Храм Муз

Кроули, 1831, Ламберхерст, Англия Хотя со дня встречи с Лилит минуло уже два года, Кроули часто мысленно возвращался к их разговору, перекатывая каждую его деталь в голове, словно блестящую монету между пальцами. Любопытство не давало ему покоя: когда хозяин борделя наведывался в трактир, Кроули хотел расспросить его о заведении, но стоило ему открыть рот – и он начинал запинаться, язык словно деревенел. Люсьен, казалось, находил Кроули забавным, однако был достаточно тактичен, чтобы не подчеркивать его неловкость, и неизменно оставлял щедрые чаевые. Кроули вздохнул и с досадой пнул землю, глядя, как Люсьен в очередной раз уезжает от трактира – еще одна возможность была безвозвратно упущена. Он был уже в том возрасте, когда пора самому прокладывать дорогу в жизни, но как? У Кроули не было никаких особых умений, ради которых стоило бы покинуть насиженное место. Он знал, что дядя Амос рассчитывает на него: тот ждал, что племянник продолжит работать и со временем унаследует трактир. Это сулило безбедную жизнь, но в бесконечной рутине ежедневного труда от зари до зари не было ни капли веселья, а уж торчать в захолустье, где отродясь не случалось ничего интересного, и вовсе было тошно. Кроули хотелось жить жизнью тех, у кого есть деньги, а не тех, кто вынужден их зарабатывать. «В следующий раз», – решительно сказал он себе. Во время очередного приезда Люсьена Кроули выжидал момента, когда сможет поговорить с ним с глазу на глаз. Пока Люсьен развлекал публику в общем зале, Кроули ушел к себе в комнату, чтобы скоротать время и собраться с духом. Он скинул рубашку и критически осмотрел свое отражение в небольшом настенном зеркале. Пожалуй, он был недурен собой: за последние пару лет худощавое тело немного раздалось в плечах, и он стал больше походить на мужчину, чем на того мальчишку, каким был прежде, хотя лицо все еще оставалось раздражающе юным. Кроули поиграл окрепшими от тяжелой работы жилистыми мышцами на руках и груди, но, к его огорчению, в нем самом не было и намека на тех широкоплечих силачей, которыми он восхищался. Нахмурившись, он дернул себя за рыжий локон, жалея, что волосы не модного золотистого оттенка, и со вздохом повалился на кровать. Когда Люсьен собрался уезжать, Кроули подвел ему коня, понимая: сейчас или никогда. Тем утром он потратил уйму времени, вычищая мерина до тех пор, пока шкура не засияла, и выскреб каждую крупицу грязи из седельных швов. Он в тревоге ждал, когда Люсьен обратит на него внимание, и когда тот, поблагодарив, полез в кошель за монетой, Кроули выпалил желание, что жгло его сердце каленым железом: – Можно мне поехать с вами и работать на вас? Люсьен вскинул голову, его брови изумленно взлетели вверх. Он молчал, и Кроули, нервничая, заговорил быстрее: – Я буду трудиться не покладая рук, сэр, клянусь, вы такого усердия и не видывали. Я исполню любое ваше поручение, все, что ни прикажете. Люсьен прищурился, а затем спросил: – Ты хоть знаешь, чем занимаются те, кто на меня работает? Они ублажают других. Проще говоря, им платят за то, что они предаются блуду. Кроули кивнул, чувствуя, как сердце бьется о ребра, словно пойманная птица. – Да, я... я говорил с Лилит, она мне все рассказала. Я справлюсь, я только об этом и думаю с той самой поры. Выражение лица Люсьена стало задумчивым. – Сними картуз. Кроули сорвал его, поспешно пригладил волосы пятерней и крепко сжал головной убор перед собой. Люсьен оглядел его с ног до головы, затем подошел ближе, бесцеремонно взял Кроули за подбородок и повернул его лицо вправо, затем влево, оценивающе разглядывая. Он что-то задумчиво промычал, отпустил его и принялся постукивать пальцами по бедру. – Обычно я не вербую мальчишек из конюшен, – сухо заметил он. – Я не мальчишка, – огрызнулся Кроули, сам удивляясь тому, что нашел в себе смелость возражать человеку, при виде которого годами терял дар речи. – Я знаю, что выгляжу молодо, но мне уже двадцать... ну, или скоро будет, какая разница. – Неужели? – Люсьен снова окинул его недоверчивым взглядом. Кроули вздернул подбородок. – Да. Спросите Амоса, он подтвердит. – Хм. А что скажет на это твой отец? – Он мне не отец, а дядя. У меня нет родителей. – Понятно. – Люсьен поджал губы. – Что ж… ты довольно смазлив, а рыжие сейчас в цене, но одних внешних данных мало. Кому ты отдаешь предпочтение: девкам или парням? Щеки Кроули вспыхнули, что, кажется, позабавило Люсьена; его губы тронула легкая усмешка в ожидании ответа. – Я... э-э... и тем, и другим, полагаю? – неуверенно ответил Кроули, главным образом потому, что считал такой ответ правильным в данной ситуации. Люсьен склонил голову набок. – Полагаешь? И кого же из них ты уже успел отыметь? Кроули мотнул головой и, заикаясь, признался: – Н-никого, сэр, но я... я очень хочу. – Его лицо пылало так, что он был бы рад, если бы земля разверзлась и поглотила его на месте вместе с этим позорным признанием. Интерес у него, конечно, был, и немалый: он предавался фантазиям по ночам в темноте своей каморки и зажимал рот рукой, чтобы заглушить стоны. Но дядя Амос загружал его работой в трактире, который был открыт круглые сутки. А всякий раз, когда какая-нибудь местная девчонка пыталась заговорить с Кроули, проявляя явный интерес, он лишь мычал что-то нечленораздельное и в жутком смущении спасался бегством. Наблюдая за тем, как привлекательные постояльцы расходятся по своим комнатам, он гадал, каково это – проскользнуть к ним под покровом ночи. Ему казалось, что так было бы проще: черпать смелость в анонимности и мимолетности встречи, притворяться уверенным и соблазнительным перед теми, кто его совсем не знает. Проклятье, надо было солгать – Люсьену вряд ли нужен неопытный юнец. Но у Кроули было предчувствие: попытайся он схитрить, Люсьен увидит его насквозь и больше не захочет иметь с ним никаких дел. Однако, вместо того чтобы потерять интерес, Люсьен, казалось, заинтересовался еще больше и задумчиво уставился на него. – Est-ce que tu parles français? (Ты говоришь по-французски?) – Oui. Mon père était français. (Да. Мой отец был французом.) – Хм. – Люсьен снова перешел на английский. – Грамоте обучен? Читать, писать умеешь? Кроули замялся и посмотрел на свои сапоги, чувствуя себя полным идиотом. – Немного. Дядя не очень-то горел желанием отдавать меня в школу. – Он решительно поднял голову. – Но я просил пастора поучить меня, когда выдавалось свободное время, и он подтвердит, что я схватываю все на лету. Люсьен еще немного помолчал, затем вскочил в седло и коротко кивнул. – Я вернусь через полгода. Если к тому времени ты не передумаешь, мы поговорим обстоятельнее. А пока, если ты всерьез хочешь, чтобы я взял тебя к себе, ты должен это заслужить. Перво-наперво приложи все усилия, чтобы научиться говорить как благородный человек. Мне не нужен тот, чья речь звучит так, будто он только что вылез из сточной канавы. И над чтением тоже поработай. – Слушаюсь, сэр! – с готовностью отозвался Кроули. – Далее. Ты принесешь мне больше пользы, если тебе будут по душе и мужчины, и женщины, так что тебе следует поразвлечься и с теми, и с другими, чтобы разобраться в себе. Однако – никакого проникновения, в любом виде. Ты мне даром не нужен, если подцепишь дурную болезнь или будешь вынужден жениться на девке, которую обрюхатишь. Кроули кивнул. – Я не шучу, парень, – строго произнес Люсьен. – Не смей мочить свой фитиль в чужих медовых горшках или мужских задницах и сам никому не давайся, пока я не позволю. Если ослушаешься – я узнаю. – Да, сэр, клянусь сэр, – горячо заверил Кроули, ни капли не сомневаясь, что Люсьен способен одним взглядом проникнуть ему прямо в душу. Люсьен хмыкнул. – Ну ладно. Увидимся через полгода. Если желание не пропадет – тогда и потолкуем. Кроули радостно согласился, чувствуя, что готов пойти за этим человеком хоть на край света, если тот потребует. Как только Люсьен скрылся из виду, Кроули начал отсчитывать дни до его возвращения. *** Наши дни, 1841 год. Лондон, Англия Кроули всю ночь спал из рук вон плохо, что, впрочем, было для него делом привычным. Стоило ему проснуться, как мысли возвращались к тому поцелую, а когда удавалось забыться сном, ему грезилось прикосновение крепкого тела к своему и податливый, манящий рот... Он проснулся ни свет ни заря после особенно соблазнительного сна, в котором голова графа покоилась у него между ног, а тот издавал те же стоны наслаждения, что и при дегустации изысканного десерта. Постепенно приходя в себя, Кроули осознал, что его бедра ритмично вжимаются в матрас – точно так же, как во сне он подавался навстречу лорду. Он попытался удержать ускользающее видение и дать телу разрядку, изо всех сил вжимаясь эрекцией в постель, чувствуя, как мошонку стянуло от желания, но сон окончательно развеялся, и удовлетворение ускользнуло. В конце концов он сдался и перевернулся на спину с долгим разочарованным шипением. Он не был зеленым юнцом, чтобы так трепетать из-за обычного поцелуя, но память о том, как крепко прижимали его руки графа, как тот разомкнул губы навстречу его собственным – тепло и нежно, но с такой уверенностью, что он почувствовал это до самых кончиков пальцев – преследовала его, словно один из духов, которых вызывала Трейси. Кроули прекрасно понимал, что его тянет к графу, и это влечение только росло с каждой минутой, проведенной вместе. В этом человеке было нечто такое, что неодолимо манило к себе. Он был достаточно хорош собой, хоть и не обладал броской красотой. Но в нем было нечто, что делало его еще притягательнее: ясный, умный, прямой взгляд, выразительный рот, на котором одинаково легко появлялась и добрая улыбка, и лукавая усмешка во время их словесных перепалок, и крупная, притягательно мягкая фигура. Даже если забыть о плотском влечении, Кроули и впрямь нравилось проводить с ним время. С графом было проще общаться, чем с кем-либо еще, и в голову Кроули начали закрадываться фантазии о более длительном контракте. Не только, чтобы до беспамятства иметь этого мужчину перед жарким камином на мягкой шкуре, но и чтобы после просто лежать в объятиях друг друга, шепча на ухо всякие нежности. Проклятье. Кроули в сердцах потер лицо. Что за чушь. Он слишком хорошо знал, что нельзя давать волю романтическим чувствам к покровителю, а лорд Фелл даже не был его любовником, если уж на то пошло. Почему общество графа так будоражило Кроули, он и сам не понимал, и не одобрял этого. Скорее всего, дело просто в том, что он слишком давно не удовлетворял нужды своего тела – и он снова застонал от этой мысли, понимая, что в нынешнем положении его либидо вряд ли получит утешение в ближайшее время. Он попытался снова уснуть, но тщетно, и в конце концов сдался и оделся, раздосадованный тем, что встал в такую рань, когда еще нужно зажигать фонарь. Поскольку даже лорд Фелл вряд ли уже поднялся, Кроули решил скоротать время за письмом, которое давно обещал написать. «Дорогая Мари, Прошу прощения, что так долго не отвечал на твое последнее письмо; у меня нет достойных оправданий, но я попытаюсь загладить свою вину, поведав тебе историю, которая тебя позабавит. Я вполне ожидаю, что ты до колик в животе будешь хохотать над ситуацией, в которой я оказался, – только смотри, не надорвись. Все началось с того, что Трейси устроила мне контракт с одним лордом. Назову его Ангелом (знаю, звучит нелепо, но ты бы его видела – он вылитый ангел с классического полотна: весь в пушистых белых кудряшках, с круглым херувимским личиком). Так вот, для начала: этот контракт приобрел другой лорд в подарок нашему Ангелу, но произошло какое-то недоразумение, и при первой встрече он принял меня за камердинера! И вот стою я в его спальне...» Пока он запечатывал письмо, думая о том, как Мари будет подтрунивать над ним в ответном послании, небо достаточно посветлело, и Кроули решил, что граф, скорее всего, уже встал. Он спустился вниз, не зная, какой прием его ждет после вчерашнего поцелуя. Остаток вечера прошел вполне мирно, и поездка в карете обратно в дом лорда Фелла была тихой, но не тягостной. Ему показалось, что граф задержался в коридоре чуть дольше необходимого, прощаясь с ним, но потом все же развернулся и скрылся в своей комнате. Легкое волнение шевельнулось в груди Кроули, когда он вошел в столовую. Он выдохнул с неосознанным им самим облегчением, когда граф поднял голову и поприветствовал его той же лучезарной улыбкой, которой всегда одаривал. – Доброе утро, дорогой мой. Хорошо ли вам спалось? – Да, – соврал Кроули, улыбаясь в ответ. – А вам? – Вполне прилично. Кроули вскинул бровь, присаживаясь и потянувшись к чайнику. – Это такой вежливый способ сказать, что на самом деле вам спалось из рук вон плохо? – М-мм. Иногда на меня нападает бессонница, и сон ускользает; прошлая ночь была как раз из таких. Впрочем, я к этому привык и вполне справляюсь, если изредка не досплю. Проблемы начинаются только тогда, когда это затягивается на несколько ночей подряд. Кроули принял это к сведению и искоса взглянул на лорда, подливая сливки в чай. – Я... надеюсь, что не мои действия стали причиной вашего беспокойства, помешавшего сну. Их взгляды встретились, и в глазах графа ясно отразилось воспоминание о поцелуе. Кроули открыл рот, чтобы что-то сказать – он и сам не знал что, – но в этот миг граф отвел взгляд и уткнулся в газету. Его щеки слегка порозовели, но он ничего не ответил, подняв лист повыше – ясный знак того, что разговоры на эту тему не приветствуются. Кроули поморщился и сосредоточился на чае. Он погрузился в раздумья, гадая, не стоит ли ему, невзирая ни на что, набраться смелости и обсудить их поцелуй начистоту. Может, еще раз подтвердить, что ему понравилось, дабы развеять любые сомнения в душе графа и дать понять, что Кроули не прочь повторить? Он и не заметил, что слишком долго мешает чай, пока не почувствовал, как рука графа легко легла на его собственную. Кроули замер и поднял взгляд на ласковые синие глаза. – Никакого беспокойства, мой дорогой мальчик. Рука графа еще на мгновение задержалась на его руке, большой палец ободряюще погладил кожу. Кроули кивнул, перевернул ладонь и слегка сжал руку лорда. Граф ответил коротким пожатием, затем отстранился и снова вернулся к газете. – Хм, скоро намечается новая национальная перепись населения. Как любопытно. Я впечатлен тем, сколько людей в ней задействовано. Кроули охотно принял смену темы. – Смутно припоминаю разговоры о переписи, когда был мальчишкой. В этой есть что-то особенное? – О да, эта обещает быть куда точнее, – с воодушевлением сказал граф. – Это первый случай, когда они попытаются собрать все формы переписи в один день, что сделает данные гораздо более полными и точными. – Полагаю, это важно? – Еще бы! – горячо отозвался лорд Фелл. – Чем точнее перепись, тем лучше. Она позволит понять, сколько у нас мужчин призывного возраста на случай войны, как следует планировать посевы зерна, а сведения о профессиях дадут Королеве представление о том, какие социальные реформы действительно необходимы. Она предлагает поразительные меры – усилить безопасность на шахтах, ввести обязательное школьное образование, ограничить детский труд. Эти сведения станут прочной основой, чтобы подготовить и провести через парламент соответствующие законы. Кроули улыбнулся его энтузиазму. – Вы и впрямь ангел. Граф нахмурился и резко спросил: – О чем это вы? Кроули замялся. – Неужели вы не знали, что, по всей видимости, удостоились завидного прозвища Брайтонский Ангел? При этих словах выражение лица графа разительно переменилось. Его обычно открытое, живое лицо словно окаменело, а губы сжались в тонкую линию. Он снова опустил взгляд в газету. – Ах. Да, это. Я стараюсь не обращать внимания на нелепые ярлыки, которыми люди так любят разбрасываться, – процедил он сквозь зубы. Не понимая, почему граф так отреагировал, Кроули пристально наблюдал за ним. Он колебался, но любопытство пересилило осторожность. – Часто в таких ярлыках есть зерно истины. Вы знаете, откуда взялось это прозвище? Граф поморщился. – Понятия не имею. – Он с решительным видом поднял газету, всем своим видом показывая, что поглощен чтением. Кроули ни на секунду не поверил в это, но настаивать не стал. Здесь явно крылось нечто большее, но если граф не желал делиться, он имел право на свои тайны, и Кроули не хотел его расстраивать. Весь остаток трапезы он изо всех сил старался развлечь графа непринужденной беседой и в конце концов был вознагражден раскатистым смехом над одной из забавных историй. – Да не может быть! – Клянусь вам! – Кроули улыбнулся, только что закончив рассказ о том, как один лорд распорядился привезти живого тигра к себе в дом на вечеринку. Зверя вырастил с колыбели владелец бродячего цирка и божился, что тигр смирный, как обычный котенок. – И эта бестия взяла и наложила кучу прямо посреди его персидского ковра! Все присутствующие были слишком хорошо воспитаны, чтобы признать существование такой грубой вещи, как тигриное дерьмо. Видели бы вы их лица, когда они пытались поддерживать светскую беседу, при том что стояла такая вонь, что дышать было невозможно. Граф, посмеиваясь, вытер слезы. – Охотно верю. Я уже не раз ловил себя на мысли, что попал в какой-то очень странный мир. – Он отложил салфетку и поднялся. – О, чуть не забыл. Я получил приглашение на пикник, который устраивает лорд Саммерсет сегодня днем в Гайд-парке. Я не собирался идти, но, возможно, вы захотите побывать там от моего имени? Кроули тоже встал. – Я бы с удовольствием, но это будет выглядеть неправильно – если я пойду туда без вас. Будет лучше, если нас будут видеть вместе как можно чаще, и притом, – он озорно усмехнулся, – блаженно счастливыми от того, что мы идем под руку. Граф вскинул бровь. – И что же мне, позвольте узнать, нужно делать, чтобы выразить подобное чувство? – О, вы могли бы с обожанием заглядывать мне в глаза, ловить каждое мое слово и с придыханием шептать: «О, мистер Кроули», – когда я скажу что-нибудь остроумное, – небрежно бросил он. – Ну и, разумеется, вести себя так, будто каждое мое слово – верх гениальности. Граф открыто рассмеялся, и в его глазах заплясали искорки. – Вы забыли ту часть, где вы возлежите на шелковых подушках, а я кормлю вас виноградом без косточек. – О, вы начинаете схватывать суть, – ухмыльнулся Кроули. – Ну хорошо, пойдем вместе. Признаюсь, на таких сборищах я часто чувствую себя не в своей тарелке, но в вашем обществе мне так уютно, что это меня поддержит. И я не представляю, зачем кому-то притворяться, чтобы показать удовольствие от вашей чудесной компании, – уж мне-то точно не придется. И вот так, когда Кроули уже казалось, что он успешно воздвиг привычную стену холодного безразличия, граф небрежно швырнул в нее пушечное ядро, которое разнесло стену в щепки, оставив Кроули стоять с ватными ногами и в каком-то оцепенении смотреть на лорда. Как обычно, граф, казалось, ничего не заметил. – Если позволите, мне нужно закончить кое-какую переписку перед выходом. Надеюсь, вы не заскучаете один? Кроули удалось отлепить внезапно ставший непослушным язык от неба. Полагаясь на годы светской выучки, он ответил: – Да, разумеется. Я вполне способен сам себя занять, не беспокойтесь обо мне. На самом деле мне нужно совершить пробежку; закончу с этим и приведу себя в порядок перед пикником. – О? Весьма энергичное упражнение, похвально. Что ж, тогда увидимся днем. Кроули поклонился. – Буду с нетерпением ждать возможности насладиться вашим обществом, милорд. Лорд Фелл скорчил гримасу и нетерпеливо махнул рукой, выходя из комнаты и бросив через плечо: – Я же сказал – никаких формальностей между друзьями! Друзья? Кроули моргнул, глядя вслед уходящему графу. Когда они прибыли в Гайд-парк, Кроули взял графа под руку и окинул взглядом пеструю толпу аристократов, собравшихся на празднике. – С чего желаете начать? Мы могли бы прогуляться вдоль реки, чтобы показать себя и позволить заинтересованным лицам подойти к нам, или же сразу окунуться в толпу. Вон там лорд Саммерсет, нам следует первым делом засвидетельствовать почтение хозяину, а затем... – он оглядел присутствующих. – О, превосходно, герцогиня Девонширская здесь. Вы с ней знакомы? – спросил он, поворачиваясь к графу. Лорд Фелл послушно посмотрел на пожилую матрону, одетую в безупречное, хоть и слегка старомодное платье из тонких тканей с богатой отделкой, но без широкого кринолина, который сейчас был в моде. Кроули восхищался формой, которую кринолины придавали платьям, хотя, пробираясь сквозь толпу на приемах, он порой чувствовал себя так, словно его осаждает батальон юбок. К тому же он никогда не мог смотреть на них по-прежнему после одного памятного вечера, когда одна из его любовниц взяла его с собой в оперную ложу. Там он тайком скользнул под ее необъятный кринолин и опустился на колени между ее раздвинутыми бедрами. Скрытый от взоров любого, кто мог случайно заглянуть в ложу, он был безумно возбужден сознанием того, что находится на виду у всех, пока усердно ласкал ее ртом, одновременно работая рукой над собственным членом. Даже само воспоминание об этом заставило пах напрячься. – Кажется, нет, – неуверенно ответил граф на вопрос Кроули о герцогине. – В прошлом Сезоне на меня обрушился такой вихрь знакомств, что я не могу быть уверен. – Хм, тогда мне придется найти кого-то, кто вас представит. Она та еще мегера, но принадлежит к очень древнему аристократическому роду, и попасть к ней в милость – ключ к приглашениям на самые закрытые вечеринки. Граф кивнул. – Разумеется. Я буду рад познакомиться с кем угодно, если это пойдет вам на пользу. – Это и вам на пользу. Часть нашего уговора состоит в том, что я помогаю вам утвердиться в Свете и познакомиться с нужными женщинами, чтобы составить партию. Граф недовольно хмыкнул. – Ох, давайте хоть сегодня забудем обо всем этом? День такой чудесный, и я предвкушал непринужденную прогулку. Пусть самым большим потрясением за сегодня станет чтение сборника рассказов Натаниэля Готорна, который я прихватил с собой; некоторые из них просто кровь в жилах леденят. Вполне достаточно волнений на один день, вы не находите? Лорд Фелл выжидательно выгнул бровь, на его губах играла легкая усмешка, но тут же его лицо приняло выражение искреннего огорчения. – Ох, но вы-то, конечно, хотите завязать нужные знакомства. Я буду рад представить вас кому угодно и расписать ваши многочисленные достоинства. Кроули хмыкнул и протянул: – Вряд ли мои достоинства – это то, что интересует окружающих во мне. Граф недовольно нахмурился, но промолчал. Кроули окинул взглядом отдыхающих, узнавая знакомые лица и отмечая, что многие высокопоставленные особы выбрались в парке насладиться необычайно хорошей погодой. Он заметил герцогиню Де Сантис, которая, казалось, весьма заинтересовалась им на балу у Девайсов. Взгляд Кроули задержался на ней. Граф прав: это была отличная возможность подыскать следующий контракт. Но он не мог отрицать, что было бы приятно хоть на день не думать о делах. Это утомляло – не только заученная лесть нужным людям, но и тщательно выстроенная пустая болтовня, призванная выставить его покровителя очень важной персоной (что в иных случаях было задачей не из легких). Граф, казалось, не ждал и не хотел от него ничего подобного, и искушение просто насладиться обществом этого человека взяло верх. – Нет, вы правы, день слишком хорош, чтобы думать о работе. Как насчет прогулки вдоль озера? Когда он предложил руку, лорд Фелл тепло улыбнулся и принял ее. Они неспешно пошли по берегу, любуясь пейзажем и ведя праздные беседы, не обращая внимания на прогуливающиеся пары вокруг. В конце концов они вернулись к месту пикника и смешались с толпой. Кроули поболтал с парой матрон о выборе тканей для портьер. Лорд вежливо слушал какое-то время, а затем извинился и отошел. Когда Кроули встретил его позже, тот оживленно обсуждал с лордом Тидуэллом какие-то международные договоры, в которых Кроули ровным счетом ничего не смыслил, поэтому направился к столам с напитками. Наливая стакан лимонада, он услышал, как кто-то рядом кашлянул, и, обернувшись, увидел герцога Хейвена. Кроули вежливо улыбнулся и склонил голову. – Добрый день, Ваша светлость. – Добрый день, мистер Кроули. Я решил поинтересоваться, должным ли образом вы заботитесь о моем графе. «Он не твой», – подумал Кроули с неожиданной яростью, от которой ему захотелось оскалиться, но он сохранил на лице дежурную улыбку. – Полагаю, мы оба наслаждаемся обществом друг друга, Ваша светлость. Герцог ухмыльнулся, медленно окинув Кроули взглядом с головы до ног, и в его глазах блеснул недобрый огонек. – В этом я ничуть не сомневаюсь. Однако я сильно сомневаюсь, что его общество кажется вам столь же приятным, как ваше – ему. Кроули напрягся, но его спасло то, что герцога кто-то окликнул. Они оба обернулись и увидели приземистого лысеющего мужчину, идущего к ним; лорд Фелл плелся следом с выражением явной тоски на лице. Кроули узнал в новоприбывшем лорда Сандальфона, человека довольно скользкого нрава, но обладавшего титулом и достаточными деньгами, чтобы на его манеры смотрели сквозь пальцы. Его лысина сияла, словно начищенная, а грузная фигура так натягивала пуговицы песочного жилета, что казалось, те в любой момент могут проиграть эту доблестную битву и разлететься во все стороны, как стайка воробьев. – Послушай, Габриэль, скажи Азирафелю, что доход от иностранных активов куда выше, чем от внутренних. Герцог вскинул бровь. – Разумеется, это известно любому умному человеку. Лорд Сандальфон повернулся к лорду Феллу: – Я же вам говорил, инвестиции в судоходство – верное дело. – Да, но, как я уже сказал, я действительно не думаю, что корабли – это та область, в которой я достаточно разбираюсь, чтобы вкладывать деньги... Герцог пренебрежительно хмыкнул и перебил его: – Не в корабли, Азирафель, а в судоходство, старайся не отставать. Вот почему тебе нужно руководство опытных мужей; у тебя явно нет головы для таких вещей. – Именно, – расплылся в улыбке лорд Сандальфон, и солнечный луч отразился от его золотого переднего зуба, как от зеркала. – Нам, конечно, нужен капитал для небольшого флота, но эти вложения принесут гарантированный успех в торговле с Америкой... Вконец растерявшись, граф, казалось, не знал, что ответить. Он открыл рот, но лорд Сандальфон пресек попытку возразить и пустился в агрессивное расписывание выгод сделки. Кроули слушал в пол-уха, наблюдая за графом, чья маска вежливого интереса становилась все более натянутой. Лорд Фелл пытался вставить замечание о сомнительности предприятия, но и Сандальфон, и Хейвен решительно отметали его возражения, заявляя, что смыслят в этих делах куда больше, и что они, конечно же, желают ему только добра. Плечи графа поникли под их общим натиском, он словно съежился, как будто надеясь, что если уменьшится в росте, то на него перестанут обращать внимание. Когда лорд Сандальфон сделал паузу, чтобы назвать очередной довод в пользу своего гениального плана, Кроули шагнул к лорду Феллу. Приняв вид глубочайшего сочувствия, он взял его под руку. – Простите меня, милорд, что выдаю вашу тайну, но я просто не могу спокойно смотреть, как вы страдаете. Граф воззрился на него с явным недоумением. – Э-э... Кроули повернулся к остальным. – Уверен, вы знаете о трагической гибели его горячо любимых кузенов? Корабль, на котором они плыли, затонул. Вся семья погибла. Лорд Сандальфон нахмурился. – Да, я слышал что-то такое. Кроули понизил голос до доверительного шепота. – Они были ему очень дороги, и он до сих пор безутешен в своем горе, что, уверен, вам вполне понятно. Сама мысль о вложениях в коварное море, погубившее его родных, пробуждает в нем столь болезненные воспоминания... – он осекся, будто сам был глубоко опечален этой потерей. Лорд Сандальфон и герцог посмотрели на лорда Фелла, который закивал и поспешно добавил: – Ах... да, именно так. Я просто вне себя... ах, спасибо, дорогой мой. – Он взял платок, который Кроули вытянул из кармана, и прижал его к глазам. Собеседники выглядели крайне неловко при виде столь немужского проявления чувств. – Быть может, прогулка по аллее поможет вам прийти в себя, милорд? – участливо спросил Кроули. – Да-да, именно то, что нужно. Прошу нас извинить, господа. Они откланялись и поспешно ушли. Отойдя на приличное расстояние, граф вернул Кроули его сухой платок. – Не знал, что вы осведомлены о моих отношениях с кузенами. – Что? – Кроули удивленно посмотрел на него. – Я не... стойте, вы их и впрямь знали? Мне говорили, что вы их дальний родственник, так что я решил, что вы с ними в жизни не виделись. – Ох. Кроули ждал, и когда граф промолчал, он подтолкнул его: – Значит, вы все-таки были знакомы? – Да, – просто ответил граф. Он взглянул на Кроули. – Ловко вы это придумали, жаль мне самому такая отговорка не пришла в голову. Сандальфон вцепился в меня мертвой хваткой с этими своими вложениями. Я вежливо отказывался, но этот человек прилипчив, как морской желудь. Надеюсь, теперь он отстанет. В этой истории с прежними владельцами титула Истгейт явно крылось что-то еще, но граф, похоже, не был склонен откровенничать и перевел разговор. – О, смотрите, подают обед, давайте займем очередь, пока не расхватали все самое вкусное. В очереди к буфетным столам они стояли позади миниатюрной темноволосой женщины с маленьким ребенком на руках. Она была элегантно одета в синее полосатое льняное платье, складки которого подчеркивали тонкую талию. Кроули скользнул по ней взглядом. Это привлекло ее внимание, и она обернулась; из-под синей шляпки, украшенной рядами белых кружев, на них смотрели ярко-голубые глаза. – Энтони! Не знала, что ты здесь будешь! Ах ты негодник, почему не сказал мне? Кроули улыбнулся ей. – Добрый день, Лилит. Это было спонтанное решение, и я... – он замялся. – Я не был уверен, что ты захочешь меня видеть. В его положении, Кроули часто приходилось осторожничать, гадая, где людям его профессии будут рады. С аристократами-мужчинами проблем обычно не возникало, если только они не были чрезмерно спесивы. Мужчины достаточно ведомы своими желаниями, так что они приветствуют фаворитов, которые хороши собой, обучены манерам и умеют развлекать беседой. А заманчивая возможность разделить с ними ложе делала таких спутников еще более желанными. Для многих аристократок же фаворитов официально не существовало. В разговорах о них упоминали только шепотом и с глазу на глаз. Порядочная дама никогда бы не призналась, что вообще знает о существовании такой профессии. Поэтому Кроули приходилось мириться с нелепыми формулировками, когда любовница представляла его: «Мой добрый друг», «Мой верный спутник» – будто это могло кого-то обмануть. Все, кроме совсем уж юных и наивных, прекрасно понимали роль Кроули. Он не жил в Лондоне в то время, когда Лилит выпала редчайшая удача выйти замуж за своего покровителя, но легко представлял, какой скандал это вызвало – по крайней мере до тех пор, пока Свет не нашел себе новый повод для пересудов. Переехав в Англию и начав прокладывать себе путь наверх, Кроули лишь изредка сталкивался с Лилит на приемах и так и не понял, будет ли она держаться от него на расстоянии, стремясь окончательно порвать со своим прошлым. Лилит насмешливо фыркнула. – Ты всегда желанный гость на любом моем приеме. – Ее взгляд переместился на графа. – Добрый день, лорд Фелл. Лорд поклонился. – Добрый день, леди Саммерсет. Благодарю за ваше гостеприимство и чудесный пикник. День выдался на славу. – Хороший повод выйти в свет, пока дети резвятся на воздухе, – сказала она, ласково взъерошив темные волосики мальчика, который сонно прижался к матери. – Это ваш второй? – спросил Кроули, легонько коснувшись костяшкой пальца румяной щечки малыша. – Третий. Все мальчишки, к моему прискорбию. В доме стоит бесконечный топот и шум. Я уже заявила мужу без обиняков, что в следующий раз он обязан подарить мне девочку. – Желаю вам в этом удачи, – усмехнулся Кроули. Лилит снова обратилась к графу: – Милорд, я знаю, что вы в Свете человек новый, есть ли здесь кто-то, с кем вы еще не знакомы? Я могла бы назвать вам имена. Граф признал, что здесь немало незнакомых ему лиц. И пока он указывал на тех или иных господ, леди Саммерсет называла их имена и титулы, с упоением добавляя сочные подробности. К тому времени, как они добрались до буфета, их уши были полны историй о том, чьи любовные письма просочились в газеты, чью дочь внезапно спровадили к родственникам в деревню (что заставляло всех гадать о тайной беременности) и кто прогуливается у озера с девицей под руку, будучи помолвленным со своей кузиной. Они помогли леди Саммерсет с тарелками, так как ее руки были заняты спящим сыном, и проводили до пледа, где расположился ее муж, занятый присмотром за двумя другими сыновьями при помощи няньки, а затем отправились искать место для себя. После обеда, когда все приятно насытились, гости расположились на траве или прогуливались парами. Заверив лорда Фелла, что он ничуть не возражает, если тот немного почитает, Кроули достал свой альбом и карандаши. Глядя на озеро Серпентайн, он начал легкими штрихами набрасывать очертания далекого берега. Небо было ясным, но он любил рисовать облака, поэтому добавил их в набросок. Часто его пейзажи были мрачными, с тяжелыми, налитыми дождем тучами, грозящими ливнем над затененным ландшафтом, но сегодня он чувствовал себя иначе, и облака выходили легкими, перистыми, тающими по краям. Взгляд Кроули метался от бумаги к горизонту, карандаш ловил контуры деревьев, и он поймал себя на мысли: хотя он еще не пробовал рисовать людей, может, в следующий раз стоит взять тот анатомический атлас, что купил ему Азирафель, и попробовать. Людей рисовать куда сложнее, чем природу; тут требуется гораздо большая точность. А поскольку рисование было для Кроули лишь праздным хобби, он не особо стремился тратить силы на совершенствование навыков. Но, пожалуй, было бы неплохо немного испытать себя, попробовать что-то новое. Рисовать фигуру целиком казалось слишком сложной задачей для начала, но можно ведь начать с какой-то одной черты? Уха, к примеру, или глаза. Обычно он рисовал с натуры, а не по памяти, но один глаз стоял перед его мысленным взором так отчетливо, что он совсем ушел в работу, пока голос Азирафеля не вырвал его из забытья. – Какой необычный выбор. Это око Божье взирает с небес, благосклонно оценивая труды человеческие? Кроули моргнул и посмотрел в альбом. Он набросал озеро, обрамленное деревьями и увенчанное облаками... а сбоку от облаков с бумаги на него смотрел большой глаз с полуопущенным веком и длинными ресницами; морщинки в уголке указывали на то, что его обладатель улыбается. Будь у него с собой цветные карандаши, радужка была бы голубой. Кроули густо покраснел, осознав, что нарисовал глаз графа. Он сделал это, даже не задумываясь, а теперь объект его вдохновения склонился над плечом – так близко, что Кроули кожей чувствовал исходящий от него жар. Он поспешно отложил альбом. – Ах, нет, я просто... практиковался в чем-то новом. Говоря это, он повернулся к собеседнику и резко замер, поняв, что их лица разделяют считанные дюймы. Стоит чуть склонить голову вбок, и их губы встретятся. Граф, судя по легкому вдоху и тому, как замерло его тело, тоже это понял. Прелестный румянец залил лицо Азирафеля, и тело Кроули отозвалось предвкушающей дрожью: он гадал, что будет, если он решится преодолеть это мизерное расстояние. Ничего запредельно скандального – быть может, легкое касание этих губ, что так дразняще близки к его собственным... Но когда он подался вперед, чтобы воплотить мысль в действие, то навалился всем весом на руку, которой опирался о землю, и сухой треск заставил обоих опустить взгляд, чтобы понять, что же вызвало этот звук. Кроули с досадой выпрямился и поднял футляр с карандашами, открывая его, чтобы посмотреть, сколько штук он сломал по неосторожности. – О нет! Неужели они безнадежно испорчены? – воскликнул лорд Фелл. Кроули взглянул на графа, с удовлетворением отметив, что румянец не сходит с его щек – это лишь укрепило в уверенности, что он не безразличен Азирафелю. Он высыпал содержимое футляра на ладонь. – Похоже, большинству конец, – с сожалением констатировал он. – Что ж, сам виноват, нечего было так небрежничать. Поищу замену, когда выдастся случай заглянуть в лавку для художников. – Разумеется. Воспользуйтесь моим экипажем, когда пожелаете, или... если хотите, я могу поехать с вами. Мне никогда не доводилось рассматривать инструменты художника, думаю, это будет любопытно. Кроули улыбнулся. – Я буду рад вашей компании, милорд. Граф ответил ему робкой улыбкой и выглядел при этом весьма довольным. Они долго смотрели друг другу в глаза, так что Кроули снова поддался искушению украсть поцелуй, но тут, к его досаде, их уединение было нарушено голосом леди Михаэлы Де Сантис. – Простите, господа. Мы собираем компанию, чтобы покататься на лодках. Не желаете присоединиться? Граф поднял голову. – Благодарю за приглашение, но я откажусь. Мне вполне уютно здесь с книгой. Кроули взглянул на графа: – Вы уверены, милорд? Это может быть интересно. – Да-да, вполне. К сожалению, я чувствую себя не в лучшем расположении духа и боюсь оказаться скучным спутником. В другой раз, быть может. – А как насчет вас, мистер Кроули? – спросила леди Де Сантис, кокетливо захлопав ресницами. – Места предостаточно. Кроули посмотрел на нарядно одетую толпу, направляющуюся к озеру, и с сожалением покачал головой. – Нет, я останусь здесь. – Ой, полноте, не стоит сидеть на месте из-за меня, – вмешался граф с улыбкой, слегка подтолкнув Кроули. – Идите, развлекайтесь. У меня нет ни малейшего желания вас удерживать. Кроули колебался. – Вы уверены? – Абсолютно. Идите и флиртуйте со своими многочисленными обожательницами. Ступайте же, – сказал он, делая жест рукой. Кроули не хотелось уходить, но светское общение было ему на руку, поэтому, одарив графа улыбкой, он поднялся на ноги и последовал за небольшой компанией к озеру. Сборы на берегу заняли какое-то время, затем начались споры о том, кто в какую лодку сядет – причем споры эти велись в основном вокруг того, какая завидная невеста окажется рядом с каким холостяком. Когда люди наконец начали рассаживаться, Кроули оглянулся на зеленую лужайку, но не увидел там лорда Фелла. – Мистер Кроули, присаживайтесь рядом со мной, чтобы нас было поровну... Мистер Кроули? Он повернулся к леди Де Сантис, которая выжидательно смотрела на него, похлопывая по сиденью рядом с собой. – Хм? О, да, я... – он снова бросил взгляд на место пикника. – Знаете, я, пожалуй, все-таки откажусь. Совсем вылетело из головы, что мне нужно кое о чем спросить лорда Фелла. Он поклонился леди Де Сантис, краем глаза заметив ее разочарованную мину, и зашагал обратно в поисках графа. Примечание автора: А теперь – о том, как я снова провалилась в кроличью нору исследований: о чем, собственно, могли беседовать за завтраком? Какие новости в 1841 году считались достойными обсуждения? И вот – пожалуйста: перепись населения… Перепись в Англии была проведена в ночь на 6 июня 1841 года. Примечательна она тем, что ее называют первой «современной» переписью. Впервые данные обо всех обитателях дома были собраны в один и тот же день – прежде такого не случалось, – и сама процедура проходила как единое централизованное мероприятие, а не как разрозненные местные инициативы. Именно эта перепись стала образцом для всех последующих в Соединенном Королевстве. Масштаб предприятия был поистине внушительным: для сбора данных назначили около 35 000 переписчиков – по одному на каждый округ, – чтобы охватить население примерно в шестнадцать миллионов человек. Бланки разносили по домам за несколько дней до назначенной даты. Главам семейств предписывалось указать сведения обо всех, кто провел ночь переписи в их жилище, вне зависимости от того, проживали ли они там постоянно или лишь временно находились проездом. Заполненные формы собирали спустя несколько дней. В опросном листе фиксировались: название улицы, имя дома или его номер, фамилия главы семейства, а также имя, возраст, пол, род занятий и место рождения каждого, кто провел ту ночь под этой крышей. Сегодня эти записи представляют особую ценность для тех, кто занимается исследованием родословных.