Flawless

Илье очень плохорошо. Илью целуют в обветренные губы так, что он едва не роняет стаканчик кофе от нежности. Обе руки заняты, оттолкнуть, конечно, Петю он совершенно не может — одна держит этот кусок пластика с автоматным напитком сомнительного качества, другая растворилась где-то между прядей идеально чистых и рассыпчатых волос. Петя вообще всегда очень чисто выглядел, даже после изнуряющих тренировок и выступлений. Ну, в смысле, даже потел красиво, наверное, аристократично, будто это не телесная жидкость по виску стекает, а божьи слезы или что-то вроде того. Илья далек был от Бога. Петя близок. Поэтому и чистый не только внешне, но и внутренне: душа у него будто абсолютно безгрешная и непорочная. Хотя, если целовать мужчину — грех, то теперь они оба грешники. Илья пока не знает, хорошо это или плохо. Это приятно. В губах много нервных окончаний, и Петя умело задевает своими каждое, так, что Илья плавится. Пете, наверное, менее хорошо ощущается стоять с согнутой спиной, но Илья очень надеется, что терпимо; что, во всяком случае, он достоин того, чтобы потерпеть ещё минуту. Или две. Или ещё подольше. В коридоре всё ещё прохладные потёмки, и Илья ёжится, покрываясь мурашками. — Ты как? — снова выдаёт Петя, но теперь очень тихо и очень близко. Прямо ему в губы. А потом трётся об лицо носом, подобно ласковому коту. — Хорошо, — отвечает Илья и на несколько секунд замирает, пытаясь осознать, точно ли это сказал он. Под огромным слоем чувств менялось всё, даже его блядский вечно уверенный и задорный голос. Петя тоже затормозил, прислушиваясь к каждому звуку. — Дрожишь. — Да. Мне холодно. Илья очень нагло врёт, зная о том, что Петя всё понимает. Что кожа у него тонкая и румянец на ней выступает агрессивный не от холода. Петя внимательно смотрит своими безмятежными глазами и серьёзно улыбается. Сдержанно. Он вообще слишком сдержанный для того, кто только что несколько раз поцеловал своего соперника в коридоре, пока за стенкой собраны не пять и даже не десять человек. Блять, какой кошмар, какая катастрофа. Илья прячет лицо в ладони, пока Петя даже не думает отстраняться. Получается так, что щёки Ильи отделены от спокойно вздымающейся груди Пети только его руками. Илье стыдно.

***

Возвращаются в номер Миши через минут десять. Не вместе, конечно. Петя заходит первый, отважившись взять на себя первую волну внимания, но (ничего себе) всем всё равно. Его одаряют только короткими взглядами несколько человек. Петя удивлён крайне, как эта игра всё ещё не наскучила спортсменам. Сколько времени прошло с того, как они начали? Часа два? Больше? С ума сойти. Невообразимо. Илья охуевает не меньше, но выдыхает, усаживаясь туда же, где сидел и ранее, на пол. Он проводит тыльной стороной ладони по своим щекам, надеясь, что это никто не заметит. Надеется, что его в принципе не станет замечать никто, кроме одного человека, потому что, блять, всё ещё горячая раскрасневшаяся кожа лица очень контрастирует с холодными руками. Илья прикрывает глаза, глупо думая, что если он не видит этих людей, то и они его не видят. Это всё гормоны. Вот сейчас ещё немного, Олимпиада закончится, пройдёт церемония закрытия — и всё. Больше они не увидятся. Точнее, увидятся только для того, чтобы Илья его обыграл. — Блять, Petr, — недовольно говорит Пете кто-то из сидящих в комнате, вырывая его из своих мыслей. Илья не понял по голосу, кто сказал, глаза открывать не очень хотел. Понял, что не русскоговорящий, но обученный русскому мату. Наверно, это дело рук Шайдорова. — Which one of them will you take to the bunker? — Surgeon, — уверенно отвечает Петя. Илья закашливается, поглаживая кончиком пальца свою карточку с профессией «хирург». — Are you serious? — уже Миша вскидывает голову, напряжённый до предела, будто от исхода игры зависит его жизнь. — We, блять, have a nuclear engineer, a biologist, an astronaut, but you choose ебучего a surgeon? Петя прыскает в кулак, глядя в серьёзные глаза Шайдорова, когда тот начинает смешивать русские маты с английской речью, чтобы не приходилось переводить остальным. — Yeah, — продолжает парировать Петя, замечая за собой копирование интонации Ильи. Забавно. — Do you think medicine is unnecessary? How will we all live if we don't have a surgeon? — We have a first aid kit, — Максим фыркает, почесывая подбородок. — The reserves will last for three years. — Okay. Yes, but what if an urgent health problem occurs? Like… — задумывается Петя, и все резко замолкают. Илья прикусывает губу, оглядывая всех сидящих в комнате. — Appendicitis? А потом спор разгорается с новой силой, и от Пети, к его счастью, отстают. — Это был очень трудный спор, — громким шёпотом начинает говорить Петя Илье, и Илья вздрагивает, совсем позабыв о том, что Петя сидит как раз на той кровати, на которую он опирается спиной. Петя смеётся, наклонившись поближе к чужому уху, чтобы его было слышно сквозь галдёж. — Я бы хотел отстоять своё мнение лучше, но я не знаю медицинскую лексику. На английском, имею в виду. — У тебя же медсестринское образование есть? — уточняет Илья, но тут же понимает, что ляпнул лишнее, когда боковым зрением видит, что Петя замер от неожиданности. — Я не думаю, что тут кто-то знает латынь. Петя обдумывает необходимость вопроса о том, откуда Илья знает об этом, около трёх секунд, и за эти три секунды решает, что он будет риторическим. У Ильи стучит сердце дико. Даже не столько быстро — возможно, его сердцебиение невольно подстроилось под сердцебиение Пети, — сколько оглушающе громко. Он в ушах ощущает толчки. Он считает удары и пытается убедить себя в том, что ничего не произошло. Ни сейчас, ни получасом ранее. Петя сидит где-то над ним, расстояния между ними хватает, чтобы можно было позабыть друг про друга, но Илья чувствует каждое микродвижение Пети, слышит, как он дышит, как тихо зевает — наверняка прикрывая ладонью рот. Аристократ же. Илья чувствует, насколько хрупко то, что происходит между ними. И болезненно принимает осколок между рёбрами, когда что-то идёт не так. Ладонь Пети оказывается в опасной близости от расслабленной ладони Ильи — даже в очень опасной: лежит на ней. Не сжимает. Просто лежит очень рядом. Илья поглядывает на их руки украдкой, облизывая губы. В номере душно. Кто-то открывает окно нараспашку, и Илья вздрагивает, как тогда, в коридоре, от ворвавшегося прохладного воздуха, а Петя резко убирает руку. Быстро, будто обжёгся. Илья не спеша оборачивается. Петя смотрит куда-то в сторону, не наблюдает за чем-то или за кем-то, а просто пялится в стену и загнанно дышит. Илья и чувствует это, и видит. — What? — тихо спрашивает Илья одними губами. Петя голову не поворачивает, только переводит взгляд на него, сглатывая. Кадык движется. — Ничего, — отвечает Петя свойственно ему спокойно и ровно, так, как обычно отвечает журналистам и поклонникам, и вообще кому угодно. Потом замолкает. — I'm going to sleep, good night everyone, — громко говорит Петя всем, посчитав уходить по-английски некультурным, и уходит, не оглядываясь. Впервые сбегает не Илья. Илья впервые чувствует что-то, подобное мыльному пузырю в горле, когда кто-то уходит.

***

Дверь за Петей закрывается тихо, почти беззвучно, хотя казалось, будто тот хлопнул ей со всей силы. Илья смотрит на неё несколько секунд, потом переводит взгляд на свои руки. Рассматривает каждую линию. Ногти. Шрам, сотворенный лезвием конька ещё в детстве. — Malinin, are you sleeping? — голос Шайдорова вырывает из ступора. Блядский Шайдоров. — Your move. Илья смотрит на свою карточку. Снова гладит пальцем потёртые буквы. — Keep the same, — коротко и хрипло отвечает ему Илья, ощущая, как собственный голос скрипит в ушах, словно вилка по тарелке. Миша кивает и переключается на другой разговор — теперь, кажется, о том, сколько квадратных метров бункера нужно на человека, чтобы не сойти с ума от клаустрофобии. Илья думает, что если бы он был клаустрофобом и его бы заперли в закрытом пространстве, он бы смог это пережить, но только если бы с ним оказался ещё и Петя. Вечно спокойный, надёжный Петя, который куда-то убежал. Илья сидит на холодном полу и чувствует каждый сантиметр расстояния между ними. Он знает, что Петя ушёл не потому, что захотел спать. Очень хорошо понимает, что тот сбежал так же, как и сам Илья сбегал сотню раз до этого, но почему-то от этого знания не становится легче ни капли. Илья всё ещё слышит тихий и низкий тембр Пети, его дыхание, когда он целовал его в коридоре, его размеренное сердцебиение. Все эти звуки будто въелись в барабанные перепонки. Илья отнимает руку от карточки и касается кончиками пальцев своих губ. Ощущает сухие корки и тут же сдирает их зубами. Потом ощущает, как выступает кровь. Потом металлический привкус на языке. И слушает, слушает, слушает. Думает о том, что, может, сейчас Петя стоит за стенкой и тоже слушает, прислонившись всем телом к ней. Это полный пиздец. Вся эта идея — перебороть себя и всё-таки пойти играть в сраные настолки по приглашению Пети — изначально была плохой. Ему стоило остаться в своём номере после тренировки, размеренно сходить в душ, не торопясь и одновременно не сомневаясь в своём выборе, а потом ответить на накопившиеся сообщения от родни в мессенджерах, потом лечь спать и отдыхать до следующей тренировки. То есть до утра. То есть продолжать жить от тренировки к тренировке, от выступления к выступлению.

***

Илье натурально плохо. Его натурально ведёт, когда, сидя уже в своём номере под утро, он чувствует вибрацию телефона в кармане. Ему хочется то ли разъебаться самому, то ли разъебать что-то. Любой предмет, тревожащий его и вырывающий из безнадёжных мыслей об уже спящем Пете. Ты спишь? Илья пялится в экран. Теперь его голова занята безнадёжными мыслями о неспящем Пете.

no

Я тоже Что «тоже»? «Тоже не сплю»? «Тоже думаю о тебе»? «Тоже жалею»? Илья хочет сказать что-нибудь, лишь бы не молчать, чувствует, что если сейчас не напишет ничего, то что-то между ними снова оборвётся, но Петя опережает. Сердце колотится в глотке. Ты в номере?

yes

У себя? Один?

yes. alone

Отправляет и тут же снова жалеет о том, что не обдумал свой ответ, потому что он прозвучал как призыв или приглашение. А Петя молчит. Больше ничего не пишет. Наверно, сейчас пожелает «спокойной ночи» — и всё… Знаю. Выйди в коридор Илья не думает. Слушается безвольной куклой, словно от его конечностей отходят нитки и они привязаны к пальцам Пети. Выходит в коридор. В коридоре всё так же, как и часами ранее, когда они стояли здесь с Петей. Такой же полумрак и тишина, разбавленная только гудением кофейного аппарата. Илья оглядывается и не находит Петю глазами.

where are you?

А потом слышит приглушённые шаги из лестничного пролёта в конце. Идёт на звук и на растрёпанные волосы Пети, собранные в небрежный пучок. На скорую руку, видимо. Илья подходит, сокращает расстояние между ними на несколько метров и останавливается. Смотрит. Петя тоже смотрит. Петя стоит, наклонив голову, плечи — напряжённые, руки в карманах, наверное, сжаты в кулаки. Илья делает маленький шаг, а Петя не двигается, но ему не всё равно. Это видно по глубоко вздымающейся груди под кофтой. Илья делает ещё шаг. Теперь между ними метр. Метр — это так мало. Это такое ничтожное расстояние. Но его преодолевают либо за секунды, либо за вечность. — Зачем ты пришёл? — неуверенно начинает Илья. — А ты зачем вышел? Илья не отвечает и приближается рывком. Он боится медлить. Он знает, что если даст себе слабину на эти мгновения и будет подходить дольше, то что-то обязательно оборвётся. Петя склоняется и утыкается лбом в плечо Ильи. Он дышит рвано и несвойственно себе нестабильно, а ещё дрожит, будто от холода. Но оба знают, что не от него. Илья чувствует, как горячее дыхание согревает его ключицу, и тоже начинает дрожать. — Я не знаю, что делать, — тихо признаётся Петя, словно исповедуется. — Has the strategy run its course? — шутливо спрашивает Илья, растягивая губы в такой же усталой улыбке. — Ничего не понял. — А надо что-то делать? — сдаётся Илья, поняв, что Петя слишком загнан и слишком подавлен, чтобы отнестись к этому несерьёзно. Петя поднимает голову и смотрит на него теперь сверху вниз. Глаза у Пети тёмные. Ужасно глубокие, — думается Илье. Особенно в полумраке. — Надо. Что с этим всем делать? Илья ёжится. — Не знаю. Сейчас я рядом. Этого мало? Петя молчит так, будто внутри у него ураган, сносящий всё на своём пути. Все планы, все тактики, все установки. Илья себя этим ураганом и ощущает. Конечно мало. В его мире, наверное, всегда мало. Всегда нужно решать, вычислять, планировать, раскладывать всё по полкам. А Илье страшно, что если сейчас он будет думать о будущем, то упустит стоящего в согревающей близости с ним Петю и его трепетную открытость. Илья предлагает просто быть. Илья видит, как он напряжён. Как он борется с собой, как напряжены скулы и дёргается уголок губ, а ещё кадык, когда Петя сглатывает. — Трудно? — спрашивает Илья. — Что? — Не думать. Петя усмехается. — Не знаю, не умею. — Научись, — то ли просит, то ли командует Илья. Петя не знает, но он слушается. Петя смотрит долго. Изучает. Ждёт любой сигнал, говорящий о том, что ему не стоит это делать, чем бы «это» ни являлось, но не получает. А потом медленно тянется рукой к лицу Ильи и касается пальцами щеки, поглаживая. — У тебя кожа горячая, — зачем-то говорит Петя. — То есть… лица кожа. А руки холодные вечно. — Врёшь. — Не вру. Я же трогаю. Илья чувствует себя бродячим котом, которого наконец приласкали и согрели. — Ты так и не сказал. — Что? — Зачем пришёл. Петя убирает руку с его лица и ведёт ладонью вдоль тела, спускается с шеи до тазовых костей. Оглаживает каждый доступный сантиметр так, будто проверяет на реалистичность. — Я сидел в номере, — начал Петя. Он вытаскивал из себя слова с самой глубины. Илья это видел. — Смотрел в потолок. Думал. — О чём? — О том, как… О том, что где бы ты ни был, ты всегда со мной. Неважно — тут или там, ты всегда где-то внутри меня. Я всегда чувствую твоё присутствие. И не знаю, что с этим делать. — Пусть будет? — предлагает Илья, чувствуя, как что-то трепещет в груди. — Пусть будет. А то, что будет завтра, — пусть будет завтра. — Хорошо, — кивает Петя смиренно. Илья тянется к нему сам. Встаёт на носочки и так крепко обнимает, что, кажется, может сломать рёбра. Прижимает к себе, проводит носом по шее, чувствуя, что Петя вздрагивает в его хватке после этого. — Спасибо. — За что? — За то, что вышел. — Я всегда выйду, только позови. Петя замирает на секунду, а потом сжимает руки на спине Ильи крепче. Где-то вдалеке звякает лифт, кто-то выходит, шаги приближаются. Илья слышит не только шаги — ещё прекратившееся дыхание Пети в испуге. Тот пытается отстраниться, но Илья не пускает. — Увидят, — тихо-тихо шепчет Петя. — Пусть. — Илья… — Я сказал — пусть. Илья на самом деле тоже боится. Но ещё сильнее он боится упустить что-то очень хрупкое и вечно уползающее из его рук. Илья не видит кто, но видит, что этот кто-то даже не обращает внимания на них, а сразу скрывается за дверью ближайшего к лифту номера. Илья выдыхает. Петя тоже. И они всё ещё стоят, словно приклеенные друг к другу. Петя аккуратно отстраняется и оглядывается. Смотрит по углам потолка — видимо, ищет глазами камеры. На всякий случай. И не находит их, раз наклоняется и робко целует Илью в губы, как ребенок. Или как кот, тыкающийся носом в лицо хозяина. Илья наконец улыбается. Тоже как ребенок. Или как кот. Оба как коты, короче. — Иди спать, — с теплом говорит Петя. — А ты? — Я тоже буду. Если смогу. — Во сколько тебе завтра вставать? — Не знаю. В семь? — А сейчас сколько? — Около четырёх. — Похуй, — ругается Илья и тянет его за руку. Петя не сопротивляется. Ему кажется, что он вообще сопротивляться разучился, когда дело касается Ильи. Илья заталкивает его в свой номер и запирает дверь на замок, продолжая довольно улыбаться. Петя выглядит растерянно, но тоже улыбается. — Спи тут, — говорит Илья. — У тебя одна кровать. — Да. Как и у всех. И что? — Постели на полу, — скромно просит Петя, переминаясь с ноги на ногу. Илья измученно стонет и толкает его на расправленную кровать прямо в одежде. — Стой! Я даже не переоделся. — Тогда иди за «ночными» шмотками на несколько часов сна и возвращайся, — отвечает Илья, продолжая лыбиться. — Пожалуйста. Возвращайся. Петя правда возвращается, уже переодетый в спортивки и помятую серую футболку. Илья выключает свет и заваливается под одеяло. Петя целомудренно ложится рядом. И снова смотрят друг на друга. Долго и жадно, хотя, скорее, боязливо. Боятся не столько друг друга, сколько самих себя. Так и засыпают. Илья — обнимая Петю, подобно обезьянке, обхватывая его конечностями (и хвостом, если бы у него он был), Петя — прижимаясь губами к сухим и мягким волосам, стараясь набрать в лёгкие побольше его запаха.