Flawless

«Я уже встречался с ним». Илья почти беззвучно смеётся-хнычет-усмехается, пряча лицо в ладони. Сожжённые осветлителем волосы спадают на лицо. Какой абсурд, какая странная ситуация для большого спорта. Гуменник, негласно признанный его главным соперником, которого ему не удалось выиграть ещё ни разу, публично и очень искренне заявляет, что намеренно старался попасть на те тренировки, где был он. А ещё говорит, что, «к сожалению или к счастью», эта полоса побед вряд ли продлится долго. Илья вообще уже ни во что не верит. Ни в то, что это именно он — Бог четверных прыжков, ни в то, что когда-то ему удастся обойти Петра Гуменника. На минуту вторая мысль застряла в его голове так устойчиво, что даже показалась в перспективе обсессивной. Поэтому он захотел закрыть совершенно глупенькое двадцатиминутное интервью ещё на пятой минуте, вряд ли имеющее в себе важную информацию, которую ему стоит учесть в будущем, если они в нём встретятся на льду друг против друга снова. Но о своих соперниках нужно знать всё, даже то, как они себя чувствуют после произвольной программы и когда улетают в родную страну. Улетает Гуменник только 23 февраля. Илья совершенно не знает, о чём нужно думать, узнав это, и как это можно использовать. Он откидывает голову на спинку кресла и чувствует, как натягивается кожа над кадыком, а ещё чувствует, как, кажется, кровь двигается по его телу и как кислород проникает в лёгкие. Ноги уже начали затекать от того, сколько времени он провёл в одном положении, и от того, в каком именно. Ткань кресла вообще-то очень мягкая. По ощущениям. И кожа его тоже мягкая, но почти оледеневшая. Илья провёл пальцами по своей шее, нащупывая пульс.

***

В следующий раз они встретились на льду. Ну, формально там и формально встретились. Так-то Гуменник вальяжно сидел на трибуне, и так-то встретились они только взглядом, когда Илья бездумно раскатывался, пытаясь снова почувствовать лезвия коньков и себя на них. Илья не отреагировал никак. Был в небольшом непонимании, почему в этот раз Гуменник не тренировался сам. Он даже почувствовал себе несвойственную неловкость и потерянность. Было странно видеть Гуменника снова и ещё страннее испытывать что-то вроде трепета, который он не знал, с чем сравнить. Ему вообще сил когнитивных почему-то именно сейчас не хватало, чтобы как-то характеризовать всё, что у него внутри. Внутри качающее кровь сердце, пустой желудок… Ещё что-то, наверное. Снаружи мурашки на коже под тренировочным костюмом и липкое ощущение чужих глаз. На него смотрело больше человек, чем один. Илья скользил по льду, почти не отталкиваясь. Думал. Петя сложил руки на груди и вытянул длинные ноги настолько, насколько позволяло свободное место. Он действительно смотрел только на Илью. Он ведь считал его единственным достойным соперником, поэтому ему стоило изучать все существующие стратегии и тактики Малинина. Вряд ли, конечно, напряжённые брови и прикушенная губа были частью плана, но их он тоже изучал. Малинин выглядел сосредоточенно. Готовился к гала, наверное. Точнее, собирался это делать. Петя отвёл взгляд, рационально подумав, что он слишком навязчив, хотя фактически он не делал ничего, но надолго не смог, тут же вернулся. Именно в тот момент, когда Малинин идеально приземлял тройной аксель. Петя проморгался. Так и сидел всю тренировку: иногда пытался посмотреть на кого-то ещё, на трибуны, на сам лёд — и почти сразу снова начинал пялиться на Малинина, очень даже неосознанно. Уже забыл, что именно хотел увидеть. Но видеть, как уверенно Малинин держится на льду, было несомненно приятно. Петя спустился с трибун ровно в тот момент, когда Малинин надевал чехлы на лезвия коньков, потряхивая головой, видимо, в попытке что-то сделать с волосами. «Что-то», хотя выглядел он слишком хорошо для человека, часами работающего в поте лица. Петя (нагло) смотрел на него, стоя буквально в нескольких метрах от тяжело дышащего Малинина. Всё-таки нарушил молчание первый. Он, честно, даже не знал, есть ли вообще Малинину дело. — Flawless, — тихо прокомментировал Петя, продолжая рассматривать соперника, почти прошептал, опасаясь сам не зная чего. Хотел было сказать на русском, но решил помедлить. Из уважения. Некультурно свой язык толкать иностранцу. Илья поднял взгляд, чувствуя себя оленем под прицелом браконьера. Или чем-то очень вязким и клейким. Он стоял загнанно, опершись на бортик, хотя никто его не гнал. Тренера не было, все остальные были заняты своими делами. Все, кроме Гуменника — для него, видимо, Илья и был тем самым «делом». — Thanks, — тоже тихо ответил Илья и отвернулся, стараясь спрятаться от пристальных глаз. Он снова почувствовал себя неуютно. Их рост почти сравнялся только из-за того, что Илья стоял на коньках. Разница в 5 сантиметров была менее ощутимой, чем все десять, когда они наравне. Илья сложил руки на груди так же, как и Гуменник сколько-то времени назад, а тот лишь усмехнулся. Илье пришлось посмотреть на него и подать голос, хотя он совершенно не знал, о чём им говорить. Он попытался вздохнуть, но что-то мешало грудной клетке раскрыться полностью. Илья признает, что был взволнован, только позже, когда останется один, а не наедине с Гуменником. — You also performed your program very well. — Сказал Илья и тут же добавил, опасаясь остаться непонятым. — Recently. Вообще-то не понять тут что-то было нельзя: фраза очевидная и без подтекстов, но Илья очень старался подобрать формулировку так, чтобы… Чтобы. — Спасибо, — Петя ответил на русском и заправил распущенные волосы за ухо, улыбаясь своей самой искренней улыбкой, которую он дарил всем. Зрителям. Родителям. Журналистам. Илье. — Всё нормально? Илья не знал. Знал, что хорошо относится к Гуменнику, что он тоже относится к нему хорошо, а почему так жалко мечется — не знал. Наверно, было стыдно за то, что он был одним из сотен тысяч людей, увидевших, как Илья сдерживал слёзы после оглашения места. Разница в том, что все они — где-то далеко за экранами, а Гуменник — прямо тут и прямо здесь стоит над ним и, наверное, сейчас скажет что-то злорадное. Но Гуменник не сказал. — Не хочешь пойти вечером в настолки поиграть? — неожиданно выдал Гуменник, не дожидаясь ответа Ильи: вернее, он хотел дождаться, однако, видимо, понял, что это безуспешно и займёт слишком много времени. — Ну, в «Монополию», например, в «Бункер»… Погоди, ты знаешь, что такое «Бункер»? — Yeah, — наконец отреагировал Илья. — I mean… Yes, I know. But I don’t know if I’ll have the opportunity. Like, I have another training session in the evening… — После, — уточнил Гуменник. — Когда все разберутся со своими делами. Приходи к Мише, правда. Тебе стоит отдохнуть. — I was already relaxing, now I have to devote more time to preparing for the gala. — You need to rest, — настойчиво продолжал Гуменник теперь на английском, выговаривал каждое слово так, что даже карикатурно, видимо, надеясь на то, что так до Ильи точно дойдёт. Ну, до его вечно работающего мозга. Илья обречённо моргнул.

***

Петя вообще ничего не понял. Не понял даже то, что сделал сам. Приходил на тренировку понаблюдать за Ильей и вообще-то в планах не было никакой игры в настолки, об этом не знал никто, кроме самого Пети, хотя Петя тоже не знал до этого момента. Но, справедливости ради, он считал сам про себя, что держался очень уверенно. Посидел у себя, подумал, а потом пошёл к самому Мише, чтобы спланировать их посиделки в его же номере. К огромному счастью Пети: а) Миша оказался на месте; б) Миша оказался не занят; в) У Миши не было планов на вечер; г) Миша был в очень хорошем настроении; д) Все остальные тоже оказались не против провести время вместе, хотя многие действительно даже не знали, что за «Бункер». Про «Монополию», слава Богу, знали все. И так дальше по алфавиту совпали все звёзды, которые только могли. Шайдоров, свойственно ему амбициозно и инициативно, взял на себя всю ответственность за межнациональные ситуации и языковые конфликты. Сказал, что хочет «попрактиковать свой английский». Петя не отказался, был даже рад, что ему не придётся сильно напрягаться, однако считал, что все знают английский на достаточном уровне, чтобы просто болтать, но пусть будет. Слово чемпиона — закон. Хотя тогда слово Малинина — тоже закон, ведь формально он тоже олимпийский чемпион в команде. Почему-то об этом все забыли, как только Малинин впервые упал на льду, катая свою произвольную. Люди вообще много о чём забыли. О том, что он в первую очередь живой и чувствующий абсолютно всё Илья, а не Бог четверных прыжков, в том числе. В номере тем вечером (ночью) было очень даже весело для той ситуации, в которой они все оказались. Пришли все, кого позвали, короче, в сумме человек четырнадцать, и все громко смеялись и упорно друг другу что-то доказывали. Петя не знал, что именно, в целом ему было всё равно и на игру, и на этот разговор, он наслаждался позитивом и чужими эмоциями, которые слишком хорошо чувствовал, перенимал и вовсе не хотел абстрагироваться. А должно быть пятнадцать человек. Не пришёл только тот, ради кого это всё и организовывалось — конечно, не напрямую ради него, и не напрямую это организовывал Петя. — Да, блять, как ты не понимаешь, что 80-летняя стриптизерша-пианистка нужна этому миру! — Возмущенно крикнул Миша на русском, проглатывая буквы, возможно, Кириллу, и тут же принялся переводить свои слова остальным, но уже менее эмоционально. Петя в силу своей сдержанности почти беззвучно смеялся себе в ладонь, думая о том, понял ли Малинин, что сказал Миша. Должен был понять, хотя Миша говорит скомкано и вообще не четко. Малинина тут все ещё не было. Петя в очередной раз пробежался взглядом по всем сидящим в номере, обратил внимание на каждый угол, зачем-то направился в ванную комнату, пришлось ополоснуть лицо холодной водой, раз уж пришел. Пригладил распушившиеся волосы, смотря в зеркало, помыл руки, хотя они были чистые. А Малинина все ещё не было.