Flawless

Миша снова пересказывал правила «Бункера» на совсем немного поломанном английском для тех, кто пропустил прошлый раунд, так и не поняв, что тот хотел донести. Слушали внимательно только японцы, у которых с языком было гораздо хуже, чем у Шайдорова, как понял Петя. Остальные галдели совершенно неугомонно, будто вовсе не хотели спать. Петя одернул свое восприятие мира и окружающих. Остальные, вероятно, действительно не особо устали: ведь для них Олимпийские игры уже завершены, сезон подходит к концу. Они тренируются расслабленно, отдыхают на льду, стараются не потерять форму. Петя, в целом, тоже. Тренируется сейчас ради положительных эмоций и только, немного печалится, что пришлось тащить громоздкий костюм Оптимуса в Милан, но не акцентирует на этом внимания. Да, точно. На данный момент выходит на олимпийский лед только чтобы впитать в себя этот холодный воздух, получше запомнить, какого это — скользить по льду, на котором беспощадно бьются чужие сердца и исполняются мечты. И немного — чтобы заниматься созерцанием и держать поближе главного соперника. Хотя куда ещё ближе. Петя вздрогнул и поднял голову, уловив на слух, как почти бесшумно открылась входная дверь. Болтовня затихла, и под эту тишину Малинин прошел вглубь. Обессиленно уселся на кресло, стоящее напротив кровати, на которой сидел Петя и ещё несколько парней, поджав под себя ноги, будто пытался занять как можно меньше места. Петя неловко оглянул всех резко замолчавших, еле оторвав взгляд от румяного Малинина с влажными после душа волосами. Малинин так же неловко посмотрел: кто сидит рядом с ним, а кто чуть дальше — и улыбнулся. Повисла пауза, в которой, видимо, у каждого крутились шестеренки в голове (или обезьяна била тарелки). Все вспоминали о том, что пришел тот, кому, должно быть, сейчас плохо, но делать вид, что ты об этом помнишь, — ещё хуже. — Sorry, I’m late, — наконец выдохнул Малинин, и все снова стало хорошо. Ему в руки сунули карточку, и Малинин кивнул, даже не посмотрев, что там. Пете стало чуть веселее, чем было до этого. Наблюдать он очень любил, и наконец появился тот, за кем было интересно, хотя сам Малинин, наверное, не делал ничего интересного. Он стойко терпел прикованное к нему внимание, смеялся над шутками Максима и обсуждал почти всё. — Блять, — снова ругался Шайдоров на русском, хотя мог бы на казахском, если бы сильно хотел это скрыть, но у него бы вряд ли получилось. — A bunker is a place where we will all live if the end of the world happens, you know? Миша не сдавался и продолжал предпринимать попытки объяснить игру. Илья смотрел на Гуменника. Обводил взглядом каждую четко очерченную природой линию, когда тот поворачивал голову. Когда смотрел прямо — отворачивался сам, опасаясь быть пойманным, будто за это его поведут на смертную казнь. Он знал, что это случится на самом деле. Он сам поведет себя на смертную казнь, если допустит ещё хоть одну мысль о Гуменнике. Гильотина была всё ближе и ближе. Приблизилась на несколько метров ещё через два часа, когда игра продолжалась, но это начало порядком раздражать его. Илья успел переместиться на подоконник, постоять у стены, посидеть на кровати, но в итоге упал около нее на пол, прислонившись спиной. Почти задремал. Карточки «Бункера» валялись где-то рядом. По профессии он хирург, хотя, по скромному божескому мнению, это бы подошло больше Гуменнику… Илья резко распахнул глаза и одернулся из-за звучания низкого голоса прямо над своим ухом. — Ты как? — спросил Гуменник, приблизившись и склонившись к его голове, лёжа на кровати на животе. — I’m fine, — кратко бросил Илья, судорожно шевеля плечами. Абсолютно размеренное дыхание Гуменника обжигало его кожу. Раскаленное. Илья продолжил поглядывать на всё ещё активные споры парней, не вникая в их разговоры. Гуменник всегда оказывается рядом. Опасно близко для врага. — Врёшь, — вот так легко ответил Гуменник, будто вокруг никого не было. Все правда были заняты собой и игрой и уже не обращали свой взор на них. Илья задумался, почему тот сам не находится где-то между Шайдоровым и Гоголевым. — У тебя глаза пустые уже час. Весь день, точнее. Илья хотел было возразить, но не успел: — Хочешь выйти? — Куда? — Не знаю, — честно признался Гуменник. — В коридор. Подышать просто. Тут душно. Гуменник вообще когда-то врёт? Илья думал об этом, когда они выскальзывали из номера Миши в безлюдный коридор. Думал о нём. О Гуменнике. В коридоре приглушенный свет, тихо, благодаря шумоизоляции, и слышен только гудёж кофейного аппарата. Илья наконец выдохнул, потрясывая головой в разные стороны, будто пытался сбросить напряжение и стоящую в ушах болтовню. Гуменник пихнул ему в руки пластиковый стаканчик с кофе, и Илья настороженно покосился на него. Пить не стал. Сохранял даже в полудреме рациональную мысль о том, что брать что-то от своих соперников — вряд ли безопасно, даже если их не проверяют на допинге. Даже если все этапы приготовления — от нажатия нескольких кнопок до аккуратного поднятия стаканчика — были сделаны на его глазах. Илья невольно принюхался и сразу отличил крепкий запах автоматного черного кофе. Он прислонил всё ещё ледяные пальцы ближе к горячему стаканчику, теперь держа его двумя руками. — Откуда ты знаешь, какой кофе я пью? — тихо спросил Илья, улавливая взглядом микродвижения каждой детали лица Гуменника. А Петя, вопреки своей культурности, охуел за день второй раз. Насколько ему известно, Малинин говорил на русском только в нескольких случаях: с семьей, бросал российским журналистам в конце интервью одну фразу для поднятия интереса публики, когда был потерян, когда хотел избежать понимания чужими людьми. Мысленно сравнил каждую ситуацию с текущей и, наверное, могла подойти только последняя. Ну, может, и предпоследняя. — Я много чего знаю, — выдохнул Петя. — Почему я не могу знать, что ты черный кофе любишь? А ещё ты высоты боишься, хоть и прыгаешь выше всех. А ещё, почему-то, сначала правый чехол надеваешь. Илья замер, начав пялиться на него в ответ. Теперь они оба пялились друг на друга. Вернее, правильно сказать «держали глазной контакт». Блять. Вернее, «зрительный». — Ты следишь за мной? — Изучаю, — поправил его Петя. — Зачем? Это я тебя должен изучать, чтобы не проиграть тебе снова. — Чтобы не дать тебе выиграть. Илья улыбнулся точно глупо и по-детски. Что-то в его грудной клетке вспыхнуло, подобно жар-птице, и он отвернулся, не зная, куда посмотреть. Помотал головой, стараясь спрятаться. Петя тоже улыбался, только смотрел прямо на него, ловя глазами каждую попавшуюся возможность рассмотреть поближе ямочки на щеках. Ну, это чистая стратегия, любая информация, всё таки, пригодится… Должна пригодиться. Илья успокоился под сосредоточенным и точно нежным взглядом Пети. Снова посмотрел на него. В его глаза. — You came, — почти прошептал Петя. — You called, — на одном уровне громкости ответил Илья, приблизившись ещё на шаг, чтобы его точно было слышно, но тут же отстранился, оказавшись в опасной близости к лицу Пети. — Ты замерз? — спросил Петя, опустив взгляд на стаканчик с кофе, на котором всё ещё покоились пальцы Ильи. — Нет, — Илья неловко мотнул головой. — Не знаю. Ноги замерзли, пока на полу сидел. — Ты мог сесть на кровать. — Там места не было. Илья снова растянул губы в улыбке, точнее, они сами растянулись, не поддаваясь контролю. — Было. Рядом со мной. Илья снова хотел возразить, но так и остался с приоткрытым ртом. Закрыл. Снова открыл и снова ничего не сказал. Стыдно стало почему-то. Прям до кончиков ушей. Петя заметил, конечно. Полезная информация, должна пригодиться… Тупое оправдание. — Ладно, — усмехнулся Петя. — Пошли обратно. Или ты к себе? Спать? Он отлепился от стены, на которую опирался всё это время, и направил взгляд на лифт. — Стой, — осёк его Илья. — Подожди. — Что? Илья сделал небольшой шаг. И дополнил ещё одной половиной шага. Теперь они стояли ещё ближе, чем ранее, наверное, это был их личный рекорд по сокращению дистанции. Ближе, чем можно было объяснить стратегией или спортивным интересом. — Ты правда сам это всё заметил? Про кофе. И чехлы. И про высоту. Зачем? Илья смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как глупо подрагивают его коленки и какие-то внутренности. Ребра, может. Ребра могут дрожать? Или это так легкие сжимаются? И это было одно из немногих чувств, которое он понимает хорошо. Страх. Он боялся получить ответ, но всё равно спрашивал. Наверно, боялся, что этот ответ будет пустым — про тактику, планы, соперничество. И что это окажется чистой правдой. Страшно боялся и снова рисковал. Петя проигнорировал вопрос. — После прокатов пьешь воду не сразу, почему-то, — Петя продолжил говорить так, будто читал научную энциклопедию: вдумчиво и серьезно, ни малейшей запинки. — Через минуту где-то. Тебе тренер подает воду, но ты не сразу пьешь. Может, чтобы отдышаться. Не знаю. Хорошо эмоции контролируешь. Когда злишься — это можно понять только по скулам. Илья выдохнул, чувствуя себя зачарованной главной героиней из детских сказок. — Откуда ты знаешь? — Смотрю на тебя, — пожал плечами Петя. Илья совсем не заметил, как они снова столкнулись взглядами, и не знал, сколько времени они уже находятся в таком положении. Внутренне удивился тому, как спокойно Петя говорит об этом всем, не сводя с него глаз. А Петя дышал медленно-медленно и очень тихо, словно боясь спугнуть диковинного зверька. И снова глядел на него. Только теперь — на влажные, приоткрытые губы, аккуратный нос и резкую линию челюсти. Илья чувствовал себя добычей у льва в клетке. Будто его жрали взглядом. Всё, блять, настолько абсурдно и сюрреалистично. Это похоже на температурный сон. Не происходило одновременно ничего и происходило всё. На битые десять секунд стало жутко страшно снова, теперь из-за того, что их могут увидеть. Илья чувствовал себя нашкодившим школьником, которого застали за прогулом уроков в туалете. И теперь был повод бояться. Потому что это была катастрофа. Потому что Петя был катастрофически близок к его губам. Потому что между ними остались считанные миллиметры и Илья ощущал не только свое сбитое дыхание, но и размеренное чужое. А ещё чувствовал сердцебиение Пети и освободившейся рукой — его распущенные волосы. Но это всё просто адреналин, конечно. Ожидание окончания Олимпийских игр дает свои плоды в виде нервозности, чувствительности и, наверное, раздражительности всем, кроме Пети. Илья свои действия списать на гормоны может, Петя — нет. Петя сделал это осознанно. Илья хочет в это верить.