Терапия

Тренировки стали их общим ритуалом.              После смены, когда коридоры СДС пустели, они с Феномачо сворачивали не к выходу, а к тренировочной площадке. Сначала это было просто экспериментом, как далеко они смогут зайти в попытке восстановить ее силы. Потом регулярной практикой. Иногда они занимались по полчаса. Иногда до тех пор, пока охрана не начинала удивлённо заглядывать в зал.              Котри всё лучше удавалось перемещать предметы: лёгкие конусы, пластиковые коробки, потом — металлические болванки, подвешенные на тросах. Движение на сантиметр. На десять. На полметра. Всё без вспышек, без чужой боли.              Но платой за каждый успех была головная боль, которая стала только усиливаться по мере развития способностей. Сначала лёгкая — глухое давление в висках. Потом — тянущая, как туго затянутый обруч. Котри делала вид, что это не страшно, просто «перенапряглась», но вскоре обезболивающие стали такой же частью её сумки, как ключи от дома и блокнот с ручкой.              — Ты снова приняла таблетку, — однажды заметил Феномачо, когда они сделали паузу, а она механически вытянула блистер из кармана.              — Я снова использовала мозг не по инструкции, — отозвалась она, запивая таблетку водой. — Организм протестует.              Он чуть нахмурился и сказал:              — Мы должны научиться делать это… мягче.              Оставаться с ним наедине все еще было неловко, но уже не столь остро. Он не пытался снова заговорить о своих чувствах, словно бы одного времени, что они проводили вместе, было достаточно. Устраивало. Пока. Котри уже не вздрагивала каждый раз, когда он находил очередную точку на ее теле, где поток силы был наиболее хрупок. Он не старался облапать, как это уже давно бы сделал Сонар. Стоило отдать ему должное, Феномачо действовал с исключительным профессионализмом. И со временем… Котри привыкла к тому, что его руки не несут опасность. Порой, когда его большие пальцы надавливали где-то между ее лопаток, тело даже отзывалось приятной волной.                            В один из вечеров он предложил то, до чего они рано или поздно бы дошли.              — Нам не хватает точности, — произнёс он, когда очередная болванка дрогнула и остановилась, а Котри, поморщившись, приложила пальцы к вискам. — Я вижу только внешний эффект. — Он задумчиво посмотрел на неё. — Если бы я мог… чувствовать, что происходит у тебя в голове в момент использования силы, я мог бы тоньше направлять. Предупреждать перегрузку.              Котри напряглась. Она не была готова снова подпустить его к происходящему у нее в сознании. Отчасти боялась, что может навредить ему, если воздействие окажется слишком сильным. Отчасти не хотела, чтобы он знал, как разбегаются ее мысли, когда он стоит слишком близко.              — Ты предлагаешь соединиться крепче? — медленно произнесла она, пытаясь подыскать причину, почему это плохая затея. — Как тогда с картинками. Только глубже?              — Да, — кивнул он, смотря на нее сверху вниз. — Но на моём конце будет контроль. Я не буду идти дальше, чем ты позволишь. — Он чуть смягчился. — Мы оба знаем, каково это… когда один из нас рвётся слишком далеко.              Её воспоминание о том, как он невольно увидел Лис, первую любовь и пустой чат, вздрогнуло где‑то глубоко. В ее голове все еще было слишком много того, о чем она предпочла бы не рассказывать. Но она уже вошла во вкус и теперь хотела овладеть своей силой более объемно. Феномачо же продемонстрировал себя замечательным наставником. Она знала, что, если даст ему доступ, он сможет скорректировать потоки точнее.              — Если я скажу «стоп», — тихо уточнила она, — ты выйдешь?              — Сразу, — ответил он. — Чтобы тебе было легче, я тоже позволю тебе прикоснуться к своему сознанию. — Пауза. — Это будет… взаимно.              Котри усмехнулась и передернула плечами:              — То есть мы собираемся устроить общую мозгомойку?              — Примерно, — серьёзно кивнул он.              «Плохая идея», — подумала она, с сомнением смотря на него. Внутри было неспокойно, когда они сели на полу друг напротив друга. Полумрак трензала делал всё вокруг менее реальным. Снаружи шумели вентиляторы, где‑то в здании гудели лифты. Здесь — были только они. Феномачо протянул ей руки ладонями вверх. Котри замерла, вспоминая, какие теплые и сильные они могут быть. Во время последнего ментального сеанса он оставил у нее на запястьях нехилые синяки. Почему-то это не вызывало отторжения теперь. Хотелось прикоснуться к его коже, хоть голос разума и продолжал твердить, что где-то в их странных отношениях что-то идет не так. Она положила свои ладони в его и прикрыла глаза.              — Дыши не глубже и не чаще, чем обычно. — Его голос стал низким, ровным, почти медитативным. — Я стучу, ты открываешь ровно настолько, насколько хочешь.              Во всем этом узнавались ее собственные слова. Это вызвало легкую улыбку. Котри позволила силе осторожно подняться, как в прошлые разы с картинками. Но в этот раз не стала сразу выбрасывать наружу образы. Мысленно сформировала между ними ментальный канал, как делала это множество раз в прошлом. Не широкий, больше похожий на нить.              Она почувствовала шевеление чужого разума на том конце, не грубое, не напористое… терпеливое. Вторгаться в чужую голову было привычно, пускать в свою — нет. Она ослабила разделяющую их преграду, как опускают дамбу. Легкий поток его мыслей хлынул к ней. Его присутствие было узнаваемым: ровным, структурным, как схема. Логические блоки, аккуратно выстроенные ряды мыслей, где каждый элемент имел место. Ее же более хаотичным. Их сознания соприкоснулись странным смешением её мира образов, эмоций, обрывков воспоминаний — и его чёткими, почти математическими картинами. Там, где у неё был всплеск цвета, у него — тонкая линия оси. Там, где у неё — обрывок фразы, у него — запись параметра.              Это было похоже на то, как соединяют два совершенно разных интерфейса и внезапно обнаруживают, что протокол всё равно общий.              Он осторожно двинулся по краю её сознания. Не залезая в глубокие воспоминания, а будто касаясь тыльной стороной пальцев.              — Здесь… — мысленно обозначил он лёгкий спазм. — Ты зажимаешь. — Показал место, где она инстинктивно «выключала» любую активность. — Это твое «выжечь всё». Мы его обойдём.              Она в ответ увидела, как он это видит: не как «ужасную травму», а как «узел». Узел, который можно распутать. В его логике не было осуждения. Было: «повреждённый участок», «зона особого внимания». И это почему‑то было как глоток воздуха.              Она, в свою очередь, почувствовала: под его внешней устойчивостью свои трещины. Её внимание, едва привыкнув к собственному хаосу, осторожно скользнуло по его сознанию.              Блонди, улетающая в ночное небо. Ее стройная фигура и развевающиеся волосы превращаются в точку на небосводе. Его взгляд ровный, но внутри — провал. Как будто из его внутренней конструкции вынули центральную опору.              Лос‑Анджелес ночью, шумный, яркий, пахнущий жареной пищей и выхлопами. Люди смеются, спорят, целуются. Он стоит в толпе и ощущает себя… чужим объектом в чужой системе координат. Даже в костюме героя — инородным. И где‑то за этим очень ясная мысль, почти как надпись: «Я прилетел сюда ради неё, а теперь я ей не нужен». Он не кричал, не впадал в истерику. Он просто… потерял смысл. Буквально. Как если бы в уравнении исчезло главное значение. «Если я ей не нужен, зачем я здесь?»              Котри почувствовала, что эта логическая пустота страшнее любой её эмоциональной. В её мире боль кричала. В его — молчала, как идеально чистый лист, с которого стерли формулу.              И вместе с тем, уже в его нынешних слоях мысли были другие. «Люди умирают. Я могу сделать так, чтобы умерло меньше». «Красота — не только в ней. Она — в пейзажах, в городах, в движении, в смехе». «Котри показала мне море, грозу, розы, осень и себя. Возможно, смысл в сохранении этого».              Её присутствие мелькало в его сознании не как «центр», а как связка: «показала», «объяснила», «не осудила». Оно отзывалось чем-то теплым, что приносило успокоение душе. Котри ощущала, как в его логичных структурах, между диаграмм, возникали новые строки: «помогать этим существам сохранять мир», «понимать их эмоции, чтобы не навредить», «дать Котри контроль над силой, чтобы она перестала бояться себя» — так выглядели его новые смыслы.              Она, в свою очередь, не могла скрыть свои мысли от него. Он видел, как она сидела в темноте квартиры, когда Лис ушла, и думала: «конец». Как её переполняло желанием навредить себе, не потому, что хотела умереть, а потому, что хотела переорать внутреннюю боль. Как она по ночам ходила по коридорам СДС, чтобы чужие голоса заглушали её собственный.              Он не отшатнулся. Не сказал: «это неправильно», «ты слабая», «ты эгоистичная». Очень ровно, почти по‑деловому, внутри этого общего пространства возникло: «высокий уровень боли. Длительный. Сильная привязка к Лис. Сейчас формируется новая связка — со мной, с Сонаром, с СДС. Опасность повторения старого сценария. Нужна осторожность».              Но поверх этих «пунктов» было другое — неформализуемое. Тёплое. Простое: «я не хочу, чтобы ей снова было настолько больно».              Она ощутила это как странное, но очень честное желание: не использовать её слабость, не сделать её зависимой, а защитить. Не только от внешнего мира — от неё самой, от её ненависти к себе, от желания прервать бесполезное существование.              Они как будто стояли в этом общем пространстве спина к спине, оглядываясь: она — на его пустоту после Блонди, он — на её дыры после Лис.              — Ты… правда не считаешь меня… монстром? — неожиданно прозвучало в этом слое. Она не была уверена, сказала ли это вслух или подумала слишком громко.              Ответ пришёл без паузы:              — Ты — человек, который умеет быть монстром и выбирает не быть им. Для меня это сложнее, чем просто «монстр» или «герой».              Она хотела сказать что‑то вроде «у тебя странные стандарты», но вместо этого внутри возникло тихое: «спасибо».              Соединение держалось недолго. Они оба чувствовали: ещё немного — и перенапряжение и головная боль возникнут не только у неё. Они вынырнули почти одновременно, как люди, задержавшие дыхание под водой и выбравшиеся на поверхность. Тренировочный зал вернулся: стены, маты, манекены. Они сидели напротив, всё так же держась за руки, и ощущение было… неловким. Как будто и правда только что побывали друг перед другом голыми — не телами, а душой.              Котри первой отняла ладони. Пальцы дрогнули.              — Ну… — выдохнула, пытаясь вернуть легкость голосу, — это было… очень интимно. Даже без поцелуев.              — Да, — согласился он. — Человеческие методы связи бывают крайне интенсивные.              Котри провела ладонью по тыльной части шеи и чуть сжала, уводя взгляд в сторону.              — Я хотел бы попробовать больше, — произнес Феномачо, отчего у Котри снова возникло ощущение, что он говорит о чем-то непозволительном для них. — Для тебя это будет полезной практикой. — Он посмотрел на неё неожиданно серьезно. — Хочу, чтобы ты попробовала создать более устойчивый канал между нами. Такой, что работал бы, даже если мы далеко друг от друга. — Сделал паузу. — Не для того, чтобы подслушивать твои мысли. — Отвёл взгляд в сторону, чуть смущённо. Она даже не подозревала, что он умеет смущаться. — А чтобы… передавать изображения.              — Изображения? — переспросила Котри с усмешкой.              — Да. Того, что ты считаешь красивым, — пояснил он. — Того, что тебя поддерживает или… вдохновляет. — Уголки его губ чуть поднялись, обозначая улыбку. — Посмотрим, насколько стабильно и долго ты сможешь удерживать силу. Пусть это будет приятным бонусом к общению.              Котри никогда так не делала. В ее жизни просто не было человека, который добровольно бы согласился на подобное. Даже в лучшем расцвете ее сил.              — Ты так отсутствие телефона пытаешься компенсировать? — подколола она. — Знаешь хоть, что фотки можно через сообщения отправлять?              Он чуть прищурил глаза, явно задетый ее напоминанием о выброшенном телефоне.              — Качество изображения не то. Не передает все детали. Субъективное восприятие, — ответил Феномачо. — И я купил телефон.              — О, прогресс, — поддержала Котри, показывая большие пальцы. — Поди теперь хочешь стрельнуть мой номер?              — Я уже сказал, чего хочу, — ровно произнес Феномачо.              И это звучало так, будто речь шла не о картинках. Котри снова нервно усмехнулась и чуть качнулась.              — То есть ты хочешь, чтобы я, когда вдруг увижу красивый мусорный бак, отправила тебе его в голову? — уточнила.              — Предпочтительно что‑то менее… ароматное, — парировал он. — Но да. — Его взгляд на секунду стал мягче. — И я буду делать то же.              Ей даже любопытно стало на мгновение, что он стал бы транслировать ей в мозг. «Надеюсь, не обнаженку, — пробежала скептическая мысль и тут же сменилась другой: — Хотя с другой стороны… Нет! Стоп. Просто хватит».              — Ладно, — сдалась она. — Но только ради эксперимента. И, пожалуйста, фильтруй то, что планируешь отсылать мне. Без расчлененки и крови. Кинки тоже мимо. Сразу говорю, если это будет что-то из категории 18+, я закрою этот канал к чертовой матери. Только что-нибудь простое, обыденное… кошек, например.              Он только смотрел на нее со странной теплотой во взгляде, которую она в тот момент не замечала. Феномачо едва ли понимал все, о чем она тараторила, но голос успокаивал.                            Вечером, когда Котри снова вернулась в свою маленькую квартиру, стены встретили её привычным давлением. Шар на полке с застывшим снегом. Диван. Урчащий в углу холодильник. Комната, в которой недавно умер один важный этап её жизни.              Котри слишком устала для повседневных дел. Она скинула рабочую одежду и прошла к окну, где на привычной стене соседнего дома отражались всполохи заходящего солнца. Ей вспомнился тот закат, что она видела с Сонаром на скамейке. «Это и есть домашнее задание, — подумала она. — Отправить картинку».              Она прикрыла глаза, припоминая детали: скучный район, заправка, склады — и вдруг небо, разлившееся всеми оттенками тёплого. Тогда она думала о Лис и том, как всё рушится. Сейчас она попыталась вытащить из этой сцены именно красоту. Небо. Линии крыш. Чёрные силуэты проводов. Лёгкий ветер. Память о том, как солнце цеплялось за край зданий.              Она осторожно сформировала этот образ и направила туда, где чувствовала слабый, еле заметный ментальный контакт. Не толкая, не ломая — как будто отправляла по воздуху бумажный самолётик. В голове чуть кольнуло, но значительно мягче, чем на тренировке.              Где‑то далеко что‑то откликнулось. Как лёгкое: «получено». Ответа она не ждала. Просто легла на кровать, вглядываясь в потолок. Спустя какое‑то время — десять минут? полчаса? — внутри слегка дрогнуло. Не удар. Не вторжение. Скорее аккуратный стук: «можно?». Она позволила, и в её сознании вспыхнул образ.              Не Балтика. Не звёзды. Не города его родной планеты.              Она.              Так, как её видел он.              Кабинет. Она сидит в кресле, чуть наклонившись вперёд. На ней белый халат, под ним — простая блузка. На столе планшет, ручка, стакан с водой. Но фокус был не на этом. На ее лице. Он видел его так подробно, как будто изучал много раз, по миллиметру.              Мягкость кожи — не идеальной, а живой: тонкие морщинки у глаз от привычки улыбаться, лёгкая тень усталости под веками. Зелёный цвет глаз — не просто однотонный, а с прожилками, с чуть более тёмным кольцом по краю. Взгляд, в котором поверх насмешки и профессионального интереса всегда жила глубокая, тихая боль.              Он отмечал, как ресницы отбрасывают тень на скулы. Как серьги чуть блестят, когда она наклоняет голову. Как мягкие каштановые волосы иногда чуть растрёпанны после ночной смены, выбиваются из хвоста и ложатся на щёки.              Он видел даже то, чего она сама в себе не видела: как напрягаются мышцы у рта, когда она проглатывает лишнюю эмоцию. Как пальцы играют с ручкой, когда она пытается подобрать мягкое слово. Ее юмор — не просто «особенность поведения», а способ защитить ту самую ранимость, которую он теперь считал… красивой.              Это было не «идеализированное» изображение. Не глянцевая картинка. Это был взгляд человека, который долго и внимательно смотрел, запоминая.              «Вот это — красота, — шёпотом прозвучало следом. — Так её вижу я».              Котри на секунду перестала дышать. Ей хотелось одновременно отшатнуться и приблизиться к человеку на том конце ближе.              Она не ответила. Не отправила никакой картинки в ответ, только мягко, почти испуганно «захлопнула» канал, пока голова не разболелась сильнее. И осталась одна с тем фактом, что где‑то в этом городе живёт пришелец, который считает её вот такую: с ночными сменами, демонами в голове, разбитым сердцем, таблетками в кармане и силой, которую она всю жизнь ненавидела — воплощением красоты.              «Это опасно, — холодно сказала одна часть. — Чем больше он так думает, тем выше риск, что ты не оправдаешь его ожиданий. Что станешь для него тем же, чем Лис стала для тебя. Центром. А потом… кто‑то из вас снова рухнет».              Другая часть — тихая, уставшая, но всё ещё живая — шепнула: «Он не делает тебя своим единственным смыслом. Он строит новые. Люди. Мир. Красота. Ты — только одна из точек».              Котри лежала в полутьме, прислушиваясь к этим двум голосам. Стены всё ещё давили. Боль ещё была. Но где‑то на краю её сознания теперь жила картинка: она сама, увиденная чужими глазами — не как монстр, не как ошибка, не как «ничто», а как что‑то, что стоит того, чтобы рассматривать по деталям.              И думать, как с этим жить дальше, было страшно.