Храм Муз

Мне было по-настоящему приятно узнать, что многим из вас оказалось небезразлично, как сложилась судьба Лилит. Я и сама все возвращалась к этому вопросу, поэтому вновь ввела ее в повествование. Куртизанки и содержанки нечасто выходили замуж за своих покровителей, однако такие случаи все же бывали. Я с излишней, пожалуй, тщательностью продумывала, откуда взялись прозвища «ангел» и «дьявол». Светское общество той поры обожало выдумывать вычурные наименования, и в итоге у обоих персонажей сложилась целая предыстория этих прозваний. История «Ангела из Брайтона» раскрывалась в этой главе, а о Le Diable речь пойдет позднее. Предупреждение: краткое, без подробностей, упоминание умирающего ребенка, упоминание избиения и описание медицинской процедуры. Кроули, 1832 год. Ламберхерст, Англия Строгие наставления, полученные от Люсьена во время его последнего визита, придали Кроули уверенности, необходимой для того, чтобы начать проявлять робкие знаки внимания к некоторым молодым женщинам и мужчинам в округе. К своему восторгу, он быстро обнаружил, что ему не нужно беспокоиться о неловком заикании или случайных глупостях, вылетающих изо рта, если этот самый рот занят другими делами. Представители обоих полов весьма благосклонно принимали его ласки, когда он перебирал пальцами их складки или поглаживал члены, тем более что он никогда не настаивал на чем-то большем. Ему приходилось решительно отклонять настойчивые предложения некоторых мужчин, желавших поиметь его задницу, но стоило ему опуститься на колени и взять их члены в рот, как любые возражения тут же сходили на нет. Казалось, за ним закрепилась репутация человека, с которым можно приятно провести время. В результате он наслаждался таким вниманием, какого не знал прежде, и это пьянящее чувство безмерно укрепило его уверенность в себе. Кроули это безумно нравилось: лесть осознания собственной притягательности, чувство контроля… Конечно, немалую роль играл вызывающий привыкание прилив возбуждения – чистый восторг наслаждения, который был куда слаще его прежних опытов с рукоблудием. Вернувшись к себе в каморку, он прокручивал эти встречи в голове, яростно дроча свой член и засунув в рот кулак, чтобы заглушить стоны. Кроули также обнаружил, что некоторые гости трактира, бросавшие на него определенные взгляды, бывали очень рады, когда он стучался к ним в дверь поздно ночью. Стремясь исследовать и эту стезю самообразования, он был искренне удивлен, когда первый же гость, к которому он заглянул, после всего вложил ему в руку деньги. Пересчитав их у себя в комнате, Кроули пришел в восторг: это было гораздо больше любых чаевых, которые он обычно получал. Это подстегнуло его еще активнее, когда дядя не видел, смотреть на заинтересованных постояльцев с недвусмысленными намеками. Верный обещанию, данному Люсьену, – совершенствоваться, он тратил часть своих новых доходов на оплату уроков пастора по чтению, письму и правильной речи. Дядя смотрел косо, когда Кроули вместо простого «спасибо» за еду изрекал: «Благодарю вас покорнейше, любезный сударь, за сей превкусный обед; будьте уверены, я насладился каждым его кусочком». Казалось, дядя терялся и чувствовал себя не в своей тарелке, что лишь подзадоривало Кроули при каждом удобном случае разливаться соловьем еще пуще. Ему хотелось потратить деньги на модное платье, но он лишь однажды отважился зайти в лавку портного, обслуживавшую более знатную публику. Кроули сгорал от стыда под подозрительным взглядом лавочника, пока бродил по залу, чинно сложив руки за спиной, хотя втайне жаждал коснуться пальцами выставленных на показ тонких жилетов и сорочек. Когда хозяин наконец подошел и весьма прозрачно осведомился, не заждались ли его где-нибудь в другом месте, Кроули поспешно схватил первый попавшийся шейный платок, расплатился и пулей вылетел из лавки. Позже он пожалел о своей импульсивности, повязывая ослепительно белую полоску ткани вокруг шеи у себя в комнате и разглядывая отражение в зеркале. Хотя он считал, что выглядит просто великолепно, это было совершенно непрактично – такая вещь предназначалась джентльмену. Стоит ему показаться в этом за пределами каморки, и насмешек за попытку «строить из себя барина» не оберешься. Когда дядя зычно приказал ему спуститься вниз и помочь гостю с сундуком, Кроули размотал платок, швырнул его на кровать и зашагал вниз, кипя от негодования на несправедливость мира, где он не может носить красивые вещи, даже если в состоянии их купить. Зато он чувствовал, что нашел лучшее применение своим деньгам, наняв Элис, одну из девок в городском борделе. Он пришел к ней и попросил показать приемы, которыми можно довести клиента до разрядки. Она была озадачена такой просьбой, но деньги взяла охотно, и после того как продемонстрировала все на нем самом, ложилась поудобнее, раздвигала ноги и наставляла Кроули, как именно нужно работать ртом и пальцами. Как-то вечером, закрыв дверь комнаты очень довольного гостя, Кроули виновато вздрогнул, увидев поджидавшего его дядю. Тот стоял, скрестив руки на широкой груди. Кроули начал было лепетать оправдания, но дядя Амос его оборвал. – Ты уже достаточно взрослый, Кроули, чтобы самому выбирать свой путь, и я не стану делать это за тебя. – Он покосился на закрытую дверь и продолжил. – Но в таких делах есть свои опасности, надеюсь, ты это понимаешь. Если кто-то обойдется с тобой дурно – немедленно говори мне, и уж я их проучу. – Он многозначительно сжал свой мясистый кулак. Кроули вытаращил глаза и кивнул. – Э-э... да, спасибо, дядя Амос. Дядя сухо кивнул ему в ответ и повернулся, чтобы спуститься вниз. Кроули смотрел вслед в полном недоумении от такой неожиданной поддержки. *** Наши дни, 1841 год. Лондон, Англия Когда Кроули вернулся на поляну, графа там и след простыл. Он спросил у ближайших отдыхающих, не заметили ли, куда тот мог уйти, и, ему ответили, что припоминают, как граф направлялся по тропинке вправо. Кроули пошел по дорожке, которая вела к вершине небольшого холма. Обогнув поворот, он увидел скамью, удачно поставленную так, чтобы с нее открывался вид на озеро и бескрайние зеленые просторы. Лорд Фелл сидел там и читал книгу. Кроули на мгновение замер, разглядывая его. Белые кудри Азирафеля сияли на солнце точно нимб, что еще больше оправдывало его прозвище - Ангел. Кроули скользнул взглядом по его фигуре, поймав себя на мысли, что этот человек с каждым днем кажется ему все более привлекательным. Одно лишь то, как все лицо графа озарялось, когда он улыбался, было зрелищем удивительным, просто ошеломляющим – по крайней мере, Кроули всякий раз чувствовал себя слегка оглушенным, когда эта мощь обрушивалась на него. Граф поднял глаза и, увидев его, опустил книгу. – О, – произнес он с ноткой удивления, после чего снова уставился в страницы. Кроули остановился неподалеку, сложив руки за спиной. – Я не стану мешать, если вы предпочитаете чтение. Но мне было интересно, не желаете ли вы прогуляться со мной. – Я думал, вы хотели присоединиться к остальным в лодках. Кроули пожал плечами. – Я тоже так думал. – Но я предпочел остаться с вами. Эти слова уже были готовы сорваться с языка, однако он сдержался. Они звучали слишком вычурно – как заученная фраза из пошлого романа, предназначенная для обольщения покровителя. У него было предчувствие, что граф сочтет эти слова неискренними – вне зависимости от того, говорил ли Кроули правду. Вместо этого он просто протянул руку. – Ну так что? Мне поставить на то, кто завладеет вашим сердцем: удовольствие от моей компании или... – он наклонил голову, чтобы прочесть имя автора книги, – ...мистер Готорн? Наградой была слабая улыбка, но когда граф повернулся, Кроули увидел покрасневшие глаза и пылающие щеки. Встревожившись, он поспешно шагнул вперед и сел рядом на скамью. – Что случилось? Граф не ответил, отвернувшись. Кроули заколебался, а затем осторожно накрыл руку Азирафеля своей. – Прошу вас. Я чем-то расстроил вас? Или... я с радостью выслушаю, если вы захотите довериться мне. Лицо графа осунулось, он выглядел таким беззащитным, что внутри у Кроули что-то сжалось. Он чувствовал, что готов перевернуть небо и землю, лишь бы снова увидеть ту преображающую улыбку. – Нет, это вовсе не ваша вина, просто вы невольно всколыхнули во мне определенные... воспоминания. Я... боюсь, вы больше не сочтете меня ангелом, если я вам все расскажу. Кроули переплел свои пальцы с пальцами графа и положил их соединенные руки себе на колено. Он погладил его ладонь большим пальцем, и сказал совершенно искренне: – Убежден, что это в высшей степени маловероятно. Прошу вас, позвольте мне разделить бремя ваших невзгод. Или я могу просто остаться рядом и предложить вам то малое утешение, на которое способен. Лорд Фелл молчал, но руки не отнимал. Кроули прижался плечом к его плечу, и через мгновение напряжение в теле графа спало, и он прислонился в ответ. Кроули продолжал поглаживать его руку, и спустя какое-то время лорд тяжело вздохнул и заговорил. – Я солгал вам раньше, и прошу за это прощения, это было дурно с моей стороны. Дело в том, что мне прекрасно известно, откуда взялось это злосчастное прозвище – Брайтонский Ангел. Он умолк, глядя на их руки. Кроули крепче переплел пальцы, подбадривающе сжав его ладонь. – До того, как я унаследовал титул, я жил на окраине Брайтона. Моя жизнь была вполне благополучной – разумеется, ничего похожего на нынешнюю роскошь, но в самом необходимом я нужды не знал. Мое издательское дело процветало, я подавал милостыню несчастным на улицах, платил десятину церкви и самонадеянно полагал, что этого вполне достаточно для исполнения моего долга. Но как-то вечером я наткнулся на улице на маленького попрошайку, который мучился от сильной боли – у него была сломана рука. Он упал с ткацкого станка на фабрике, где работал – бедняге было не больше семи или восьми лет, – но родители его были бедны и отправили его просить милостыню, чтобы накопить денег на врача. Я решил отвезти мальчика к местному лекарю, но тот заломил за лечение баснословную сумму. Я готов был заплатить, но цена была просто запредельной. У меня сложилось четкое впечатление, что лечить нищего мальчишку для него ниже своего достоинства, и он просто не хотел этого делать. После обмена весьма гневными речами я ушел. Так случилось, что незадолго до этого я издавал медицинский справочник для врачей, и там был раздел о лечении переломов. Я сохранил себе экземпляр, перечитал его и с помощью родителей мальчика сумел вправить кость и наложить шину. В то время я не придавал этому особого значения, разве что чувствовал себя добродетельным человеком – поставил, так сказать, галочку в списке дел, которые помогут мне войти в жемчужные врата Рая. Я думал, на этом все и закончится, но неделю спустя другая семья привела к моему порогу своего престарелого дядю, который сломал запястье. Я помог и им, но не успел оглянуться, как ко мне потянулся нескончаемый поток людей – и не только с переломами, но и с фурункулами, лихорадкой, вздутыми животами... со всем на свете. Я снова пошел к тому врачу, пытаясь взывать к его христианскому милосердию, даже предлагал доплачивать ему, но в ходе разговора с ужасом понял: он не только не заинтересован в лечении бедноты, но и искренне убежден, что пиявки и клистиры – лучшее средство от любой хвори. Граф в сердцах взмахнул свободной рукой, горячо добавив: – Я просто не могу понять нынешнее помешательство медиков на клистирах! Будто в них есть хоть какая-то польза, кроме как при запорах! – Он осекся и сконфуженно взглянул на Кроули. – Прошу прощения. Эта тема, конечно, совершенно не подходит для светской беседы. Кроули сжал его руку. – Мне плевать на правила приличия, когда вы говорите со мной. Граф ответил крепким пожатием. – Что ж. Прежде чем я успел опомниться, я скупил все книги по медицине, какие смог найти, и не только вправлял кости, но и вскрывал гнойники, давал советы о домашних средствах – в меру своих скудных способностей. – Теперь я понимаю, почему вас прозвали ангелом, – честно сказал Кроули. Лорд Фелл поморщился и резко бросил: – Никакой я не ангел. Я не всегда мог помочь. Часто единственным утешением, которое я мог предложить, было просто держать их за руку, пока они отходили в мир иной. Кроули произнес серьезно: – Это гораздо, гораздо больше того, на что решились бы многие. Лорд Фелл упрямо покачал головой. – Вы не понимаете. Слух разлетелся, и люди продолжали идти ко мне с такими болезнями, перед которыми я был бессилен. Я чувствовал себя таким беспомощным, и таким виноватым, когда мне приходилось отсылать их ни с чем. И начал ненавидеть это положение – с каждым умоляющим лицом, с каждым разочарованным взглядом этот груз давил на мои плечи все сильнее, пока я уже едва мог заставить себя открыть дверь на стук. За неделю до того, как на моем пороге появились стряпчие с известием о наследовании титула, меня позвали к ребенку, попавшему под экипаж. Его раны были слишком тяжелы, и я ничем не мог помочь – только смотреть, как он умирает. Он умолк на долгое время, а затем с горечью продолжил: – Когда я осознал, о чем мне говорят юристы, знаете, какая была моя первая мысль? Слава Богу, теперь я смогу покончить с этой нелепостью и перестать быть «Брайтонским Ангелом». Прежде чем оплакать смерть моих дорогих кузенов, я думал только о себе и своем эгоизме. А потом я в спешке переехал в поместье и ни разу не оглянулся назад. Вряд ли это по-ангельски. Пока граф утирал глаза, Кроули поднялся со скамьи и опустился перед ним на колени. Тот посмотрел на него с удивлением сквозь влажные ресницы. Кроули накрыл своими ладонями его руки, сжатые на коленях. – Нет ничего дурного в том, что ваше сердце достигло предела боли, которую оно способно вынести, – горячо сказал он. Лорд вскинул на него глаза: – Вы... добры ко мне, и я это ценю, но... – Я не добрый, – отрезал Кроули, решительно качнув головой. – И меня это вполне устраивает. Но вы – добрый, и я искренне восхищаюсь вами за это. Ваша доброта заставляла вас помогать, и она же приносила вам страдания. В этом мире очень тяжело жить с добрым сердцем. Граф шмыгнул носом, явно не убежденный, и понурил голову. – Возможно. Кроули осторожно коснулся подбородка Азирафеля, заставляя снова поднять взгляд. – А что, если бы мы поменялись местами? Что, если бы я рассказал вам ту же самую историю о себе? Неужели вы назвали бы меня эгоистом и ничтожеством за то, что я больше не мог этого терпеть? Сказали бы, что я обязан принимать на себя беды каждого встречного и нести за них ответственность? Граф нахмурился. – О... я... – он замолчал. Кроули продолжал давить: – Что бы вы мне сказали? Что я ужасный человек, потому что мне не в радость было взваливать на себя чужие страдания? Что я заслуживаю быть брошенным в самую черную яму Преисподней? – Ну, это вы уж слишком хватили, но... нет, разумеется, нет, – неохотно ответил тот. – Ну вот видите, – мягко произнес Кроули. – Вам нужно постараться быть столь же добрым к самому себе, как вы добры к другим. То, что вы сделали, было невероятно, это поступок святого, а мы всего лишь смертные люди. Вы изменили жизнь тех людей к лучшему, я в этом уверен, и должны этим гордиться. Не стоит заниматься самобичеванием из-за того, что вы не смогли делать это вечно. Ваши нужды так же важны, как и чьи-либо еще. А для меня – даже важнее. Лорд Фелл, казалось, не знал, что на это ответить, но в его облике задумчивость окончательно вытеснила печаль. Кроули хотел обнять его, зацеловать все лицо, будто мог через прикосновения убедить его в собственной значимости, укрыть в коконе и защитить от всех невзгод мира. Его взгляд скользнул по прохаживающимся неподалеку людям, и он с досадой подумал, что обстановка совершенно не располагает к подобным излияниям. – Пойдемте домой. – О! – Граф удивленно моргнул. – Я... э-э... но нам не стоит. Мы пробыли здесь совсем недолго, вы толком не успели ни с кем пообщаться... о боже, боюсь, моя глупость и так отняла у вас столько времени, мне так жаль... – Милорд, – прервал Кроули, сжимая его руки. – Вы дали мне право выбирать самому, и я выбираю быть с вами. А все остальные пусть катятся к черту. Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, наблюдая, как тревога на лице графа сменяется мягкостью. Кроули поднялся. – Пойдемте. Может, мне удастся соблазнить вас на партию в какую-нибудь игру? Окажите мне милость, позвольте попытаться спасти мою гордость после того, как вы разгромили меня в нарды прошлым вечером. Лорд Фелл слабо, но уже искренне улыбнулся. – Если под милостью вы подразумеваете «поддаться вам», то боюсь, это совершенно исключено. Не моя вина, что вы в тактике – полный профан. – Профан?! – вскричал Кроули с притворным возмущением, хватаясь за сердце. – Вы ранили меня в самое сердце, сударь. В искупление своей вины вы просто обязаны поделиться со мной своими победными хитростями. – М-м. Пожалуй, меня можно убедить... при должном стимуле. Кроули приглашающе протянул руку. – Как насчет моей вечной признательности? Граф хмыкнул, принимая руку и позволяя поднять себя на ноги. – Это титул, который я могу добавить к своим? Уже вижу, что меня представляют Королеве как Глубокоуважаемого графа Истгейта, Хранителя Вечной Признательности. Придется вам придумать взятку получше. – Моего первенца? Он с удовольствием услышал, как граф прыснул. – Вы принимаете меня за Румпельштильцхена? – О, знаю! Тот миндальный тарт с клубникой из пекарни мистера Гуди! – М-м, они и впрямь хороши. Но нет. Хотя вы на верном пути, продолжайте. Они продолжали шутливо препираться всю дорогу до дома графа, где Кроули снова был с легкостью разбит в нарды. Но, глядя в сияющее лицо Азирафеля, обнаружил, что нисколько не расстроен. Тем вечером они удалились в гостиную, чтобы почитать и, в случае Кроули, порисовать. Он набросал несколько поз из своего анатомического атласа, но на душе было неспокойно, и сосредоточиться не получалось. Кроули отложил альбом и какое-то время сидел молча, слушая треск камина и шуршание страниц книги графа. – Вы когда-нибудь бывали в публичном доме? – внезапно спросил он. Граф поднял голову, его брови взлетели вверх. – Что? Разумеется, нет! Кроули кивнул, ничуть не удивившись. – Уверен, вы не представляете, что это такое. Обычные бордели – это места, где можно утолить голод за сущие гроши на кишащем блохами матрасе. Но есть заведения, которые обслуживают очень богатых людей, особ с утонченным аристократическим вкусом, требующих чего-то куда более изысканного, чем немытая потаскуха с гнилыми зубами и дурными манерами. Лорд Фелл нахмурился. – Я в курсе. Габриэль не раз пытался затащить меня в подобное место, но лично я не нахожу в этом ничего привлекательного. Кроули не сводил глаз с огня; он замялся, но все же продолжил: – Я прошел обучение для работы в таком борделе и провел там много лет. Собственно, именно там я получил большинство тех уроков, которые теперь преподаю вам. С тех пор как Кроули покинул заведение, он старался не говорить об этом ни с кем, кроме Трейси. Он сочинял причудливые небылицы о своем прошлом, меняя их от клиента к клиенту, если те интересовались. Кроули не стыдился своей работы, но высший свет весьма сурово судил о том, что считал «темным прошлым». Но сейчас он чувствовал потребность хоть раз открыть правду человеку, сидящему рядом, – поделиться чем-то столь же личным, как то, чем граф поделился с ним. – Со мной работала одна девушка, которую жестоко избил клиент. К счастью, он почти не тронул ее лицо, так что обошлось без увечий, но все ее тело было сплошным черно-синим кровоподтеком. Она едва могла пошевелиться, не заходясь при этом в таком жалобном плаче, от которого у вас бы сердце разорвалось. Кроули поморщился. Даже спустя столько времени воспоминание об этом вызывало острую боль в сердце. – Мы заботились о Мари как могли, давали ей опиум от боли, но через несколько дней ей стало трудно дышать. Все стало настолько плохо, что она могла дышать только сидя, обложенная подушками, и даже это давалось ей с трудом. Хозяин заведения, Люсьен, держал врача на жалованье – тот осматривал нас и следил за здоровьем работников ради блага покровителей. Когда Мари стало совсем худо, Люсьен послал за ним. Доктор выслушал ее грудь и вынес вердикт: в легких скопилась жидкость, которую нужно выкачать, иначе она не выживет. Он потер лицо рукой. – Боже, мне это до сих пор в кошмарах снится. Она не хотела соглашаться – до смерти боялась, что процедура ее убьет, но доктор сказал, что без этого она точно умрет. Мы дали ей еще опиума, а потом мне пришлось помогать держать ее, пока я смотрел, как врач делает надрез у нее в груди, вставляет трубку и выкачивает воду из легких. Я был уверен, что мы ее потеряем: она так страшно кашляла и хватала ртом воздух, будто умирала прямо у нас на глазах. Но, к моему изумлению, как только он вынул трубку, ей стало легче дышать, и в конце концов она полностью поправилась. Кроули выдохнул. Краем глаза он видел, что граф подался вперед и замер, внимательно слушая. – Люсьен оплачивал врача из чисто деловых соображений: если бы мы болели или умирали, его вложения не окупились бы. Но благодаря этому я всегда был здоров. Конечно, я видел уличных девок – грязных, голодных, – но в те времена я был довольно самонадеянным и поверхностным малым и считал себя выше их. Поверите ли, только после того случая до меня наконец дошло, что, по сути, я занимаюсь тем же самым, что и обычная шлюха. Просто у них нет никого, кто заботился бы об их благополучии, и они за это расплачиваются. Вы говорили, что лекарь в том городке был никудышным, но теперь у вас есть влияние и деньги, чтобы нанять туда кого-то другого. Поставьте его на жалованье, как это делал мой бывший хозяин. С вашей поддержкой он сможет помогать беднякам, и будет куда более сведущ в медицине, чем вы. Вам не нужно спасать весь мир в одиночку – вы только надорветесь. Но вы все еще можете что-то изменить, если захотите. Он замолчал, пристально глядя на пляшущее пламя, не желая видеть выражения лица графа, который, скорее всего, теперь испытывал отвращение, узнав о прошлом Кроули и уже приготовился к последствиям своей импульсивной исповеди, жалея о том, что наверняка разрушил то, что начал считать их дружбой. Боковым зрением он заметил, как лорд Фелл откинулся на спинку кресла, помолчал мгновение, а затем тихо спросил: – Боже правый. С вами... с вами когда-нибудь случалось подобное? Вас били? Это заставило Кроули наконец взглянуть на графа. Он был поражен тем, что это был первый вопрос Азирафеля. Тот смотрел на него пристально, и в его чертах не было и тени той брезгливости, которую Кроули ожидал. Напротив, в них читалась глубокая тревога. Кроули покачал головой. – Нет. Порой со мной обходились грубовато, но ничего такого, с чем бы я не справился. У Люсьена было строгое правило: нас нельзя было бить. Мы были слишком ценным товаром, чтобы портить его. Но он мало что мог сделать, если все происходило за закрытыми дверями. Люсьен пообещал нам, что тот посетитель больше не вернется, и мы его действительно больше не видели. К лучшему, потому что, встреть я его еще раз, я бы, наверное, попытался его убить, – закончил Кроули с мрачной ноткой в голосе. Люсьен был в бешенстве, когда увидел Мари; Кроули никогда еще не видел его таким злым. Он вызвал швейцара – гору мышц, обеспечивавшую порядок, – и сурово поговорил с ним в коридоре у комнаты Мари. Швейцар тут же ушел. Кроули не знал, что сталось с тем клиентом, но надеялся, что ему было очень больно. Сам он был вне себя от страха и ярости и не отходил от постели Мари ни на минуту, если не был занят работой, пока она наконец не поправилась настолько, что начала добродушно ворчать, мол, он ее совсем затискал. Лорд Фелл глубоко выдохнул. – Рад это слышать. Я имею в виду – то, что случилось с вашей подругой, просто ужасно, но я рад, что вам не пришлось пережить подобное. – Он помедлил, а затем нерешительно спросил: – Вас... заставляли там работать? Ну вот и оно. Одно дело, если бы Кроули принудили быть шлюхой, и совсем другое – если это был его выбор. На миг он поддался искушению подтвердить это, сыграть на жалости графа – бедный юный Кроули, вынужденный заняться столь постыдным делом, ах, если бы только его спас благородный рыцарь... – Нет, – отрезал он. – Я сам этого хотел, даже умолял об этом. У меня был выбор: я мог остаться в трактире у дяди и со временем, скорее всего, унаследовать семейное дело. Это было бы куда более почтенное занятие, чем работа в борделе. – Ах. Я очень рад и этому тоже, – сказал граф с полной искренностью. Кроули моргнул и воззрился на него с немалым изумлением. Он пытался подобрать слова для ответа, но волна чувств, которые он не мог распознать, грозила захлестнуть. Необъяснимо защипало в глазах, и он поспешно отвернулся, часто моргая. После недолгого молчания лорд Фелл мягко произнес: – Спасибо, Кроули. Я ценю ваше доверие и тронут тем, что вы решили открыться мне. Будьте уверены, я очень серьезно обдумаю ваши слова. Кроули кивнул, чувствуя себя не в своей тарелке – будто что-то внутри него сорвалось с петель и никак не могло найти опору. Это чувство сопровождалось непривычной беззащитностью, которая ему совсем не нравилась. Он притворно зевнул и потянулся, картинно вытянув ноги. – Я... пожалуй, пойду к себе. Доброй ночи, милорд. – Он встал и направился к двери, но замер, когда граф окликнул его. – Кроули. Он обернулся. Граф встретился с ним взглядом. – Я знаю, что постоянно об этом твержу, и я оставлю эту затею, если вам и впрямь неловко. Но... для меня бы много значило, если бы вы называли меня по имени. То самое странное чувство в груди резко усилилось, а затем улеглось под ласковым взглядом. Кроули торжественно кивнул. – Доброй ночи... Азирафель. Примечание автора. Мне доводилось проводить волонтерские занятия в начальных школах о викторианской эпохе накануне Рождества – ведь многие современные рождественские традиции, ёлка, поздравительные открытки, пришли именно из того времени. Я являлась в полном викторианском облачении – корсет, кринолин, капор и все прочее, – приносила рисунки и разные предметы. Я рассказывала, какой была жизнь ребенка в ту эпоху, хотя и смягчала самые мрачные стороны. Распространенные занятия для детей из низших слоев в викторианской Англии: Фабричные рабочие. Дети начинали трудиться уже с шести лет – с понедельника по субботу, по двенадцать–четырнадцать часов в день с часовым перерывом. Им платили куда меньше взрослого – примерно четверть от заработка. В 1844 году Фабричный акт ограничил рабочий день детей младше двенадцати лет шестью с половиной часами. Производства были опасны, несчастные случаи случались часто, поэтому нищий мальчик в этой истории трудился именно на фабрике. Трубочисты. Бедные родители нередко продавали детей мастерам-трубочистам; работать они начинали в пять–шесть лет. Благодаря малому росту дети пролезали в дымоходы (обычно к девяти–десяти годам они «вырастали» из этого ремесла) и очищали их, упираясь локтями, спиной и коленями. Чаще это были мальчики, но встречались и девочки; оплаты они, как правило, не получали. Условия труда были чудовищными и нередко смертельными. Закон 1854 года запретил использовать трубочистов моложе десяти лет, а в 1875 году было окончательно запрещено привлекать к этому ремеслу детей. Угольные шахты. Пар служил главным источником энергии викторианской эпохи – он приводил в движение поезда, пароходы и фабричные механизмы. Для получения пара требовались вода и тепло, а значит – уголь, и в огромных количествах. Дети работали в шахтах по двенадцать–восемнадцать часов в сутки; условия были тяжелыми как для взрослых, так и для детей. В 1842 году «Горный акт» запретил труд в шахтах детям младше десяти лет. Другие занятия: отпугивание птиц на полях, уличная торговля (цветы, овощи, спички и прочее), работа в гончарных мастерских, карманные кражи, служба в доме, изготовление шляп, ловля крыс, прачечные, фермы, верфи, железнодорожные дворы. Позднее я еще коснусь некоторых медицинских подробностей викторианской эпохи – удержаться невозможно. Тогда уже умели удалять жидкость из плевральной полости, хотя риск погибнуть от инфекции был велик: о стерильности знали немного. Процедура называлась плевроцентез. Если откачивать жидкость слишком быстро, больной начинал кашлять и задыхаться, поэтому действовать следовало медленно, позволяя легкому приспособиться к изменению давления.