипит Сава. На большее он сейчас не способен. И медленно поднимается, придерживая больную руку. Судя по часам на стене, он проспал не меньше двадцати часов. Весь помятый, побитый и опухший, как будто потаскали по гравийке, привязав верёвкой к фаркопу. Желудок сводит от голода, во рту нагадила стая бездомных кошек. Пиздец. Зато выспался. — Зубная щётка, полотенце, чистая одежда — всё в ванной комнате, за твоей спиной. Там же туалет. Юра кивает в сторону закрытых дверей, которые Сава замечает не с первого раза: те слишком идеально сливаются со стенами. Сам бы хрен разглядел. Сава кивает в ответ, мол, «понял», и мягко улыбается, когда маленький лысик, спрыгнув с колен патлатого, подходит к его ногам и начинает тереться о них, выпрашивая ласку. — А это Гашик, — Юра тянется вниз к котёнку, треплет того по ушам и тоже улыбается, но уже Саве. — Вы так сладко спали вместе. Ты, видимо, ему понравился. А понравиться Гашику — уровень «хард», чтоб ты знал. Он даже Макса не воспринимает. Так что, считай, ты уже попал в его рабство. Почесывания за ушами и поглаживания пуза — теперь твои ежедневные обязанности. Сава молча брови в удивлении вскидывает в ответ на разговорчивость мажора. Больше десяти слов одновременно? Без сарказма и ухмылок? Что за аттракцион невиданной щедрости? А Юра неожиданно смеётся. Негромко и совсем не так, как делал это раньше — без напускного веселья, злости и истеричных ноток. Напротив, в нём столько искренности, какой Сава ни разу не замечал за все дни их ебануто-странного взаимодействия. Сидящий перед ним парень больше не кажется диким и неуравновешенным психопатом. Скорее просто странным, со своими закидонами, но умеющим искренне улыбаться и быть совершенно обычным. В этом своём синем махровом халате и явно женских пушистых тапочках он даже на адекватного человека похож. — Почему Гашик? — хмурится, переводя взгляд с Юры на котёнка и обратно. — Какое-то наркоманское имечко. Ему бы больше подошло — «Шнапс» или «Морс». Теперь уже смеётся сам Сава, потому что ничего нормального в голову тупо не пришло. — Ну да. Конечно, «Морс» же намного лучше, — прыскает в кулак Юра, пытаясь не заржать. — А чё не «Мохито» или «Абсент»? — но быстро сдаётся, и комната наполняется диким ржачем, который пугает лысика, и тот решает слинять от греха подальше. А вместо него в дверях появляется заспанный и ещё более лохматый, чем вчера, Максим. Несколько минут он стоит в проходе, наблюдая за двумя ржущими дебилами, и медленно проходит вглубь комнаты, останавливаясь между диванами. На тощем пацане по-прежнему висит вчерашняя футболка-палатка, с которой он, видимо, никогда не расстаётся — дырки по краю красноречиво подтверждают этот факт. Нескладный и сонный мальчишка с россыпью веснушек на щеках выглядит сейчас ещё моложе, чем вчера. На вид лет семнадцать, не больше. И взгляд больше не загнанный. Сейчас в его голубой и холодной радужке, — точно такой же, как и у Юры, — плещется плохо скрываемая грусть. — Мы к Ире едем или как? — сухо бросает Макс. А у самого руки подрагивают — то ли от волнения, то ли от раздражения. — И тебе доброе утро, — Юра стирает остатки смеха со своих губ ладонью и поднимается навстречу брату, снова становясь привычным собой. А Сава отмечает для себя, что ему не очень нравится эта его «привычность». И когда в нём слишком резко исчезает Юра и появляется патлатый. — Едем, едем. Через полчасика. Приёмные часы начинаются с девяти, малыш. Так что можешь собираться. А я пока организую нам что-нибудь на завтрак, — Юра кивает Саве в сторону ванной комнаты, намекая на скорейшие сборы, а сам направляется на кухню, шаркая мохнатыми тапочками по паркету. На всё про всё у Савы уходит не больше пятнадцати минут. Туалет, душ, зубы — всё максимально быстро. Только с повязкой на плече приходится повозиться; бинтовать самого себя одной левой не слишком удобно. Но что имеем, то имеем. Свежие бинты он также находит на аккуратно сложенной стопке одежды, которую решает проигнорировать, и выходит из ванной в своей, — слегка разглаженной руками и водой. Не воняет, и ладно. Натягивать на себя чужой шмот — это уже слишком. С кухни уже доносится запах яичницы и кофе, и в животе урчит громче прежнего. Когда он в последний раз ел вообще нормально? Чувство голода уже даже не доставляет дискомфорта — срослось с привычкой мелких перекусов где придётся и сигаретным дымом. Атрофированный организм и сейчас требует восполнить нехватку никотина в лёгких гораздо сильнее, чем желудок — еды. Только где ж их взять-то. Юра, судя по всему, не курит — Сава ни разу не видел его с сигаретой в руках. А с Максом и так всё понятно: сама невинность и чистота. Сегодня утренний ритуал, походу, будет нарушен. Завтрак проходит в суматохе. На кухне бардак: на столе разлит кофе, раковина до отказа забита посудой, рядом валяется надкусанный тост. Макс нервно мечется из угла в угол, задевает плечом холодильник, матерится как сапожник и собирает какие-то вещи в спортивную сумку. Юра принципиально игнорирует брата, залипая в телефон. Сидит, поджав ногу под себя, и отвечает на все его вбросы коротко и колко, даже не поворачивая головы. Напряжение в доме растёт в геометрической прогрессии — воздух можно ножом резать. Сава же просто игнорирует их всех, старается не отсвечивать и спокойно жуёт свой пиздецки вкусный омлет с тостом, уставившись в размазанное кофейное пятно на скатерти и прокручивая в голове одну и ту же мысль: «Какого хрена я тут делаю?». Ровно до тех пор, пока они наконец не выходят из дома, хлопнув дверью так, что окна дрожат. Сава облегчённо выдыхает. Эти Кастетовы — пришибленные на всю голову, и ему совершенно плевать, какая из кошек между ними пробежала.

*

До больницы добираются на Юриной тачке. Юра — за рулём. Макс — на заднем сиденье. Саву же буквально насильно усаживают на переднее. А он всё так же не задаёт вопросов, хоть и скопилось их столько, что хватит на целый том с громким названием: «Какого хуя?» У стойки регистрации Юра записывает всю их компашку как братьев Савельевой Ирины, и медсестра без лишних вопросов называет нужный этаж и номер палаты. — Хоть бы паспорта спросила. Нельзя же так безответственно впускать кого попало, — шёпотом возмущается Сава, а сам понимает, что в противном случае его бы точно не впустили. Насчёт Кастетовых он уже не был уверен. По пути в палату становится понятно, почему Макс был на взводе — они должны были ещё вчера ехать к Ире, а Сава весь день провёл в полной отключке, руша им все планы. Почему они не поехали без него — спрашивать не стал, но интерес не утихал. Маленький подлый червячок в голове шептал, что они тупо побоялись оставить его одного в своём особняке — малознакомый тип, не внушающий своим видом даже капли доверия. Вполне логично, хоть и не очень приятно. И когда он уже решается спросить напрямую, чтобы хоть немного прояснить ситуацию и перестать чувствовать себя дебилом, навстречу выходит женщина, представляясь лечащим врачом Савельевой. Юра уходит с ней в кабинет обсудить общее состояние Иры и дальнейший ход лечения. А Макс, не теряя ни секунды, влетает в палату, оставляя дверь открытой. Ещё не дойдя до палаты, Сава слышит громкий всхлип, за ним — невнятное бурчание и скрип больничной койки. Он осторожно заглядывает внутрь, не решаясь войти, чтобы не нарушить хрупкость момента. Так и замирает на пороге, наблюдая за трогательной и непривычной картиной: уткнувшийся в грудь Иры Максим жмётся к ней всем телом, как жмутся только к самому родному человеку на свете. И плачет. Громко, взахлёб, не стесняясь ни соседок по палате, ни тем более самого Савы, которому становится неловко сразу за троих. И удивительно — как у этого мальчишки получается быть настолько искренним и уязвимым на глазах у всех, не пытаясь спрятать ни лица, ни голоса, ни чувств, рвущих собственную душу на части. — Ну что ты, малыш. Всё хорошо. Я в порядке, правда, — Ира хрипло сипит, уткнувшись носом в лохматую макушку, и крепко прижимает к себе Макса, утешая и принимая все его эмоции. А у самой ни слезинки в глазах — только вселенских масштабов боль. — Ничего не хорошо. Ничего! Это несправедливо! Это жестоко! Это… — голос парня снова срывается с отчаянной ярости на плач, и он вновь утыкается в грудь девушки. Сжимает её в своих объятиях так сильно, что кажется, вот-вот послышится хруст рёбер. Пока Ира монотонно и мягко гладит его по макушке, убаюкивая, как собственного ребёнка. Соседки по палате одна за одной по-тихому удаляются из палаты, ровно в тот момент, как в неё влетает Юра. Не говоря ни слова, в ту же секунду падает на колени у кровати, рядом с Ирой и Максом. Мягко сжимает её подрагивающие от накативших эмоций ноги и, прикрыв глаза, утыкается в них же лбом. А Сава до трясущихся поджилок хочет сбежать следом за соседками. Всё равно куда. Лишь бы не ощущать эту глухую растерянность. Не чувствовать себя лишним. Не быть свидетелем чужих, настолько болезненных эмоций. Он не имеет никакого права на это. Но почему-то продолжает стоять и смотреть, впитывая в себя, как губка, чужую боль. От которой скрести под рёбрами начинает так нестерпимо, что глаза быстро наполняются влагой. Эти люди — ему никто. Они не его семья. Они даже не друзья. Просто коллега и парочка случайных знакомых. Тогда почему именно сейчас, глядя на то, как эти трое сплетаются воедино, сращивая свои души, мир Савы трещит по швам, осыпается звонкой крошкой и схлопывается до пределов больничной палаты? До этого крошечного пространства, наполненного состраданием, доверием и безграничной любовью. Ответ на этот вопрос лежит на самой поверхности, но Сава его не видит. До него не дотянуться, не ухватить. Слишком далеко. Слишком высоко. А он — на самом дне. Лежит на холодном мокром полу, доски которого прогнили настолько глубоко, что малейшее движение обрушит всё. И утащит в открытый космос. В глухую, немую пустоту, откуда нет выхода. И он, не способный ни пошевелиться, ни вдохнуть полной грудью, остаётся молчаливым наблюдателем чужой близости. Отпечаток которой останется в его памяти на долгие годы. Он точно знает. — А ты чего там стоишь? — сиплый голос врывается в голову неожиданно, вытаскивая Саву из вакуума собственных мыслей. — Иди сюда, — Ира протягивает к нему раскрытую ладонь, и уголки её губ тоже слегка тянутся вверх. — Да я тут… — неуверенно выдыхает, в растерянности хлопая глазами и продолжая топтаться на месте. Что именно «тут» — так и остаётся невысказанным. Потому что девушка настойчиво подзывает его вытянутой рукой, и Сава сдаётся. Ловя её печальный, но сильный взгляд и вспоминая весь тот ужас, что она пережила, — не может не сдаться. — Так-то лучше, — её улыбка становится чуть ярче, стоит Саве присесть на самый край кровати, невольно вклиниваясь в идеальный, состоящий из трёх совершенно разных людей симбиоз. — Думаешь? — шепчет, бережно, почти невесомо касаясь своими пальцами её, боясь причинить дискомфорт. Руки у Иры холодные, несмотря на тепло помещения, как и его собственные. В голову приходит странное сравнение, что они одной температуры, как хладнокровные гадюки. И от этой мысли почему-то становится так тепло в груди. — Уверена, — кивает, не отрывая взгляда, и сама стискивает его ладонь чуть крепче. А Сава неожиданно для себя осознаёт, что Ира всегда будет впереди него. Даже сейчас, в самом уязвимом положении, но в окружении любящих её людей. И впервые за всё время их знакомства понимает, что не хочет её обгонять. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Ему нравится наблюдать за её силой и стойкостью. И, стоя позади этой храброй девушки, больше не будет кричать колкости — он будет прикрывать её спину. Они сидят так ещё пару минут, наполняя друг друга теплом, пока Макс окончательно не успокаивается от Ириных нежных поцелуев в макушку, сыплющихся на него снова и снова. Наконец отлипая от груди, одаривает девушку печальной, но ласковой улыбкой вместе со звонким чмоком в щёчку, и атмосфера в палате постепенно перестаёт угнетать. Грудь больше не сдавливает невидимыми тисками, и даже дышать становится чуточку легче. — Может… Мне кто-нибудь уже объяснит, что именно вас всех связывает? — Сава говорит первое, что приходит в голову. То, что, как ему кажется, не должно нагнать новую волну напряжения. Но, кажется, этот вопрос застаёт всех врасплох, потому что все трое резко поворачивают голову и впечатывают в Саву озадаченные взгляды. — Что? Что я такого сказал? Юра бросает беглый взгляд на Иру. Ира смотрит на Макса, потом на Юру и снова на Саву. Макс, смотря на всех по очереди, пожимает плечами. Круг повторяется несколько раз, пока Юра наконец не кивает Ире, получая в ответ такой же кивок, видимо, безмолвно соглашаясь на раскрытие тайны. И все снова обращают свой ледяной, с разным оттенком голубого, взгляд на Саву. Его окружили, сковав арктическими льдами. — Общий родитель, — первым подаёт голос Юра. — Точнее — отец, — тут же поправляет Макс. — Не отец, а отчим, — закатывает глаза Ира, пихая Юру в бок. А Сава только глазами хлопает да брови вопросительно приподнимает. Потому что яснее нихрена не стало. — Не слушай этих бестолочей, — Ира фыркает и, устроившись на кровати поудобнее, продолжает уже сама: — Моя мама была замужем за их отцом. Мне было шестнадцать, когда они сошлись. — Мне тринадцать, — вставляет Юра. — А мне… — Максим тоже пытается вклиниться, но Юра быстро зажимает тому рот ладонью. Макс в ответ кусает Юру прямо за руку, и их маленькая перепалка останавливает рассказ на несколько минут, пока Ира хрипло не шикает на них, заставляя угомониться. — Этому малышу, — девушка шепчет на тон тише и улыбается младшему из братьев. — Было десять. Ей, видимо, становится всё труднее говорить — поврежденные связки дают о себе знать. Юра вовремя это замечает, останавливая девушку мягким прикосновением к руке, продолжая рассказ вместо неё. – Как Ира сказала, наш отец женился на её маме почти сразу после смерти нашей с Максом. Они прожили в браке два года и разошлись. Мы же после их развода потеряли с Ирой связь на три года. А потом вновь встретились, когда погибла Ирина мама. Вот и вся история, — Юра пожимает плечами, переводя взгляд на Иру, и замолкает. Повисшая тишина давит на грудь, а мозг медленно переваривает поступившую информацию. Сава пару раз открывает и закрывает рот, не находя, что сказать. Мысли не складываются в правильные и подходящие для ситуации слова. Он ожидал чего угодно, но не такого — не признания о смерти сразу нескольких близких. Что он должен сказать? И должен ли? Сава никогда не терял родных и был благодарен судьбе, что та уберегла его хотя бы от этого. Ему не знаком их общий ад. И сейчас он тупо молчит, потому что любые слова, как ему кажется, будут неуместными. — По-моему, его сейчас стошнит, — разряжает обстановку Макс, слишком близко и пристально разглядывая лицо Савы. — А ты дистанцию соблюдай, и тошнить никого не будет, — огрызается Сава, щёлкая пальцами мальчишке по лбу, и тут же получает в ответ болезненный пинок в лодыжку. Синяк обеспечен. — Ты охренел? — возмущенно пыхтит Максим, потирая лоб агрессивно-интенсивно, будто метку стереть пытается. — Нет, Ир, ну ты видела?! Вместо ответа Ира начинает сдавленно хохотать, держась за плечи Макса. А Юра, пользуясь моментом, скручивает брата чуть ли не в тугой бублик, стаскивая с кровати на пол. Детская потасовка между братьями набирает обороты. Макс брыкается направо и налево, бьёт воздух и Юрины колени, Юра молча и методично подминает его под себя, зажимая ногами и руками, и в какой-то момент комната наполняется таким громким, таким живым смехом, что стены, кажется, вот-вот треснут. Смеются все четверо. Даже Сава. Особенно Сава. Который наконец чувствует нечто большее, чем привычную серую пустоту в груди. Что-то, что согревает изнутри и почти незаметно, но так правильно создаёт ощущение уюта. Сава знает, что оно временно. Понимает, что рано или поздно реальность его настигнет. Подло ударит в спину, скрутит его точно так же, как Юра Макса, заставляя задыхаться от собственной беспомощности. Но в данный момент кажется, что если очень сильно захотеть, то время остановится и он навсегда останется в окружении мягких успокоивших рук Иры, заразительного смеха Макса и поразительно искренней улыбки Юры.