Наскреби на жалость

У Иры они пробыли ещё несколько часов, пока её не забрали на процедуры. За это время Саве удалось выяснить, что Кастетовы не поехали вчера в больницу вовсе не потому, что он дрых и его опасались оставлять одного, — причина была в плохом самочувствии самой Иры. К ней просто никого не пускали. А Юра решил об этом умолчать, доведя Макса до ручки. Почему нельзя было просто сказать правду и не усугублять ситуацию, Сава так и не понял. Очередные заморочки между братьями, в которые он совершенно не хочет вникать. Также подтвердилась догадка, что именно Юра был инициатором помощи с вытаскиванием Савы из сугроба. Макс не затыкался с момента выхода из здания: то извинялся за враньё, то угарал со всей ситуации в целом, — будто в отместку за умалчивание о реальном состоянии Иры, — раскрывая всё больше и больше подробностей. Трещал так, словно язык без костей. И полностью игнорировал угрожающие взгляды брата, которые явно не сулили ничего хорошего. А Сава ухватил главное — вот из кого можно будет вытащить любую информацию, не прилагая особых усилий. Но сильнее всего Саву поразило другое: с какой пугающей лёгкостью он согласился остаться в доме у Кастетовых. Хотя бы до Ириной выписки. Она попросила — он кивнул. Без увиливаний, без отговорок. — Прости, что не смог помочь. Не пришёл вовремя, — Сава шепчет едва слышно, стоит им остаться наедине, и глаза прячет, утыкаясь взглядом в Ирину ладонь, сжимающую его. — Прости за… Да вообще за всё, знаешь. Если сможешь. Я был таким идиотом. — И до сих пор им остаёшься, — Ира смеётся, прикрывая глаза, и неожиданно тянет Саву к себе. Прижимает к груди, руки смыкая за его спиной. — Ты ни в чём не виноват, дурачок. Ты пришёл вовремя. И это я должна извиниться. Я была очень несправедлива по отношению к тебе. Голос девушки дрожит и срывается на хриплый шёпот, но объятия только усиливаются. И Сава снова поддаётся ей. Осторожно и бережно обнимает в ответ, жмуря глаза. Запечатывает в подкорке очередное тёплое воспоминание, вытесняющее все скопившиеся за год ссоры и обиды. — Тшш. Все хорошо. Это в прошлом. Это уже не важно, — глаза открывать не хочется, как и расцеплять руки. Сава впервые за очень-очень долгое время чувствует себя вот так — по-особенному важным и нужным. Они не говорят о случившемся с Ирой, не обсуждают последовавший за этим срыв Савы. Не лезут друг другу в душу, бередя совсем ещё свежие раны, но оба знают и чувствуют: произошедшее оставило свой отпечаток на каждом. Он будет проскальзывать во взглядах и мимолетных прикосновениях, и Сава очень надеется, что однажды Ира сможет отпустить это и жить дальше. Ведь эта хрупкая на вид девушка оказалась сильнее чем он думал, — сильнее всех, кого он когда-либо знал. — Сав… — Ира отстраняется первой, но не выпускает его руки из своих, продолжая мягко поглаживать подушечками пальцев сбитые костяшки и внимательно смотря в глаза, добавляет на тон тише, мягче: — Ты можешь остаться у нас. Если тебе некуда идти. В доме есть свободные комнаты, и Юра с Максом не самые плохие соседи, хоть и бывают шумными. — Погоди… — Сава качает головой, пытаясь уловить смысл сказанного, но напрочь спутанные мысли совершенно не желают воспринимать новую информацию. — Откуда ты знаешь? — Ну… Мне сказал Юра. — А откуда… — запинается, всё ещё не веря в услышанное и недоумевая, как эта информация вообще стала общедоступной. Но осознание приходит с щелчком двери, в которую вваливается Юра с пластиковым стаканчиком кофе в руках.— Ты совсем охуел? Опять подслушивал? Серьёзно, блять? Последнее летит в строну патлатого, хлопающего глазками, как невинная овечка. Сава предпринимает попытку встать, но Ира, словно почуяв недобрые намерения, крепче стискивает его ладони в своих, не позволяя подняться с кровати. — Ты слишком громко говоришь по телефону. А я просто мимо проходил, — непринужденно пожимает плечами Юра и отпивает кофе, пряча наглую ухмылку в стакане. Словно ничего особенного не случилось, словно не он тут хренов сталкер. Сава и правда недавно отходил — воспользоваться стационарным телефоном и позвонить Мане и Тане, чтобы предупредить: домой он пока не вернётся. Девчонки, конечно, расстроились и начали упрашивать вернуться домой. Успокоить их получилось только обещанием в скором времени приехать. Но как бы ни было тоскливо от печальных голосов на том конце — Сава точно знал: они смогут справиться со всем и без него. Да, мать порой была невыносима и непрекращающиеся пьянки лишь усугубляли ситуацию, но в присутствии дочерей она всегда была сдержаннее. Не то что с ним. — Просто? Просто, блять?! — Сава вспыхивает за секунду. Выдёргивает руки из Ириной хватки, и мгновенно оказывается рядом с мажором, грубо толкая того кулаком в плечо, припирая к стене. — Распиздел ты об этом тоже «просто»? Или тебе доставляет удовольствие быть мудаком? Горячая и липкая злость растекается по венам со скоростью долбящего в ушах пульса. Наглые глаза напротив смотрят в ответ насмешливо и даже игриво, явно забавляясь происходящим. И это вызывает новый приступ агрессии, подталкивающий к большему. Но капля здравого смысла останавливает — кулак, вместо рожы патлатого, врезается в стену рядом с его головой. Не время и не место размахивать кулаками, но как же хочется стереть настопиздевшую ухмылочку. — Сав, ну ты чего? Ничего же страшного не случилось… — Встревает обеспокоенная Ира. Сава заторможенно поворачивает голову в сторону девушки, но ответить не успевает, замирает, ощущая опаляющее дыхание у самого уха. — Ох, Сав-Сав, — тихо выдыхает Юра, задерживаясь около мочки всего на секунду, прежде чем Сава оборачивается обратно, припечатывая патлатого взглядом к месту. Предательские мурашки медленно спускаются по шее, прячась за шиворотом футболки, оставляя после себя непреодолимое желание провести рукой по коже, стирая чужое дыхание. — Прекращай уже драматизировать. Тебе не идёт, — добавляет мажор, клыкасто улыбаясь, и как ни в чём не бывало прикладывается к стаканчику с кофе. — Прекращай совать свой длинный нос в мою жизнь, если хочешь сохранить его целым, — раздражение бьёт по нервам, смешиваясь с тревожным напряжением, природу которого Сава никак не может понять. Ледяные глаза напротив слишком внимательно изучают его лицо, скользят от шрама к шраму, словно прощупывая каждый. — Придурок, — добавляет поморщившись, то ли от липкого взгляда, то ли от напряжения последовавшего за ним, и отходит подальше, чтобы успокоить долбёжку под рёбрами. — А может, мне нравится совать свой нос в твою жизнь. Ты интересный. Треск рёбер, кажется, слышен на всю палату. Рука Савы неосознанно тянется к груди и замирает. Хочется проверить их целостность, прощупать каждое и убедиться, что все на месте. Но всё, что он может себе позволить, — скрестить руки и сглотнуть чертовски огромный ком в горле, надеясь, что действие останется незамеченным. — Тогда готовься разочароваться, — бросает уже сквозь зубы, отходя к окну и всматриваясь в пиздецки интересный пейзаж за ним, состоящий из трёх сосен и пустыря. Лишь бы не встречаться больше взглядами. Не дышать одним воздухом. Не позволять проникать еще глубже. — Что-то мне подсказывает… — Юр, — Ира вновь подаёт голос, пресекая дальнейшую перепалку. — Оставь нас на пару минут, пожалуйста. Сава не видит, но затылком ощущает пронизывающий до самых костей взгляд в свою сторону. От которого хочется помыться или повеситься — оба варианта вполне подходят. Дверь бесшумно открывается и закрывается за мажором. И только тогда Сава наконец выдыхает, понимая, что практически не дышал, как придушенный щенок на коротком поводке. Ком в горле так и стоит, но напряжение в теле чуть спадает, позволяя пошевелиться и вернуться на край Ириной кровати. — Я не знаю, что между вами произошло, Юра немногим со мной делится, но тот факт, что он рассказал мне про твою ситуацию, — что-то да значит, Сав. Иначе не стал бы, понимаешь? Ира вкрадчиво шепчет, пытаясь донести до него какую-то очень важную мысль. Да только её слова теряются в белом шуме, заполнившем его голову до отказа. И только вспышки блядских голубых глаз мелькают под веками — любопытные, настойчивые, заставляющие сжиматься до размеров атома, сжигающие дотла всё нутро. Их хочется выскрести из себя, изнутри натереться хозяйственным мылом до скрипа. — Сав, ты меня слушаешь? Касание холодных пальцев к щеке ощущается как пощёчина, и Сава даже едва заметно дёргается, но быстро приходит в себя. Промаргивается и отбрасывает навязчивые мысли, запирая их на замок в самой тёмной и маленькой комнатке, от которой, он надеется, потеряет ключи. — Да, извини. Я понял. Он альтруист, который решил, что будет помогать, даже если его не просят, — фыркает, ковыряя ногтем тонкую корочку на ладони, уже успевшую слегка затянуться. Разодрать бы её сейчас в кровь. Может, тогда полегчает? — Я понимаю, что иногда его трудно понять, он… довольно своеобразный человек. Даже я не всегда знаю, что им движет. Но я точно знаю, что сделал он это не в корыстных целях. Не в этом случае, — Ира перехватывает пальцы Савы и успокаивающе поглаживает по кисти. — Оставайся. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты остался. Её голос хоть и хрипловатый, но наполнен мягкостью и такой глубокой заботой, какой Сава не чувствовал уже долгие-долгие годы. Кажется, никто и никогда не говорил с ним вот так. Заботясь не о собственных интересах, а только о нём. Принимая его без требований, без условий. Что-то внутри Савы всё-таки ломается, с треском, насквозь пробивая грудную клетку и выворачивая её наизнанку. И он соглашается. Кивает, сдаваясь настойчивости Иры уже в третий раз за день. Возможно, он об этом пожалеет. А может, и нет. Кто знает? Но отпираться и возражать больше не хочется.

*

— Знаешь, может и к лучшему, что ты у нас останешься. Я уже задолбался терпеть этого засранца в одиночку, — Максим распахивает входную дверь и на ходу стягивает с себя куртку, отправляя её одним движением на гору вещей в углу гостиной. — А разве Ира живёт не с вами? — Сава провожает взглядом сначала Макса, потом Юру, который за весь путь до дома не проронил ни слова, а сейчас и вовсе сразу смылся на второй этаж, где-то там громко хлопнув дверью. И слава богу. Саве пиздец как нужна передышка от его общества. — Не-а. У неё же есть собственная квартира в центре. Недалеко от клуба. К нам она приезжает только по выходным. Ну знаешь, отдохнуть от городской суеты, вдохнуть свежего воздуха. Раздать нам пиздюлей, — Макс коротко смеётся, падает на диван, опрокидываясь через спинку, и тут же врубает телек, пряча вмиг исчезнувшую улыбку за изучением списка игр на экране. Сава понимает, что чем чаще они будут говорить о Ире, тем тяжелее им всем будет. Мысли то и дело возвращаются в ту ночь, окрашивая воспоминания в кроваво-красные оттенки, обрывками транслирующиеся через всполохи собственной животной агрессии. Он хотел бы не вспоминать об этом. Хотел бы, чтобы всё оказалось страшным сном и только. Но Ира всё ещё в больнице, туго перебинтованное плечо по-прежнему ноет, он сидит в гостиной у мажора, а тот, чьё лицо он втаптывал в пол, — на больничной койке, и вот-вот подаст на него заявление о причинении вреда здоровью. И, здравствуй, СИЗО, колония-поселение (в лучшем случае) и похеренная к ёбаной матери жизнь. — Понятно, — спустя пару минут протяжно выдыхает Сава, присаживаясь на диван напротив, и устало трёт глаза, подвисая в пространстве. Слишком много эмоций скопилось за прошедшие несколько суток. Слишком много мыслей, не умещающихся в черепной коробке. Царапающих изнутри, продирающих себе путь сквозь выстроенные стены, за которыми ему удавалось прятаться до сих пор. До сегодняшнего дня. До звонкого смеха, до тепла рук, до искренних улыбок, до голубых радужек, просверливающих дыру в его черепе. — А чё с вашим отцом? Он здесь тоже не живёт? — не открывая глаз, роняет голову на спинку дивана, протяжно выдыхая. Он спал практически сутки и должен быть как огурчик, но эмоциональный перегруз давит не только на мозг, но и на плечи. Хочется уснуть и не проснуться. Забить и забыться. — Не. Он… — начинает Макс, но тут же замолкает, когда за спиной слышатся шаги. Открывать глаза не хочется, как и видеть подошедшего. Передышка. Саве нужная блядская передышка. Мягкая обивка дивана проминается ровно по бокам от его головы, и веки поднимаются на автомате — не потому, что хочется, а потому, что лоб опять буквально прожигают. — Чё надо? — уводит взгляд вниз, вбок, да куда угодно, лишь бы, блять, не смотреть в эту бездну. Но продолжает держать голову прижатой к спинке, хотя мог уже десять раз отодвинуться. — Поехали, — Юра отвечает негромко и спокойно. Не реагирует на грубое «Чё надо» и не язвит. Голос ровный и сдержанный. А Саве от этого становится не по себе настолько, что внутри всё холодеет и сжимается. Глаза поднимает, встречаясь с чужими, в попытке понять столь резкую перемену настроения. — Куда? Неуверенный выдох. Тяжёлый зрительный контакт, от которого сдавливает горло и дёргается каждый нерв, предупреждая об опасности. Готовность к удару — сто процентов. — В ментовку. И он бьёт. Сава ждал этого. Знал, что рано или поздно придётся. Только надеялся, что у него ещё есть время. Время на осознание, на гнев, на принятие. Только осознание так и не пришло, гнев так и остался запертым на задворках сознания, а принятие — даже на горизонте не маячит. Да и похуй. Что сделано, то сделано. Он ни о чём не жалеет. Молча кивает в ответ Юре, игнорируя встревоженный взгляд Максима, и сразу направляется к выходу. А ведь он даже раздеться не успел — так и сидел в пуховике, не в силах пошевелиться, наслаждаясь минутой спокойствия. Минута прошла. Настало время возвращения в ебучую реальность, где ничто и никогда не бывает просто.

*

— Итак, Савелий. По делу Савельевой Ирины Марковны вы проходите как свидетель. А так же на вас есть заявление от Остапенко Петра Николаевича — причинение тяжкого вреда здоровью. Расскажите по порядку. Как всё было. С самого начала. Мужчина в штатском отодвигает стул, садится напротив. В маленькой комнате душно, пахнет дешёвым кофе и старыми бумагами. Он открывает папку, листает — не спеша, даже лениво. Сава следит за каждым движением его пальцев. Он никогда раньше не давал показаний. И в ментовке не был. Хотя в юности всякое бывало, но проносило — везло, хули. А теперь, спустя два часа ожидания в коридоре и десяток сгрызенных под корень ногтей, сидит с круглыми от паники глазами, бинты на руке теребит так, что нитки сыпятся. — Ну, — выдавливает Сава, сглатывая. — Я был на смене. Работаю барменом в клубе. Ну, точнее, в тот день работал официантом. Короче, собирался после смены зайти к Ире, поговорить. Подхожу, а дверь в её кабинет закрыта. А она никогда не запирается. Работа, люди ходят, всё такое. Я сразу и напрягся. Потом слышу: всхлип и стоны. Не такие, вы понимаете… плохие стоны. Он замолкает на секунду, сглатывает снова, смотрит в столешницу. — Попытался выбить сначала плечом — та не поддалась. Потом ногой пизданул. Вышиб, извините. Ворвался, а там этот ублюдок на Ире. Дальше — как в тумане, — Сава говорит так быстро, будто, если не выпалит всё за минуту, — его тут же закроют. — Послушайте. Не собирался я его так… Ну. Избивать. Вы просто не видели того, что видел я. Он насиловал её и душил! Сава срывается на крик, ногтями впивается в кожу на запястье, пока перед глазами обрывки воспоминаний прыгают, наслаиваются друг на друга. И он не знает, что дальше: говорить? Молчать? Адвоката просить? Где его, блять, взять? Удушающая злость и ненависть заполняют лёгкие — дышать нечем, хочется выть. Чтобы его услышали. Поняли, какой ужас пережила Ира. Поняли, что он сделал всё правильно. Горло сжимается. Хочется пить. Курить. Провалиться. Сава вскакивает со стула, мечется из угла в угол — как загнанный зверь, которому клетку уменьшают. А следователь сидит с каменной мордой, — ни единым мускулом не дрогнул, — и бросает сухое: — Савушкин, сядьте. Иначе пристегну. И пусть. Пристёгивайте. Сажайте. Обвиняйте. Хуй вам, а не раскаяние. — Что мне грозит? Посадят? — голос дрожит, но внутри всё пылает адским пламенем, выжигая дотла то место, где совсем недавно жил липкий страх перечёркнутой жизни. Он готов отсидеть, если надо. Готов хоть сейчас признаться в умышленном, потому что тот урод заслужил каждую сломанную кость. Но совесть его останется чистой. И ни один следак не убедит его, что он поступил плохо. — Не посадят, если будешь сотрудничать со следствием, — глухо бросает мужчина, поднимаясь со стула, но лишь для того, чтобы выудить из кармана пачку сигарет с зажигалкой. — Куришь? — протягивает пачку, ждёт, пока Сава трясущимися руками достанет одну, прикуривая от протянутой зажигалки. После, прищурившись, закуривает сам. — Спасибо. Первая затяжка за сутки жжёт лёгкие и глотку, но успокаивает накатившую панику не хуже убойной дозы успокоительного, проникая в разъёбанную нервную систему, и Сава затягивается одна за одной, пока голову не начинает вести так, что приходится вернуться обратно на стул. С нажимом тушит бычок о стеклянную пепельницу — и тут же тянется за второй, как наркоман, дорвавшийся до дозы, но уже без прежней нервозности. — В общем так. Сейчас ты успокоишься и напишешь всё, что помнишь. Всё до мельчайших деталей. Во что был одет нападавший, как стоял, что делал. Что сделал ты, когда ворвался в кабинет, куда бил и сколько раз. Постарайся вспомнить всё как можно подробнее. Для твоего же блага. Понял? Сава молча кивает. Горло всё ещё саднит от наспех выкуренных сигарет, пальцы мелко подрагивают, когда он поправляет край пепельницы, в попытке заземлиться. — Хорошо, — мужчина откидывается на спинку стула. Скрещивает руки на груди. Смотрит прямо, в упор, и в этом взгляде нет ни осуждения, ни жалости — только профессиональное, выверенное спокойствие. Достает из папки бумагу с ручкой и, оставив на столе, встаёт, направляясь к двери. — Зайду через час. Не торопись. Обдумай всё как следует. Тишина накрывает куполом, поглощая собственные мысли, чувства и ощущение реальности. Замыленным взглядом скользит по чистому листу бумаги, постукивая ручкой о столешницу, не зная, с чего начать. Он готов сдаться, опустить руки и пустить всё на самотёк, но поможет ли это? Как скажется на Ире? Понесёт ли наказание та мразь, если он отступит? Ответов на эти вопросы у него нет, зато есть возможность засудить подонка, даже если это приведёт к аресту его самого.

*

Час пролетает как в киселе, из которого Сава выныривает, только когда в дверном проёме появляется уставшая физиономия следователя. Мужчина молча подходит, забирая исписанный с обеих сторон лист, пробегается взглядом по тексту и одобрительно качает головой. — Вот здесь и здесь ставь подпись, дату и пока можешь быть свободен, — указывает на край листа с показаниями и следом протягивает ещё одну бумажку. — Подписка о невыезде. Без этого никак. Либо так, либо изолятор. Сава тяжело сглатывает, кивая, и ставит размашистую закорючку под датой, запоздало замечая в строке с адресом временного проживания адрес Кастетовых. Сука. — Не вздумай слинять, Савелий. Будет только хуже. Понял? — Да понял, понял. — И скажи спасибо своему дружку. Если бы не он, сидеть тебе сейчас в изоляторе до суда. Не знаю, что и кому он сказал, но сверху пришло распоряжение не задерживать тебя, — кидает напоследок мужчина, распахивая перед Савой дверь, и как-то уж слишком натянуто улыбается. — Не понимаю, о чём вы, — Сава хмуро косится на следователя, чуть ли не вылетая из кабинета, а сам уже мысленно впивается пальцами в мажорскую глотку. Альтруист хренов.