Терапия

В маленькой «столовой» СДС пахло оставленной кем-то лапшой и кофе. Котри медитировала у автомата с едой уже несколько минут. Взгляд блуждал между шоколадками, газировкой, чипсами и булками и не видел их в упор. В животе протяжно заурчало, как бы намекая, что пора бы уже сделать выбор.              — Советую «Твинки», — послышался рядом низкий голос.              Котри вздрогнула, поворачивая голову. Она как-то забыла, что к автоматам бывают очереди.              Рядом стоял мужчина в простой голубой рубашке с закатанными рукавами. Короткие волосы, легкая усталость в глазах и внимательный взгляд человека, который привык держать в голове слишком много одновременно.              — Роберт Робертсон, диспетчер Я-команды, — протянул руку он.              Котри неловко сунула ладонь в ответ.              — Доктор Котри, верно? — спросил он, устремляя взгляд к автомату.              — Знаете меня? — удивилась она в ответ, наблюдая, как он ловкими движениями вводит код нужной позиции и сует деньги для оплаты.              — Опасная преступница с сильными ментальными способностями и телекинезом, программа реабилитации в шестнадцать лет, медицинский универ, — Роберт вынул выпавший кекс из автомата, потряс им перед лицом Котри, как бы показывая, что стоит брать, а после дернул губами и пожал плечами: — так, почитал на досуге.              Котри вжала голову в плечи и затравленно огляделась по сторонам, проверяя, как много ушей могло это слышать. Ее прошлое было не тем, чем люди гордятся и выставляют напоказ. Она надеялась, что информация останется конфиденциальной максимально долго. По крайней мере, до тех пор, пока она сама не будет готова ее рассказать.              — Это какая-то внутренняя рассылка СДС? — спросила она полушепотом.              Роберт воевал с упаковкой, которая не хотела поддаваться. Он как раз пытался порвать ее зубами.              — Нет, — успокоил он. — Скажем так, я теперь кто-то вроде негласного куратора всех бывших суперзлодеев. К тому же ты работаешь с Феномачо, а он часть Я-команды.              Он потянул упаковку сильнее, но та продолжала сопротивляться.              — Черт… — буркнул он, обреченно оставляя попытки.              Котри коротко посмотрела на него, на кекс и снова на него. Направила немного силы — из того скудного запаса, что остался с ней после блокировки, — повышая давление внутри пачки. С легким хлопком упаковка лопнула, но вместе с тем в лицо Роберту брызнул крем из кекса — она не рассчитала силы. Роберт зажмурился, внутренне ловя равновесие после досадного казуса. Котри испуганно сжала зубы. Она вовсе не планировала такой исход.              — Прости… — пискнула.              — И так каждый гребаный день, — пробормотал он, флегматично убирая крем с щеки и со вздохом отправляя его в рот.              «Надеюсь, он не решит, что я опасна из-за этого», — пронеслось в голове. Должно быть, работая со сложными личностями, Роберт нашел свой собственный дзен — он не злился.              — Давай помогу? — предложила Котри, взглядом ища салфетку.              Роберт махнул рукой и отошел к раковине. Вода зашуршала, а Котри неловко обхватила себя рукой. С социализацией все еще наблюдались проблемы.              — Я просто хотел предупредить, — произнес Роберт, смывая остатки крема, — о чем не следует говорить с Феномачо. — Он утер лицо полотенцем и закрыл кран. Посмотрел на Котри очень серьезно. — О Блонди. Да, они уже полгода как расстались, но это все еще его… дестабилизирует.              — Звучит, как хороший повод проработать это с психотерапевтом, — сказала Котри.              — Нет. Звучит, как «не надо в это лезть». Снова. Просто учитывай, что после каждого такого глубокого копания мне приходится сверяться с тем, выдержит ли он еще одну смену. И что нам нужен герой, который хотя бы пять часов не обдумывает, как и почему все пошло не так.              — У нас похожие задачи: тебе нужен герой, который выдержит миссию, мне — человек, который выдержит себя, — парировала Котри.              Роберт устало вздохнул и протянул:              — Ла-адно, док, тебе видней. Просто предупреждай, если он снова решит портить чужое имущество.              Роберт бросил на нее взгляд, красноречиво говоривший: «зачем тебе сдались эти проблемы». Махнул рукой и пополз обратно в диспетчерскую.                     

      ***

             Феномачо опоздал на десять минут.              Для него, судя по досье, это было почти аномалией. Он приходил вовремя, действовал вовремя, вылетал вовремя. А сегодня Котри уже успела три раза проверить расписание, дважды налить себе воду и один раз мысленно отрепетировать фразу: «Мы можем перенести, если вам неудобно».              Дверь открылась без стука.              Он вошел молча, как будто сила тяжести в коридоре действительно стала выше. Костюм был тот же, но сидел иначе — не на идеальной картинке героя с постеров, а как на человеке, который ночью плохо спал. Взгляд — тяжелый, отстраненный, словно бы он смотрел сквозь стены.              — Вы опоздали, — мягко сказала Котри. Без претензии, как констатацию.              — Да, — коротко ответил он. — Пробки.              Котри даже дернула уголком губ в улыбке. Для героя, который летал со скоростью истребителя, подобное оправдание звучало крайне неубедительно. Разве что все население Лос-Анджелеса резко пересело на вертолеты. Где он только набрался подобных отмазок?              Но тут Котри оборвала веселье. Он сказал это так, будто речь шла не про дорожное движение, а про то, что происходило внутри головы. Будто мысли застревали в одном месте и не давали пройти остальным. «Ох уж эти его формулировки, — подумала Котри, — к ним не так просто привыкнуть».              Он сел в кресло, точно мешок кинули. Кресло протестующе скрипнуло под его тяжестью. Движения, столь выверенные при прошлой встрече, были какими-то неправильными, небрежными, словно бы он через силу заставлял себя двигаться. Прежде расправленные плечи были сгорблены, лицо - еще более осунувшимся, взгляд - пустым.              «У нас тут явно отрицательная динамика», — подумала Котри, постукивая стилусом по планшету. Ей следовало сделать пометку об этом в сегодняшнем осмотре, но она не спешила. Просто смотрела на пациента несколько долгих минут, отмечая, насколько пассивен он. Казалось, он не заметил бы, выйди она из кабинета вовсе. «Тяжелый случай», — про себя вздохнула Котри, собираясь с мыслями. Она положила руки на стол перед собой и слегка подалась вперед.              — Феномачо… — окликнула она. — Как вы?              — Нормально, — автоматический ответ прозвучал еще пустее, чем в первый раз.              Она кивнула, словно подхватывая его слово:              — «Нормально» у нас сегодня — это сколько по десятибалльной шкале от «я в порядке» до «я в полном дерьме»?              Он на секунду задумался, и это уже было лучше, чем заезженная дежурная фраза.              — Шесть, — сказал он.              — Весьма много, — отметила она.              Некоторое время они просто молчали. Она не спешила задавать вопросы — на деле просто не знала, как подступиться, мысленно перебирала методики, гадая, какая лучше сработает на пришельце. Он, похоже, не спешил говорить.              Наконец Феномачо сам нарушил тишину:              — У вас есть… — он замялся, подбирая слово, — моменты, когда мир кажется особенно… бессмысленным?              — Прямо сейчас я вижу, что сегодняшний день у вас претендует на премию в этой номинации.              Он опустил взгляд на свои руки — сложенные, почти сжатые в замок, но как-то слишком пассивно, словно даже на столь незначительное действие у него не осталось сил.              — Я видел кое‑что вчера, — произнес он. — И… это не было чем‑то объективно опасным. Не катастрофа. Не жертвы. Не разрушения. — Он поднял на нее взгляд, в котором было куда больше боли, чем он мог выразить словами. — Но после этого все во мне стало тяжелее.              Котри слегка наклонила голову и доверительно спросила:              — Расскажете?              Несколько секунд он молчал, словно обдумывая, может ли доверить ей царящую внутри пустоту.              — Я возвращался с миссии, — начал он ровно. — Обычный день. Небольшой пожар, пара пострадавших, все в пределах нормы. — Он говорил сухо. Если бы Котри пришлось сравнивать, она бы описала это как выжженную землю на далекой планете, слишком близко расположенной к звезде. — Когда я выходил из здания СДС, увидел Блонди.              Имя повисло в воздухе, будто из комнаты разом выкачали весь кислород, оставив его болтаться в вакууме. «Ред флаг», — пронеслось в голове предупреждение Роберта. Чисто технически, не она начала этот разговор. Не могла же она остановить Феномачо, когда он наконец-то начал говорить о том, где больно.              Котри кивнула, показывая, что она в курсе их ситуации с Блонди.              — Она стояла у входа, — продолжил он. — С бумажным пакетом в руках… я любовался, как свет заходящего солнца ложился на ее прекрасные волосы… — он начал скатываться в детали, вырисовывая картинку слишком подробно, но Котри не стала его тормозить. Лучше пусть выражает так, как умеет, чем закроется совсем. — Я даже подумал, что она ждет меня. Хотел подойти, заговорить… — Он замолчал на секунду. — К ней подъехала машина. Красивая. Дорогая. Человек за рулем вышел, обнял ее, словно бы это был обычный жест. Посадил в салон. Дверь за ней закрылась. И… все.              Котри ждала. Он не остановился.              — Я видел, как она уходит много раз, — сказал он. — Улетает, разрезая воздух. Садится в такси. На служебных машинах. Иногда пешком. Но вчера… — Он сжал пальцы сильнее. — Вчера это выглядело как… конец. Она и кто‑то еще. Вместе. Уезжают. А я… остаюсь стоять у входа.              Он говорил монотонно, но Котри чувствовала, сколько в этом было трещин. Он сидел, чуть съехав на бок, безвольно свесив голову и глядя в никуда.              — Я не подошел, — добавил он после паузы. — Не потому, что она запретила. Она не запрещала. Просто… не видел смысла.              — В чем? — мягко спросила Котри. — В том, чтобы поздороваться?              Он качнул головой:              — В том, чтобы напоминать себе, что она… — он поискал слово, — прекрасно справляется без меня.              Фраза ударила очень знакомо. Котри чуть глубже вдохнула, чтобы заглушить поднимающееся из глубины груди щемящее чувство. Перед мысленным взором невольно промелькнуло такое родное лицо Лис, телефон с чатом, где никогда не было ответа.              — И после этого, — продолжил Феномачо, — все, что я сделал за день — спасение людей, отчеты, полеты — стали такими незначительными. — Он поднял взгляд. Медленно, почти с усилием. — Знаете, что самое странное? Я всегда относился к прошлому как к данному. Если один период жизни закончился, нет смысла печалиться об этом. Алгоритмы пересчитаны, курс изменен. — Он запнулся, будто слова застряли в горле. — А с ней не могу так.              Он безвольно откинул голову на спинку кресла, с которого успел сползти почти полностью, и уставился в потолок:              — Это неэффективно.              — А вы, — тихо сказала Котри, — решили быть эффективным. Даже в горе.              Он проглотил ее слова. Его грудь медленно вздыбилась, принимая в себя больше воздуха, замерла на пике и быстро сдулась. Быть эффективным — то, что требовало от него СДС.              — Вы говорили, — произнес он, — что знаете состояние, когда «нет причины продолжать». Как вы… выходили из него?              Она дернула уголком губ. Не улыбка, скорее нервный жест.              — Очень тяжело и очень долго.              Он молчал, ожидая. Подсознательно, наверное, надеялся, что она даст инструкцию: делай А и ни в коем случае не делай Б. У нее не было универсального рецепта. Да, она могла бы попробовать залезть в его голову, поработать с мысленными каналами, ограничив отдельные и усилив другие, чтобы субъективно боль от расставания ощущалась менее остро. Вероятно, он даже сказал бы «спасибо». Но это не решало проблему. Только заглушало ее. Да и вламываться в чужую голову без спроса она не имела права. Ей когда-то очень доступно объяснили, почему не следует так делать.              — В моей жизни не было машины, которая увозила бы дорогого человека, — начала она, оперируя понятными ему примерами. — Зато было ощущение, что меня оставили все, для кого я когда-либо что-то значила. — Она выдохнула. — И когда мир казался бессмысленным, я делала две вещи. Первая — очень глупая: пыталась вылить свою боль в мир, заставить его страдать так же, как страдала я. Ломала, воровала, манипулировала разумами других людей. Это давало ощущение силы на десять минут, а потом провал становился глубже. — Она подняла взгляд. — Вторая — чуть разумнее. Я начала искать маленькие причины. Очень маленькие. Типа: сегодня я выучу одну главу учебника, чтобы в будущем иметь возможность помогать таким же, как я. Или… сегодня я дослушаю до конца чужую историю и протяну руку помощи.              Он слушал, не перебивая.              — И это сработало? — спросил он.              — Это не сделало мир осмысленным, — честно ответила она. — Но помогло пережить утро. Потом — день. Потом еще один. — Она невесело улыбнулась краем губ. — А вы сейчас пытаетесь найти одну большую причину. На фоне Блонди и красивых машин маленькие выглядят недостаточно внушительно.              Он отрывисто поискал что-то на побелке потолка.              — Я… думал, что Блонди нуждается во мне как в… — он замялся, — стабилизаторе. Что моя функция в ее жизни — снижать риски, помогать. — Он сжал пальцы. — А теперь вижу, что она прекрасно стабилизируется без меня. И… у меня как будто осталось слишком много энергии… для ничего.              Котри чувствовала себя переводчиком, интерпретируя странные формулировки Феномачо на человеческий язык.              — Тогда нам важно научить вас чувствовать себя не «лишней энергией», а тем, кто просто есть. И да, — добавила она, чуть мягче, — то, что вы чувствуете боль, когда видите ее с другим, не делает вас слабым или неэффективным. Это делает вас… — она на секунду задумалась, подбирая слово, и все‑таки произнесла: — живым.              Он отреагировал не сразу. Сначала — тишина. Потом чуть выдохнул, как будто с легким усилием.              — На моей планете, — произнес он, — состояние, когда эмоциональная привязанность мешает выполнять задачи, считают дефектом. А вы называете это признаком жизни.              — Ваша планета звучит как место с очень скучными вечеринками, — заметила Котри. — Но да, люди здесь считают, что если тебе не больно, когда уходит тот, кто был важен, — это… подозрительно. — Она чуть улыбнулась: — Хотя лично я обе крайности не рекомендую. Жить в постоянной боли — так себе хобби, но и превращать себя в камень — тоже.              — Я… не хочу быть камнем, — чуть нахмурившись, заключил Феномачо. — Но иногда это кажется единственным способом не развалиться.              Эти слова отозвались в ней почти физической болью. Слишком знакомо.              — Давайте попробуем третий вариант, — предложила Котри, решаясь играть до конца. — Вы расскажете мне про Блонди. Не как про легенду. Как про человека, который был рядом. А я буду следить, чтобы вы не рассыпались по пути.              Он на секунду закрыл глаза.              — Это… часть лечения? — уточнил он.              — Пусть будет пунктом один вашего «техосмотра психики», — мягко сказала она. — И да, это важно не только для того, чтобы «закрыть гештальт». Это важно, чтобы понять, кто вы рядом с кем‑то, кого любили.              Слово «любили» повисло в воздухе. Котри заметила, как сжались губы Феномачо. Он с трудом удержался от того, чтобы опровергнуть подобную формулировку. Он не любил. Он… любит.              Ему потребовалось время, чтобы найти в себе силы говорить о ней.              — Она… — начал Феномачо, — была для меня переводчиком. — Он подбирал слова медленно. — Переводчиком между мной и Землей. Она объясняла шутки. Подсказывала, когда смеяться, а когда нет. Говорила, когда я говорю слишком прямо. Когда я… пугаю людей.              Котри внимательно слушала, отмечая, как в голосе, когда он произносит «была», слышен хруст. Будто он ступал по неокрепшему льду. Только это был не лед, а его собственные кости. Даже такие простые слова били его сильнее любых суперзлодеев.              — Я думал, — продолжил он, — что, защищая ее на заданиях, находясь всегда рядом, компенсирую то, что плохо понимаю эмоции. Что если я буду достаточно полезен, ей будет легче.              — А ей было? — мягко спросила Котри.              — Сначала — да, — ответил он. — Потом… — Он замолчал, вспоминая явно не самый приятный разговор. — Потом она сказала, что устала объяснять мне одно и то же. Что устала быть той, кто постоянно «обучает меня человечности». — Он чуть сжал челюсть. — Что устала поддерживать образ идеальных героев для обложек журналов и хочет чего-то… более земного. Хочет отношений, где ей не нужно постоянно переводить. Где человек… уже понимает.              — И вы решили, что вас можно заменить на того, кто «уже понимает», — тихо подвела она.              — Это факт, — кивнул он. — Теперь есть тот, кто забирает ее после работы. Кто знает, как правильно обнять, не спрашивая разрешения каждый раз. Кто не анализирует каждую фразу, а просто реагирует «по‑человечески».              В его голосе не было злобы к этому «кому‑то». Только опустошение. «Нужно будет почитать соответствующую литературу, — подумала Котри. — Что-то вроде сложностей адаптации пришельцев на Земле». Она не думала, что проблема Феномачо окажется настолько объемной и многогранной. Здесь одна проблема цеплялась за другую, сплетаясь в комок, в котором он, похоже, не мог разобраться самостоятельно.              — А знаете, что я вижу в этом факте? — спросила Котри.              Он чуть дернул головой, как бы спрашивая: «и что же?».              — Я вижу, — протянула она, — что, несмотря на расставание, вы все еще живы. Да, вам больно. Да, вы чувствуете себя ненужным. Но вы пришли сюда. Не улетели. Не упали на дно. Пришли. Это… уже что-то.              Он несколько секунд молчал. Потом произнес:              — Вы переоцениваете факт моего присутствия.              — Вовсе нет, — спокойно ответила она. — Для человека в депрессии выйти из дома — это иногда подвиг. Для пришельца, который привык решать все логикой и силой, прийти и говорить о том, что ему больно, — это… — она улыбнулась краем губ, — очень земное поведение.              Он замер, пережевывая услышанное. Котри не торопила его, позволяя разговору идти в удобном для него темпе. Послышался очередной протестующий скрип кресла. Феномачо совсем не изящно перекатился, подбираясь, и уселся, упираясь локтями в колени. Голова все так же свешена, но уже не болтается лишней частью тела.              — Значит, — медленно сказал он, — следующий шаг — не пытаться немедленно найти новую «центральную причину», а… искать маленькие?              — Бинго, — щелкнула пальцами Котри. — Может быть, сегодня маленькая причина была в том, чтобы не сбежать из этого кабинета. А завтра — в том, чтобы после миссии не стоять у входа и считать себя лишним, а зайти и… не знаю… украсть у сестры Майлз пирожок.              — Я бы мог купить еду в автомате, а не красть ее у кого-то, — пробормотал Феномачо, запоздало понимая, что это просто еще один человеческий прием.              — Добро пожаловать в мой мир, — раскинула руками Котри. — Иногда именно маленькие нарушения ради себя и есть то, что удерживает нас от большого саморазрушения.              Он тихо выдохнул. В этом выдохе не было облегчения. Но было что‑то вроде признания: «Ладно. Попробуем».              — На этой неделе, — сказала Котри, открывая планшет, — у вас будет, как минимум, одна дополнительная задача. — Она подняла взгляд на Феномачо. — Когда увидите Блонди в следующий раз — если увидите — вы не обязаны подбегать, не обязаны игнорировать, не обязаны выглядеть «выше этого». Вы можете просто… признать, что вам больно. Хотя бы себе. — Она чуть усмехнулась. — А потом прийти ко мне и сказать: «Сегодня было четыре из десяти. Или два». Это тоже статистика.              — Это уменьшит… — он поискал слово, — боль внутри?              — Не сразу, — честно ответила Котри. — Но поможет вам не провалиться в нее одному.              Он кивнул. Как-то излишне серьезно, словно взял это за очередное обязательство, которое необходимо исполнять. Не встал, просто подлетел над креслом, позволяя телу безвольно повиснуть в пространстве, и направился к двери.              — Доктор Котри, — произнес он, уже взявшись за ручку. — Когда я увидел ее вчера… Я впервые за долгое время захотел исчезнуть. Не умереть. Именно… перестать быть. Без шума, без следов.              Котри почувствовала, как внутри все сжалось. Слова были слишком узнаваемыми. Она думала так же… когда-то давно. И пусть причины для этого у них были разными, она хорошо помнила ту бездну внутри. Только теперь знала, что из бездны есть выход. И именно это было важно донести до Феномачо.              — А сегодня вы здесь, — спокойно сказала она. — Значит, между тем желанием и вашим присутствием есть что-то «между». — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Давайте договоримся, что в следующий раз, когда вы будете хотеть исчезнуть — вы хотя бы сначала появитесь здесь.              Он смотрел на нее несколько секунд, взвешивая что-то в голове. Потом сказал:              — Хорошо.              И вылетел из кабинета.              Оставшись одна, Котри долго не открывала новый файл. Она просто сидела, глядя в одну точку на стене, где свет от окна оставлял бледное прямоугольное пятно. «Он хотел исчезнуть, — звучало в голове. — И все равно пришел. Еще не все потеряно. Я вытащу его оттуда».              Она вспомнила себя, стоящую когда‑то на крыше недостроенного здания. Вспомнила, как кожу на щеках стягивало от засохших слез, как ветер бил в лицо и трепал волосы. Как раскачивалось тело, подхватываемое его порывами. Опасно балансировало на краю. А под ногами целый город: гудение машин, выхлопы, пробки, тысячи людей, у которых был какой-то чертов смысл продолжать жить. Тогда рядом не было никого, кто сказал бы: «Прежде чем исчезать — зайди в кабинет».              Теперь она была этим «кем‑то» для другого.              И в этом, как ни странно, была ее собственная маленькая причина продолжать.