Терапия

Феномачо в этот раз сел в кресло быстрее обычного. Не оглядываясь на аппаратуру, не уточняя план на сеанс, не спрашивая про показатели. В нем чувствовалось нетерпение, как в человеке, который долгое время нарезал круги перед кабинетом, ожидая, когда стрелки часов уже покажут нужную цифру. Котри заинтересованно посмотрела на него, пытаясь угадать причину душевного подъема.              — Сегодня… — начал он и сделал короткую паузу, — я хотел бы не говорить.              Котри уже было потянулась к планшету, чтобы открыть стандартные вопросы, и застыла. Необычное начало сессии у психотерапевта.              — Не говорить? — уточнила. — Тогда мы можем просто сидеть и смотреть в стену. Это тоже терапия, только очень дешёвая.              Он покачал головой, словно это было вообще не то, что он подразумевал:              — Я хотел бы… снова видеть.              В его голосе не было обычной сухости. Там была жажда. Сдержанная, но явная. Он явно прилагал усилия, чтобы не давить.              — Видеть что? — мягко спросила она, хотя уже догадывалась.              — То, что вы показывали в прошлый раз, — сказал он. — Море. Розы. Дождь. Осень. — Сделал паузу. — Ваш мир. Не отчёты. Не протоколы. Не меня. Вас.              Она почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Странное теплое ощущение: кто-то хочет видеть ее не как «врача», а как личность. Но за этим почти моментально последовал укол: это тревожный знак. Котри напряглась, попыталась списать все на неумелые формулировки Феномачо. Он не всегда говорил то, что подразумевал. И порой это ошарашивало людей.              — Вы понимаете, что это не кинотеатр по требованию? — попыталась отшутиться она. — Это непросто для меня.              Она посмотрела на его барабанящие по коленям пальцы. Он словно ждал, когда уже начнут показ, остальное — фон. «Похоже, неважно, что я скажу и как. Он почувствовал эффект и желает его закрепить. Да я радоваться должна, что мы сдвинулись с мертвой точки, а не цепляться за формулировки», — подумала Котри. Она выдохнула, сдаваясь:              — Хорошо, мы попробуем. Только обещайте: вы не будете рваться вперёд. Я буду давать по чуть‑чуть. Как лекарство. Передозировка вредна для нас обоих.              — Обещаю, — незамедлительно ответил он.              Котри чуть изогнула бровь, отмечая, как непривычно бегает его взгляд, будто бы он разом старался охватить каждый миллиметр… ее. По сравнению с прошлыми сеансами, явный прогресс. Вот только прогресс этот больше напрягал, чем радовал.              Котри поднялась, подволакивая стул, как в прошлый раз. Ей даже показалось, что Феномачо чуть улыбнулся, когда она оказалась напротив него. Он с готовностью протянул руки. Она взглянула на эти широкие ладони с крупными пальцами, которым даже не нужно было прикладывать усилие, чтобы сломать ей предплечье, а после с сомнением вложила свои.              — Дышите ровно, — прошептала, прикрывая глаза. — Я здесь. Я не лезу внутрь вас. Я просто открываю дверь — вы решаете, пускать или нет.              Сила поднялась постепенно, как вода до лодыжек. Ощущать ее приятный холод снова было до жути радостно. Котри мысленно потянулась к Феномачо, формируя тонкий канал, по которому можно было бы передавать образы.              — Готовы? — спросила.              Отклик был мгновенным, чуть жадным: «Да».              Она выбрала что‑то, чего ещё не показывала. Сначала — звёздное небо. То, что было понятно ему, но через призму ее восприятия.              Не просто чёрный купол с точками. Бесконечность над головой в ту ночь, когда она впервые сбежала из города после реабилитации. Поле за пределами цивилизации, никакого городского света, только темнота и звёзды. Их так много, что они сливаются в молочную дымку. Она лежит на влажной траве, руки раскинуты, насекомые шуршат в ночи, а над ней — бездна, в которой невозможно понять, где начало, а где конец.              Она послала эту картинку в пространство между ними.              Феномачо замер. Его сознание сосредоточилось на новой вспышке в его сером мире. Он чувствовал космос иначе — как координаты, как маршруты, как цифры. А теперь видел её взгляд: маленький человек в траве под бездной, которая одновременно пугает и успокаивает. Для него звезды были не романтикой, а географией. Она же показывала иначе.              Котри продолжила. Ей вспомнилось поле вереска перед грозой. Широкое, уходящее до горизонта, фиолетово‑серое море растений. Воздух густой, тяжёлый, предгрозовой. Вдалеке — темнеющая туча медленно наползает на небосвод. Ветер только начинает подниматься, пробегает по вереску, пригибая стебли. Запах земли, смешанный с горечью. Образ был насыщен ожиданием. В нём было «ещё не началось, но вот‑вот». Она любила такие моменты. Между.              Феномачо ухватился за него, впитывая, точно губка влагу. Котри ощутила его восторг и мысленно усмехнулась. Но стоило чуть расслабиться, обрадовавшись положительной динамике, он потянулся. Слишком.              Она почувствовала, как его сознание делает шаг навстречу — не осторожный, а широким, почти голодным движением. Как он цепляется за связывающую их нить и подается навстречу.              — Стоп, — шепнула она, но было поздно.              Его внимание, его воля, его собранный, логичный, инопланетный ум неумело, но очень настойчиво полезли глубже. Котри инстинктивно попыталась разжать пальцы, но почувствовала, как он сдавил ее запястья. Сначала Феномачо ворвался в ту часть ее сознания, где хранилось то, чем она готова была делиться. Вроде калейдоскопа кадров повседневной жизни. Но, похоже, это его не удовлетворило, и он капнул глубже — туда, где никто не должен был быть.              Картинки перед мысленным взором Котри начали сменять друг друга так быстро, что она сама не успевала их отобрать.              Первая любовь. Мальчишка постарше, с сигаретой между пальцев и с самодовольной улыбкой на лице. Они сидят на заднем сиденье чьей‑то угнанной машины, его рука лезет ей под рубашку, она чувствует смесь странного восторга и липкой неуверенности. Он говорит ей: «Ты ведь крутая. Ты можешь заставить кого угодно сделать что угодно. Ты — богиня, малышка». И ей нравится слышать это. Ей кажется, что ее любят потому, что она умеет больше, чем большинство людей. Ей кажется, что это и есть та самая любовь, о которой все твердят. Но время быстро улетает, и вот они уже стоят в переулке. На нем капюшон и маска, скрывающая нижнюю часть лица. Он раздражен необходимостью вообще разговаривать с ней, бросает колкое: «Ты достала. Хватит шататься за мной везде, названивать. Это уже не прикольно. Если бы знал, что ты такая прилипчивая, вообще бы с тобой не заговорил. Отъебись уже».              Первый поцелуй. Давний, подростковый. Неумелый, но полный бешеной страсти и ощущения, что сейчас мир перевернётся. Горячие руки, запах дешёвого дезодоранта, вкус крови — кто‑то прикусил губу. Её сердце ломает рёбра изнутри. Она уверена: вот сейчас, наконец, она настоящая.              Лис, держащая её за руку, когда на голову надет металлический обруч, а через виски проходят импульсы, выжигающие её способность влезать в чужие мысли. Запах чего-то горелого, кажется, ее собственных мозгов. Вкус рвоты. Лис, шепчущая: «Дыши, Кот. Я здесь. Я с тобой». Её пальцы, впившиеся в руку Лис до синяков. Истошный крик. Голос врача: «Почти закончили. Еще немного».              Одиночество. Небольшая, слишком тихая квартира. Тёмный экран телефона. Сообщение в чате, над которым написано «прочитано». Она лежит на полу, глядя в потолок, и в её голове только один вопрос: «Если даже Лис от меня ушла, зачем вообще жить?».              Пустота. Ночь, когда она всерьёз думала: «Если бы у меня сейчас были силы, я бы заставила себя шагнуть с крыши». И четкое осознание, что даже на это она неспособна. Потому что боится.              Все эти образы пролетели через пространство между ними, как если бы кто‑то сорвал занавес. Котри почувствовала шок Феномачо. Он не привык к такой плотности эмоций. Для него это было похоже на треснувший под ногами лед. Когда еще секунду назад стоял уверенно, а теперь уходишь на глубину, и легкие сдавливает от неожиданности и холода.              — Хватит! — крикнула Котри, резко разрывая контакт.              Сила рухнула. Слишком грубое вмешательство на несколько секунд контузило обоих, отдаваясь давящей болью в висках. Звуки мира показались слишком резкими: скрип шин за окном, гудение приборов, голоса в коридоре. Обострилось все, что в обычной жизни мозг предпочитал игнорировать. Котри до скрежета сжала зубы, пытаясь перебороть неприятные последствия. Мучительные мгновения сменились привычной тишиной кабинета. Дыхание было частым, сбивчивым. Взгляд уперся в сцепленные руки. Пальцы Феномачо впивались в кожу, на которой уже отчетливо проступили красные полосы.              — Отпусти, — сдавленно сказала Котри, даже не пытаясь скрыть дрожь.              Он сразу же ослабил хватку и отдёрнул руки, будто обжёгся.              — Я… — начал он, — я не…              — Ты полез! — голос её сорвался. — Я просила… я предупреждала, что так нельзя делать! А ты взял и…              Она не закончила. Слова упёрлись в горло, где уже собирался ком. В груди всё сжалось: страх, стыд, злость — на него, на себя, на эту чёртову силу, которую она так плохо держала на поводке. Это все не предназначалось для него. Он никогда не должен был узнать о том, что у нее внутри.              Феномачо смотрел на неё широко открытыми глазами. Взгляд был не виноватый — растерянный. Он, правда, не рассчитал.              — Мне… было мало, — произнёс он в оправдание. — Я… — он поискал слово. — Я жаждал. Простите. Я не понял границ. Я… хотел увидеть больше. Вас. Не как врача. Какая… вы.              Котри хрипло, почти зло рассмеялась:              — Поздравляю. Увидел. Всё самое прекрасное: токсичных придурков, которым я верила, моменты, когда я хотела умереть, и лучшую подругу, для которой я больше ничего не значу. Отличный набор.              Она почувствовала, как подступают слезы. Было обидно.              Он только растерянно смотрел. И вдруг, неожиданно для нее, спросил:              — Почему ты так улыбаешься, если внутри так громко болит?              Его голос был не напористым. Не обвиняющим. Он звучал так, будто он действительно впервые понял, что под её вечным юмором и легкостью — не человек, у которого в жизни все прекрасно, — это ее броня.              Вопрос попал точно, пробивая панцирь. Все заготовленные реплики — про «профдеформацию», про «всем больно, а я просто шучу громче» — рассыпались. Она открыла рот. Закрыла. Вдохнула. И впервые за очень долгое время не нашла шутки. Только честное, слишком простое и страшное:              — Потому что если я перестану улыбаться, — прошептала она, — не знаю, что останется. — Голос дрогнул. — Мне легче слушать чужое дерьмо, пока своё оформлено в милые анекдоты.              Он не отвёл взгляд. Не смягчил. Не сказал «не говори так». Не умел?              — Тебе… больно, — сказал он. — Очень. — Сделал паузу. — И ты… одна с этим. Даже когда вокруг люди.              Это было не прозрение. Это было признание — вслух — того, что она привыкла замалчивать. И в эту секунду весь её гнев, возмущение, страх от того, что он залез в её память, чуть сбились. Как если бы кто‑то резким движением сорвал повязку, а потом очень осторожно сказал: «Я вижу рану». Ей захотелось одновременно ударить его и… поблагодарить.              — Добро пожаловать в мой клуб, — попыталась она всё‑таки пошутить, но голос сорвался. — Здесь всем больно, все делают вид, что нет, и никто не получает почётного членского билета.              Он открыл рот, чтобы что‑то сказать — и в этот момент зазвонил её телефон. Звонок был громким, резким, абсолютно неуместным. Они с секунду смотрели друг другу в глаза, а после она дёрнулась. Экран светился на столе.              Имя, которое ударило сильнее любого ментального контакта: «Лис».              Мир сузился. Кабинет исчез. Феномачо исчез. Осталось только это короткое слово на экране, провалившееся куда-то в пятки сердце и ее распахнутые глаза. Руки сами потянулись к телефону. Пальцы дрожали так, что она едва смогла смахнуть бегунок, чтобы принять вызов.              — Л-лис? — голос сорвался сразу.              На том конце — знакомый, чуть хриплый, но самый дорогой голос.              — Привет, Кот, — как ни в чём ни бывало сказала Лис. Так, словно они только вчера допоздна болтали о всякой всячине. — Надеюсь, не в середине операции?              — Н‑нет, — выдавила Котри. — У меня… перерыв.              Соврала. Ради нее была готова на все.              Феномачо тихо, почти неслышно встал. Отошёл чуть в сторону, оставляя ей пространство, но не уходя. Он понял, что сейчас не важен для нее.              — Я буду в Лос‑Анджелесе вечером, — продолжала Лис. — Могу заскочить. Если ты не против.              «Не против». Как будто она не ждала этого каждый чёртов день.              — Приходи, — выдохнула Котри. — Пожалуйста. — Почти с мольбой. Быстро добавила: — В любое время. Когда угодно.              — Хорошо, — коротко ответила Лис. — Скинешь адрес, я подъеду. У тебя всё по‑прежнему с этими ублюдками соседями?              — Да, — выдохнула она, не понимая, как вообще способны складываться слова. — Да, скину. Жду.              — Окей. До встречи, — и связь оборвалась.              Котри ещё пару секунд держала телефон у уха, хотя человека на другом конце уже не было. Руки дрожали. Мир растрескивался на части — Феномачо, кабинет, СДС, снежный шар, Лис. Волнение в груди как осязаемый ком.              Она резко схватила сумку, накидывая ее на плечо.              — Мне нужно идти, — протараторила она. — Извини. Я… — Взгляд метался. — У меня важная встреча.              Феномачо кивнул. В его глазах не было удивления или осуждения за прерванный сеанс. Только… что‑то похожее на понимание: есть люди, ради которых ты бежишь, даже если мир горит.              Он поднял руку — не чтобы остановить, а чтобы задержать на секунду.              — Подожди, — сказал тихо. — Одну секунду.              Она застыла на полшага к двери. Внутри всё кричало: «Беги. Сейчас. Иначе она передумает».              — Ты просила меня поразмышлять о красоте, — произнёс он. — О том, что это такое для меня. — Сделал вдох, а Котри мысленно уже пинала его ногами, лишь бы говорил быстрее. — Если бы меня спросили, что такое в мире красота, я бы показал им тебя.              Слова прозвучали спокойно. Слишком ровно для вложенного в них смысла.              Но мозг Котри, перегруженный звонком Лис, был просто не в состоянии это обработать. Она замерла на долю секунды, на лице мелькнуло что‑то похожее на растерянное «что?», но тут же поверх этого накатила волна: «адрес, ключи, успеть домой, успеть к Лис».              — Спасибо, — махнула она автоматически.              В голове была только одна мысль: «Лис придёт. Лис будет у меня дома. Лис». Там просто не было место для кого-то еще. Даже если это был Феномачо.              Она вылетела из кабинета, даже не позаботившись о том, что перед уходом стоило бы выгнать из него посторонних, а дверь закрыть на замок.              Феномачо остался стоять, хмуря брови. В руках всё ещё ощущалось тепло её ладоней. Он ожидал иной реакции на свои слова. Блонди учила говорить через метафоры. Он считал, что подобрал верную и… уместную. Но люди, похоже, были устроены сложнее.                    

      ***

                   Квартира встретила Котри тишиной. Но в этот раз тишина дрожала от ожидания. Каждая пылинка, каждый предмет казались неправильными, недостаточно хорошими для того, кто вот‑вот переступит порог. Котри заметалась между комнатой и кухней, убирая лишние кружки, поправляя подушки на диване, вытаскивая из шкафа хоть какую‑то приличную посуду, в которой не было трещин. Она суетилась, нервно мяла пальцы, когда обдумывала, что бы еще поправить в абсолютно не презентабельной квартире.              Звонок в дверь заставил сердце подпрыгнуть. Внутри все сжалось и отозвалось взволнованной дрожью. Котри рванула открыть. Замерла, когда уже занесла ладонь над ручкой, выдохнула и надавила плавно.              Лис стояла в проёме — почти такая же, как в памяти, но в то же время совсем другая. Волосы короче, подстрижены аккуратно. Куртка, рюкзак за плечами, телефон в руке. Глаза те же — внимательные, цепкие, только будто бы утратившие прежнее тепло. Ее взгляд метнулся от экрана на Котри.              — Привет, Кот, — сказала она, как будто они виделись вчера.              Напряжение, что связывало все внутренности в узлы, вдруг ушло. Это было то, чего Котри ждала так долго. Увидеть ее и услышать, что у них все так, как прежде. Она не выдержала. Резко шагнула вперед и обняла. Крепко, почти отчаянно. Как тонущий, цепляющийся за спасательный круг. Уткнулась в плечо, вдохнула запах — чужой. Дорогие духи, что-то слишком приторное, Лис всегда такое любила.              — Я так… долго ждала тебя, — выдохнула она ей в плечо. — Боже, ты даже не представляешь, как…              Лис, кажется, была слегка растеряна. Несколько секунд она стояла, раскинув руки, точно не знала, как на это реагировать. Потом осторожно обхватила Котри и похлопала по спине. От этого Котри сдавила ее еще крепче.              — Осторожно, а то сломаешь позвоночник, доктор, — отозвалась Лис. — Пустишь в дом?              — Конечно! — Котри отпрянула, пропуская. — Заходи, разувайся, проходи, у меня… чай, кофе, вода, алкоголь, чипсы… можем заказать пиццу или что-то, чего ты хочешь.              Она говорила торопливо, сбивалась, улыбалась, как сумасшедшая. Лис прошла внутрь, быстро оглядывая квартиру. Здесь почти ничего не изменилось с тех самых пор, как она сама притащила Котри сюда. Наверное, Котри просто боялась здесь что-либо менять. Взгляд Лис зацепился за снежный шар на полке, за диплом и фотографию — единственные новые вещи.              — А ты не меняешься, — отметила она. — Думаю, чипсов будет достаточно. Ну, как у тебя дела?              Она прошла к дивану, плюхаясь так, будто всегда здесь сидела, никуда не уходя. «Вот так должно быть», — пронеслось в голове.              — У меня… — Котри улыбнулась, щурясь с теплотой, — теперь все хорошо. — Она присела рядом, поворачиваясь к подруге корпусом. — Работаю в СДС. Оказывается, это не так ужасно, как мы шутили раньше. Стараюсь помогать людям. Надеюсь, что это хоть сколько-нибудь компенсирует мою карму. — Нервно усмехнулась. — Это все благодаря тебе. Если бы тогда не…              — Не драматизируй, — хмыкнула Лис. — Ты сама пошла. Я только дала пинок.              Лис посмотрела на нее очень внимательно, а Котри не могла перестать думать: они снова сидят здесь, спустя столько лет, и в этот вечер впервые за долгое время тишина не орет.              Котри заговорила первой. И уже не могла остановиться. Она рассказывала обо всём, что накопилось за всё это время. О том, как её взяли в медблок, несмотря на прошлое. Как она волновалась в первый рабочий день. О первых пациентах, которые смотрели на неё с подозрением, а потом начали доверять. О Феномачо, внезапно ставшим ее постоянным пациентом. О его странностях, о том, что в жизни он совсем не такой, как на экране. Как она учится с ним снова использовать свои способности, но уже во благо. О Сонаре, который пишет ей о котах и царапинах, шутит про «мозговзбучку». И что она не знает, как быть дальше с их отношениями, ведь он буквально летучая мышь. И это странно — встречаться с кем-то столь непохожим на человека. О снежном шаре, подаренном пришельцем, который едва ли понимал, для чего эта штука вообще нужна. О том, как страшно было сегодня, когда он залез глубже, чем она разрешала. О том, как он спросил: «Почему ты так улыбаешься, если внутри так громко болит?» — и как эти слова разбили ей броню.              Лис слушала. Иногда перебивала, вставляла комментарии, смеялась, подшучивала над Котри и ее тараканами. Это было как раньше. Почти. Очень скоро взгляд Лис стал все чаще ускользать к экрану телефона. Она все еще кивала в нужных моментах и даже бросала отстраненные улыбки, но пальцы ее семенили по экрану, набирая сообщения другим. Котри слышала лёгкое гудение вибрации, когда приходили новые сообщения. Она продолжала говорить, старалась не обращать на это внимание, боялась, что, если замолчит, потеряет эту едва осязаемую связь с подругой, что та встанет и уйдет.              — …я боюсь, как бы Феномачо не привязался ко мне слишком сильно, — проговорила Котри. — Как бы он не начал думать, что это не просто терапия, а какая-то особая связь между нами.              — Ага, — отозвалась Лис, не поднимая взгляда. — Звучит… мило.              Слово «мило» от неё когда‑то было почти высшей оценкой. Сейчас прозвучало как автоматическая реплика. Котри проглотила сухость во рту. «Ты говоришь что-то не то. Ей неинтересно. Быстро придумай тему, которая будет близкой вам обоим».              — А у тебя как? — осторожно спросила она, пытаясь развернуть разговор. — Что с тобой? Где ты? Чем занимаешься? Я… — она нервно улыбнулась, — я же совсем ничего не знаю. Ты исчезла. От тебя нет новостей. Я…              Лис пожала плечами, не отрываясь от телефона:              — Работаю. Ничего особенного. Много бумажной херни и беготни. — Отправила очередное сообщение. — У меня теперь свои проекты. Свои люди.              «Свои люди». Фраза ударила. Не потому, что это было неожиданно. А потому, что в этих словах не было места для Котри. Она хотела спросить так много. Почему она никогда не отвечает? Почему оборвала все связи? Что послужило причиной? Есть ли возможность это исправить? Но знала, что, если спросит, только обострит и так хрупкие отношения.              — Ты… — осторожно начала она, — ты хотя бы… не жалеешь, что тогда…              Она не смогла закончить. «Вытащила меня, спасла, бросила» — всё это звучало слишком по‑детски. Лис оторвалась от телефона на пару секунд. Взгляд стал чуть мягче.              — Я не жалею, — сказала она. — Ты выжила. — Пауза. — Всё остальное — твоя зона ответственности, Кот.              Котри кивнула. Слишком быстро.              — Я… понимаю, — сказала тихо. — Просто… Я всё ещё… скучаю.              Она всё‑таки произнесла. Смогла. Почти шёпотом.              Лис снова посмотрела в телефон.              — Слушай, — вдруг сказала, — у меня времени не так много, как хотелось бы. Мы можем не разбирать всё, что было? — Она перевела взгляд на Котри. — Я рада, что у тебя всё более‑менее. Правда. Но я не могу быть тем, кем была тогда. Я другая. Да и ты тоже.              «Я не могу быть тем, кем была тогда» — означало: «Я не буду рядом с тобой снова». Она имела на это право. Это было честно. Это было правильно.              И… это больно ударило.              Котри почувствовала, как пол под ногами задрожал. Словно бы кто-то взял и начал трясти ее собственный снежный шар, не заботясь, каково в этот момент ей будет там, внутри. «Нет, нет, она не это имела в виду, — принялась успокаивать себя Котри. — Просто мы другие. Это уже не старые наши отношения. Много воды утекло. Но ведь можно построить что-то новое. Она это хотела сказать».              Разговор дальше стал более поверхностным. Лис спрашивала о СДС, о ее силах и степени контроля над ними, о том, кто ещё работает в медблоке. Смеялась над парой историй, кивала, когда Котри говорила о пациентах. Вставляла свои саркастические комментарии. Но каждый раз, когда Котри пыталась зайти глубже — к их общему прошлому, к ночам в реабилитации, — Лис мягко отводила разговор в сторону.              Когда Лис встала, сказав, что ей пора, у Котри внутри всё сжалось.              — Ты… придёшь ещё? — спросила она. Слишком быстро. Слишком откровенно.              Лис поправила рюкзак.              — Посмотрим, — пожала она плечами. — У меня… много дел.              Она не обещала новой встречи. Не сказала «созвонимся», «напишу», «заходи». Просто кивнула, обняла Котри быстро, почти по‑деловому, и вышла.              Дверь за Лис захлопнулась слишком тихо. Никакого хлопка. Просто мягкий щелчок замка — и тишина, которая сразу стала плотной, как ватой набитой, что хоть давись. Котри какое‑то время стояла, глядя на дверь. Мозг отказывался принимать факт: Лис уже ушла. Вот так просто. Была, а теперь снова нет. Просто вышла и забрала с собой то, что для Котри было последней надеждой.              Котри не помнила, как преодолела расстояние до дивана. Ноги подогнулись. Она почти рухнула на него, вцепившись пальцами в край, мир будто накренился. Внутри поднималось не просто «больно». То, что накатывало, было больше, чем боль. Это было ощущение, что всё закончилось. Не глава. Не период.              Жизнь.              Лис была тем человеком, рядом с которым Котри узнала, что может быть не просто чудовищем, обозленным на мир. Рядом с ней Котри училась говорить «мне страшно», «мне плохо», «я не знаю». Лис была единственной, кто верил в нее. Она была доказательством того, что все, что произошло с Котри, имело смысл.              И вот сейчас этот смысл встал, надел рюкзак, бросил дежурную фразу и ушёл. Для Котри это был смертный приговор.              «Она больше не придет», — четко осознала Котри, пустым взглядом смотря в пол под ногами.              Она почувствовала, как мир сжимается. Как стены квартиры медленно, но неумолимо придвигаются ближе. Потолок — тяжелеет. Воздух — густеет. Тело — становится слишком большим для этого пространства, как будто её затолкали в коробку, которая слишком мала для нее.              Хотелось кричать. Не просто расплакаться — завыть. Вцепиться в горло и сжать до боли, пока воздух не перестанет поступать в легкие.              Звука не было. Только хриплый вдох, другой, третий.              «Я ее никогда больше не увижу…»              Слёзы потекли сами. Без разрешения. Сначала по одной, осторожно. Потом будто плотину прорвало. Они жгли кожу, капали на обивку дивана, впитывались, оставляя следы, но было всё равно. Этого не хватало. Хотелось, чтобы стало больно физически — так, чтобы эта боль перекричала ту, что бушевала внутри.              Котри вдруг поймала себя на диком желании удариться о стену. Врезаться кулаком в шкаф. Разбить руки до крови. Сбросить все, что было на полках. Упасть на пол, биться о него головой. Любая физическая боль казалась сейчас спасением — чем‑то понятным, простым, измеримым.              «Если будет болеть тело, — отчаянно думалось, — может быть, сердце перестанет так орать».              Пальцы сжались. Хотелось вцепиться в волосы, тянуть, рвать, чтобы вытащить из головы мысль: «Если ты не нужна ей, то не нужна вообще никому». Дополнительный способ наказать себя за то, что не смогла удержать самого важного человека.              Котри чувствовала себя разбитым бокалом. Вот они осколки — лежат под ее ногами. Лис всегда была той, кто собирал ее по частям. Кто поднимал, отряхивал, матерился, но оставался. Сейчас — все осколки валялись на полу этой квартиры, и никто даже не знал, что они здесь.              Котри соскользнула с дивана и оказалась на холодном линолеуме. Подтянула колени к груди, обхватила руками, уткнулась лбом. Хотелось зарыться в себе настолько глубоко, чтобы перестать существовать.              От бессилия хотелось выть. Пальцы вцепились в ткань брюк так, что побелели костяшки. Внутри всё кричало: «Вернись… Вернись! Скажи, что ты всё ещё та Лис. Я буду ползать, умолять, клясться, выполнять любые условия, только… только смотри на меня так, как тогда. Неужели я не интереснее человека в твоем телефоне?»              За дверью было пусто. На лестничной клетке слышались чьи-то шаги, но не ее.              «Этому просто не быть, — холодно сказала другая часть сознания. — Это точка. Не запятая. Не многоточие. Конец».              И вместе с этим ощущением «конца» пришло ещё одно — то, что было страшнее всего: «Теперь мой дом закроется навсегда. Никто не придёт. Никто не включит свет. Никто не скажет: «хватит страдать». Ты теперь один на один с тем, что в тебе. И если оно тебя сожрёт — никто даже не узнает».              Стало так страшно, что воздух со следующим вдохом просто не зашёл в лёгкие. Она раскрыла рот — и ничего. Только жжение в груди.              Телефон завибрировал на столе.              Котри не сразу услышала. Не сразу поняла, что это не её собственный пульс, а внешний звук. Голос мира, который всё ещё существовал за стенами ее квартиры.              Через несколько секунд ещё одна вибрация.              Котри подняла голову. Мир поплыл, как в плохом сне. Она с усилием поднялась на ноги, дошла до стола, посмотрела на экран.              Это был Сонар.              Сонар: Геройски доставил кофе какой‑то девахе, которой лень было выйти из дома.Сонар: Чувствую себя курьером с крыльями.              Сонар: Если ещё хоть раз              кто‑то попробует дать мне чаевые, укушу.              В другое время она бы улыбнулась, отвесила пару шуток, пощекотав его эго. Сейчас — не шевельнулось ничего. Слова скользили по поверхности сознания, как капли дождя по стеклу. Всё внутри было занято другим: пустотой, в которой эхом звучало «конец».              Она не видела шутки. Не видела тепла. Не видела того, что кто‑то думает о ней, пишет, делится своим днём. Она видела только своё: Лис, вытирающая ноги о коврик их общего прошлого и уходящая в жизнь, в которой ей больше нет места.              То, что пальцы всё равно потянулись к клавиатуре, было не про желание поговорить. Не про попытку утешиться. Это было скорее спазмом: боль больше не помещалась внутри, ей нужна была хотя бы одна щель наружу.              Она набрала:              Котри: Мне снова сделали больно.              Котри: Это… кажется, конец.              Она не уточнила, кто сделал больно. Не написала «Лис». Не объяснила, что у неё только что умерла та часть жизни, которая когда‑то держала ее на краю. Ей было всё равно, поймёт ли он. Главное, чтобы это «конец» больше не звучало только в этой комнате. Только в её голове.              Она нажала «отправить».              Экран чуть дрогнул. Сообщение стало серым. В чате воцарилась тишина. Ответа она не ждала. Не потому, что не верила в Сонара — потому, что в этот момент она не верила вообще ни во что.              Котри опустилась обратно на пол, обняла себя за плечи и позволила волне накрыть. Никакой красивой мысли о том, что «завтра станет легче», «ты ещё встанешь», «у тебя есть пациенты, друзья, люди». В эту ночь ничего этого не существовало. Была только она, пустая квартира, закрытая дверь, в памяти удаляющиеся шаги Лис и лежащий на столе телефон, в котором теперь жило одно новое, страшно честное слово: «конец».