Храм Муз

Кроули, 1832 год. Ламберхерст, Англия Когда Люсьен вернулся в трактир через полгода после своего последнего визита, он по прибытии едва удостоил Кроули кивком, так как был поглощен беседой со своим спутником, неким мистером Бизилом, который и взглядом Кроули не наградил. Но Кроули был уверен, что темные глаза Люсьена задержались на нем, когда тот передавал поводья своего коня, прежде чем отвернуться, чтобы прокомментировать слова мистера Бизила. Кроули оделся так чисто и опрятно, как только позволял его деревенский гардероб, и околачивался в общем зале, убирая и протирая столы, но вечер выдался хлопотным, и шанса перемолвиться словечком наедине не предвиделось. Когда стало совсем поздно, Кроули поднялся наверх и проскользнул в пустую комнату Люсьена, тихо притворив за собой дверь. Его сердце колотилось от предвкушения; он вытер вспотевшие ладони о штаны, после чего поспешно сбросил одежду и сложил ее на спинку стула. Он попытался улечься на кровать в позе, которая казалась ему соблазнительной, но острое осознание собственной наготы мешало – он никак не мог найти положение, которое не казалось бы неловким. В итоге Кроули сдался и залез под одеяло, с легкой досадой отметив, что простыни здесь куда мягче тех, на которых спал он сам. Он немного попрыгал на матрасе, проверяя его упругость, когда дверь отворилась и вошел Люсьен. Кроули быстро выпрямился, позволяя одеялу соскользнуть с обнаженной груди и собраться складками у пояса. Люсьен резко замер в изумлении, увидев его. Спустя мгновение он едва заметно качнул головой и снял сюртук, не торопясь зажег фонарь, затем опустился в кресло и, чуть приподняв уголки губ, воззрился на Кроули. – Что ж. Встань-ка, дай на тебя посмотреть. Кроули с трудом сглотнул и сполз с кровати, стараясь не ежиться под оценивающим взглядом Люсьена. Он подавил желание прикрыть наготу руками, пока мужчина неспешно осматривал его с головы до ног, после чего сделал вращательное движение пальцем. Кроули медленно повернулся кругом, уставившись в деревянные панели на стене перед собой и пытаясь угадать, чего Люсьен потребует дальше. Он думал, что весьма вероятно Люсьен захочет отыметь его в зад, чего с ним еще никогда не случалось, и чувствовал смесь опасения и азартного любопытства. – Повернись. Кроули повернулся и, набравшись храбрости, вскинул подбородок, глядя прямо на Люсьена. Он справится, это стоит того приза, который он уже почти чувствовал в своих руках. – Докладывай. Кто тебе нравится: женщины или мужчины? Кроули пролепетал: – Я... э-э... мне нравятся и те, и другие, сэр. Я кувыркался и с девками, и с парнями, как вы и велели. – Как часто ты самоудовлетворяешься? Кроули непонимающе уставился на Люсьена. Тот пояснил: – Ну, рукоблудствуешь. Ох. Щеки Кроули вспыхнули, он уставился в пол и пробормотал: – Почти каждый день. – Говори внятно, парень, – резко оборвал его Люсьен. Кроули вскинул голову. – Почти каждый день, сэр. Иногда по два раза, а то и чаще, если время есть. Брови Люсьена взлетели вверх. – Многообещающе. Ну что ж, показывай. – Ч-что показывать? – пробормотал Кроули в замешательстве. Люсьен откинулся в кресле, скрестив руки на груди. – Доведи себя до конца. Мне нужна демонстрация. Кроули неуверенно взглянул на него, затем взял свой обмякший член в руку и сделал пару пробных движений, что было довольно приятно, но он слишком нервничал из-за всей этой ситуации, чтобы войти во вкус. – Можешь лечь на кровать, если тебе так будет удобнее. Думай о том, о чем обычно думаешь, когда трогаешь себя. Кроули помедлил, затем перебрался на кровать и лег. Он закрыл глаза, позволяя любимой фантазии прокрасться в мысли. Ему нравилось представлять, будто он служит в доме какого-нибудь знатного господина, и в награду за хорошую работу в конце дня хозяин или хозяйка велят ему стоять по стойке смирно, заложив руки за спину, пока они залезают к нему в штаны и ласкают его член в качестве платы за службу, пока он не кончит. Член в его руке быстро начал наливаться. Может, если он хорошо себя покажет, Люсьен прикоснется к нему, как тот лорд в его мечтах... Эта мысль была столь пьянящей, что волна наслаждения пробежала по позвоночнику, заставляя член затвердеть еще больше, а мошонку – стянуться. Тут до него дошло, что он вряд ли впечатлит Люсьена, если просто будет лежать и дрочить. Это была единственная возможность... пройти испытание, полагал Кроули, и если он все провалит только из-за того, что струсил, то никогда себе этого не простит. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в коленях, и поднялся, встав перед Люсьеном, который невозмутимо наблюдал за ним, будто Кроули просто демонстрировал навыки уборки столов. Элис говорила Кроули, что если он будет разыгрывать небольшую сценку, заигрывая с гостями трактира, то заработает куда больше чаевых. Попробовав ее совет на деле, он с восторгом обнаружил, что она была права, да и сам процесс оказался куда веселее. Это напоминало игру, роль. Притворяться более уверенным и порочным, чем чувствовал себя на самом деле, было почти так же приятно, как быть таким в реальности, а гости, похоже, либо не замечали разницы, либо им было попросту все равно, правда это или нет. Так что, встав перед Люсьеном, он изо всех сил старался представить, что тот – всего лишь очередной гость, и набросил на плечи мантию лицедея. Он поглядывал на Люсьена из-под ресниц, поднимая руку, чтобы теребить и пощипывать свои соски, превращая их в твердые пики и резко вдыхая от покалывания, стрелявшего прямо в пах. Другой рукой сжимал член, совершая неспешные движения, время от времени прерываясь, чтобы размазать большим пальцем влагу, скопившуюся на головке. Поиграв с сосками, он позволил руке скользнуть вниз по телу, по плоскому животу, а затем еще ниже, проводя пальцами по чувствительной внутренней стороне бедер. Кроули тихо застонал от усилившихся ощущений, чередуя ласки бедер с поглаживанием мошонки и подаваясь навстречу собственной руке. Его веки затрепетали и закрылись; он представил, что это безликий лорд касается его... нет, что это Люсьен ласкает его, потому что в тот день он отлично справился со своими обязанностями и заслужил награду. Он остро сознавал, что Люсьен наблюдает за ним с другого конца комнаты, и часть давней фантазии становилась реальностью. Рука двигалась все быстрее, он раздвинул ноги шире, чувствуя, как сладостное давление нарастает, становясь горячим и тяжелым в паху, приближая его к пику, и тут... – Довольно. Кроули замер, его член пульсировал в кулаке. Он распахнул глаза и увидел Люсьена, который по-прежнему наблюдал за ним с абсолютно невозмутимым видом. – Становись на четвереньки. Вот оно, тот самый великий момент, которого он ждал, о котором грезил месяцами – а если быть честным с самим собой, то и годами. Он повернулся и оперся на руки; волна пьянящего возбуждения пробежала по спине. На мгновение повисла тишина. – Ты, я вижу, нервничаешь, – заметил Люсьен. Голос звучал так, будто он все еще сидел в кресле. Кроули выругался про себя. – Э-э, простите, сэр. Может, самую малость. Просто... ну, не знаю, как оно будет, вот и все. Но я готов, правда. Люсьен спросил с явным недоверием: – Ты что, и впрямь до сих пор девственник? Лицо Кроули вспыхнуло от стыда, он заерзал на коленях, чувствуя себя невероятно неловко. – Я же обещал, разве нет? Я сказал, что сделаю все, что прикажете. Снова пауза, на сей раз длиннее, а затем: – Mon Dieu. Ладно, одевайся. Кроули взглянул через плечо и увидел, что Люсьен все так же сидит в кресле, полностью одетый, и смотрит на него тем самым оценивающим взглядом, каким одаривают породистую лошадь. Когда Кроули медленно перебрался на край кровати, Люсьен подхватил его одежду со спинки стула и швырнул ему. Горькое разочарование отозвалось едким привкусом во рту, пока он быстро одевался. Люсьену он явно не нужен, он провалился. Натянув сапоги, Кроули встал, чтобы уйти, желая лишь одного – поскорее покинуть эту комнату, но Люсьен поднял руку, останавливая его. – Итак. Ты все еще хочешь на меня работать? Кроули посмотрел на него в замешательстве и кивнул. – У моих клиентов очень высокие требования к качеству тех, кого я предлагаю. Я вижу, что ты стал лучше, но тебе придется приложить еще много усилий, чтобы избавиться от этого чудовищного говора. Ты должен научиться вести себя как образованный и воспитанный человек в любое время дня и ночи. Если моим клиентам понадобится неотесанный вонючий сопляк из конюшни, они найдут такого на любом углу... или в трактире, судя по всему. – Он хмыкнул собственной шутке. – В мое заведение приходят за чем-то куда более утонченным. Если ты на это пойдешь, от тебя потребуется огромная работа, и лень или бестолковость я терпеть не стану. Ты меня понял? – Да, сэр, я буду трудиться изо всех сил, я вас не подведу! – горячо ответил Кроули, едва веря своей удаче. – Хм. И давай проясним сразу. Хотя соитие – это лишь часть дела, не заблуждайся: это твоя прямая обязанность. Я не терплю принуждения или насилия, если на то нет согласия обеих сторон, но от тебя будет требоваться ублажать любого мужчину или женщину так, как они сочтут нужным. Ты на это согласен? – Да, сэр, разумеется, сэр! Люсьен молча смотрел на него, словно вынося приговор, пока Кроули ждал в мучительном предвкушении окончательного вердикта. Наконец он произнес: – Хорошо. Иди, уладь дела со своим дядей. – Он вздохнул. – Полагаю, мне тоже придется перемолвиться с ним парой слов, чтобы понять, будут ли мне здесь рады в моих будущих поездках. – Он строго взглянул на Кроули. – Надеюсь, ты того стоишь, если мне откажут от дома. Мне нравится это место, было бы крайне неудобно искать другой ночлег. Кроули не нашелся что ответить и просто кивнул. – Выезжаем завтра. Вещей бери по минимуму, только то, без чего совсем не сможешь прожить. Но предупреждаю тебя, Энтони: если ты меня разочаруешь, я отправлю тебя обратно туда, откуда взял. *** Наши дни, 1841 год. Лондон, Англия На следующее утро, когда Кроули проснулся, воспоминание об импульсивной откровенности и рассказе о своем сомнительном прошлом нахлынуло на него волной. Он застонал от досады: совершенно не привыкши делиться чем-то важным о себе, он боялся, что это войдет в привычку. Перевернувшись на бок и заслонив глаза рукой, Кроули всерьез подумывал о том, чтобы проторчать в своей комнате до конца дня. Но он знал, что граф – Азирафель – наверняка обеспокоится, начнет участливо расспрашивать, не занемог ли он, и не может ли он чем-то помочь Кроули почувствовать себя лучше... Кроули казалось, что он не вынесет еще одной порции такой искренней заботы за столь короткий срок, иначе рискует окончательно опозориться, рухнув к ногам Азирафеля и жалко выпрашивая добавки. Ему удалось взять себя в руки, одеться и спустя некоторое время войти в столовую с напускной бравадой, призванной скрыть его неловкость. – Доброе утро, ангел, – сказал он, не подумав, и тут же поморщился от собственной неосторожности. – Ах, простите, я постараюсь вас так не называть, если это вам претит. Азирафель на мгновение замолчал, а затем ответил задумчиво, бросив на него косой взгляд: – Я думаю... мне это даже нравится, когда исходит от вас. Светлое чувство, будто в груди поселилось солнце, заставило Кроули широко и искренне улыбнуться, когда он садился за стол. Его улыбка, должно быть, оказалась заразительной, так как Азирафель тоже подхватил этот «недуг» и улыбнулся в ответ, спросив с лукавством: – Значит ли это, что теперь я должен называть вас дьяволом? Кроули, качая головой, хмыкнул. – Вряд ли. Я от души посмеялся, когда впервые услышал про этот нелепый ярлык, который мне приклеили. Хотя прозвище Дьявол придает мне некое таинственное очарование, вы не находите? – Несомненно, – охотно согласился Азирафель. И добавил как бы невзначай: – А вы, э-э, знаете, за что заслужили столь звучное прозвание? Кроули пожал плечами, наливая себе чай. – Полагаю, из-за цвета волос. Скорее всего, из-за этого и самого факта моей профессии – фаворитов-мужчин не так много, и Свет, думаю, очарован мелодраматичной идеей о могучем мужчине, совращающем невинных жертв подобно суккубу. – Инкубу. – Хм? – Суккуб – это демон в женском обличье, вступающий в связь с мужчинами, а инкуб – его мужской аналог. – Надо же. Не знал, что вы эксперт по демоническому соитию, – сказал Кроули с тем, что, по его мнению, было подобающей дьявольской ухмылкой. – Ох, вы... Я вовсе им не являюсь! – возмутился Азирафель. – Просто как-то наткнулся на книгу на эту тему. – Неужели? – протянул Кроули в восторге, подперев подбородок ладонью и разглядывая графа во все глаза. – Ну-ка, расскажите. Насколько вам понравилось читать о сатанинских ритуалах с обнаженными телами и девственными подношениями необычайно одаренным демонам? – Что? Вы все перепутали. Суккубы – или в данном случае инкубы – являются только во снах, а не во плоти, и к ритуалам они не имеют ни малейшего отношения. – М-м, так даже лучше. Я хочу знать каждую подробность об инкубе, что являлся вам в снах. Они принимают облик того, кого жертва желает больше всего на свете? Скажите, пожалуйста, что он выглядел в точности как я… – Мечтать не вредно, – чопорно ответил Азирафель, пригубив чай. – Ага! Значит, вы признаете, что в ваши сны все-таки наведывается инкуб! Азирафель закатил глаза и сухо парировал: – Вы меня раскусили. Да, мои ночи полны демонической страсти. Просто чудо, что я вообще могу ходить, когда наконец наступает рассвет. Но он все равно ни капли на вас не похож, вы, тщеславный павлин. Кроули раскатисто расхохотался; его недавняя неловкость растаяла без следа, пока он продолжал поддразнивать Азирафеля. Ему нравились не только их перепалки, но и то, что лорд явно не стал относиться к нему иначе после столь опрометчивых откровений прошлой ночью. Хотя, это было не совсем так. Это могло быть лишь плодом его воображения, но Кроули был готов поклясться, что в глазах Азирафеля прибавилось теплоты, когда тот смотрел на него. А пока они за завтраком вели непринужденную беседу, участились мимолетные прикосновения к руке Кроули – он не был уверен, что Азирафель сам их замечал, но не мог не вести счет каждому из них. После завтрака они на время разошлись, пообещав друг другу встретиться за ланчем. Нехотя признав себе, что совсем забросил упражнения, Кроули переоделся в свободную домашнюю одежду и отправился на пробежку. Он не был большим любителем физических нагрузок, но это было необходимостью: ему нужно было сохранять стройность тела и упругость мышц, чтобы оставаться привлекательным, а также поддерживать силы и выносливость. Чтобы оправдывать ожидания любовника, он не должен был уставать раньше него, будь то затянувшийся светский вечер или долгая баталия в опочивальне. С бегом у него были отношения любви-ненависти. Он всегда ненавидел само начало, терпеть не мог жжение в легких и натужную работу непокорных ног, но как только ловил ритм и тело привыкало, он вынужден был признать – это и впрямь проясняло голову и помогало снять напряжение. А напряжения у него хватало. Бег не мог полностью решить эту проблему, но хотя бы притуплял ее. Умывшись после пробежки, он коротал время за книгой по анатомии, которую купил ему Азирафель, и упражнялся в набросках человеческих тел. У него выходили вполне сносные изображения, но вскоре Кроули пришел к выводу, что кисти рук – это слишком сложно, чтобы с ними возиться, и отныне у всех персонажей руки будут удобно спрятаны в карманах. Вечером, когда они удалились в гостиную, Кроули заметил, что Азирафеля что-то гложет. Тот то и дело поглядывал на него, словно собирался что-то сказать, но сдерживался, и беспокойно ерзал в кресле. Кроули выжидал, позволяя лорду созреть самому. Наконец, когда Азирафель допил второй бокал вина и догрыз печенье, он отложил книгу и повернулся к нему. – Я тут подумал... не будет ли это непростительно дурным тоном – задать вам пару вопросов о вашей профессии? Кроули оторвался от наброска камина и насмешливо произнес: – Наверняка будет, но, думаю, мне бы понравились дурные манеры в вашем исполнении. Спорим, в вас сидит порочная жилка длиной в милю, которая так и рвется на волю. Азирафель занес руку, будто собирался запустить в него печеньем, но передумал и вместо этого отправил его в рот, сморщив нос так, что Кроули нашел это просто очаровательным. – Ха. Нет, правда, спрашивайте о чем угодно, ангел. Азирафель поджал губы. – Что ж. Мне было любопытно, не просветите ли вы меня – почему среди знати так принято брать себе фаворита? Я имею в виду, помимо вашего очевидного обаяния, разумеется, – поспешно добавил Азирафель, словно опасаясь обидеть Кроули. Позабавленный тем, что Азирафель беспокоится о его чувствах в этом вопросе, Кроули ответил: – Вы слышали выражение «лежи и думай об Англии»? Вот примерно этому и учат дам высшего сословия касательно того, что делать в спальне. Их натаскивают в светском этикете, учат быть милым украшением и вести пустые, но приемлемые беседы, и больше почти ничему. Они понятия не имеют, как ублажить мужа – ни в постели, ни вне ее. Он взял печенье и откусил кусочек, обдумывая, что сказать дальше. – Но дело не только в том, что происходит под одеялом. Большинство браков в высшем свете заключаются ради положения в обществе, а не по любви, так что аристократические пары редко находят общий язык. Поэтому мужчины ищут спутника на стороне, с которым у них будет что-то общее. Фавориты дают это общение. Кого-то, с кем можно вести умную беседу, рядом с кем можно расслабиться и кто может тебя развлечь. Он откинулся в кресле, вытянув длинные ноги к огню, и добавил: – Некоторые женщины даже рады, что их мужья удовлетворяют свои аппетиты в другом месте – это освобождает их самих для собственных тайных увлечений. – Ах. В этом... есть смысл, полагаю. А как насчет женщин, которые вступают в соглашение с фаворитами? Это, кажется, не так распространено, но я о таком слышал. Кроули фыркнул. – А вот тут мы сталкиваемся с идиотскими двойными стандартами. Женатому мужчине иметь фаворита вполне позволительно, а замужней женщине – нет. Им приходится проворачивать все свои дела в строжайшей тайне. Даже для вдов это считается скандальным, будто им запрещено иметь те же желания, что и мужчинам. Поверьте мне, женщины часто любят плотские утехи ничуть не меньше мужчин, хотя для них все немного иначе. Им важнее эмоциональная близость, в то время как мужчин обычно больше заботит утоление физической нужды. Он махнул рукой. – Но это лишь самый простой способ описать различие полов. Не все под это подпадают. У меня были прилипчивые покровители-мужчины, а как-то раз была любовница, которая и глаз на меня не поднимала, пока не вызывала в спальню, и выставляла вон, стоило ей получить свое. Азирафель выглядел потрясенным. – Это ужасно! Как она смела обращаться с вами как с... как с предметом для пользования?! Кроули удивленно моргнул, видя возмущение Азирафеля. – Это не имело большого значения. У меня было много свободного времени – именно тогда я и занялся рисованием. Хотя я отклонил ее предложение продлить контракт, чему она была совсем не рада. Азирафель не выглядел успокоенным. – Еще бы, – отрезал он негодующе. – Вы заслуживаете куда лучшего обращения. Кроули не нашелся что ответить, так как в то время он об этом даже не задумывался. Он лишь считал, что раз та женщина была всего лишь вдовой богатого купца, ему лучше подыскать себе покровителя посолиднее. Конечно, те отношения были не такими приятными, как другие, но это заботило его меньше всего. Он уклонился от темы и вернулся к предыдущей. – В общем, те немногие женщины, обладающие независимыми средствами – богатые вдовы и им подобные, – многие из них наслаждаются свободой, не будучи связанными узами брака. Так что фаворит удовлетворяет их нужды без хлопот, связанных с длительной привязанностью, и им не нужно беспокоиться, не охотится ли мужчина за их состоянием. Почему-то Азирафель при этих словах бросил на него острый взгляд и после паузы произнес: – Я... слышал, что следует проявлять осторожность, заключая соглашение с фаворитом, дабы тебя не обвели вокруг пальца. Кроули ответил с усмешкой: – Вы, должно быть, шутите. В этих отношениях у нас почти нет власти, кроме того очарования, которым мы можем завлечь. Вот для чего нужны контракты. Помимо прочего, они защищают нас от того, чтобы нас не выставили вон по первой же прихоти с пустыми руками. Азирафель поджал губы, выглядя задумчивым. – И иногда мужчины берут себе фаворитов, потому что хотят того, чего их супруги либо не дадут, либо о чем они сами не решаются попросить. Азирафель вскинул бровь. – Ах. Вроде... – он понизил голос, будто в комнате был кто-то, кого можно было бы смутить, – ...орального секса? Кроули раскатисто расхохотался – и над нелепостью Азирафеля, и над самим вопросом. – Это еще самое невинное. Немного я знаю жен, которые с радостью нарядили бы мужа в балетную пачку и начали бы засовывать ему в зад овощи. – Нет! – ахнул Азирафель, прижав руку к груди, точь-в-точь скандализированная старая дева. Кроули снова хмыкнул. – Это крайний пример, но проще пойти в бордель или завести фаворита для таких забав, чем уговаривать жену на секс, особенно когда ей всю жизнь вдалбливали, что ей не положено получать от этого удовольствие. – И вы... э-э... ну, разумеется, вы получаете..? Ох, забудьте мой вопрос. Кроули склонил голову набок. – Получаю ли я что? – спросил он подбадривающе. – Я же сказал, вы можете спрашивать о чем угодно. Азирафель пригубил бренди и не торопясь проглотил его, прежде чем снова заговорить. – Вы получаете от этого удовольствие? – От этого? – Ну, вы понимаете, – сказал он; густой румянец залил щеки, так как графу, очевидно, было нелегко дважды за вечер произносить вслух нечто столь скандально-откровенное. – Э-э, от соития? – Да, – легко ответил Кроули. Секс ему очень нравился, всегда нравился. К тому же он получал – пожалуй, даже больше – удовольствие от самого процесса пробуждения страсти в других. Это было сродни опиуму, зависимости, которую он удовлетворял с огромным упоением. Он посмотрел на Азирафеля, подметив, как тот напрягся, старательно изучая янтарную жидкость в своем бокале. Он подался вперед и мягко спросил: – А вы – нет? Азирафель бросил на него косой взгляд. – Нет. То есть да. Не совсем. Я... я не мастер в этом деле, понимаете ли... в этой самой... близости. Кроули тщательно подбирал слова, потому что хотел знать наверняка. – Но соития у вас ведь были, верно? Святые угодники… если Азирафель и впрямь был девственником, Кроули с трудом представлял, как, черт возьми, ему удастся держать себя в руках. Одна только мысль о том, что именно ему выпадет честь первым открыть для графа запретные тайны, отзывалась мучительным желанием немедленно прижать его к ближайшей мягкой поверхности. Но Азирафель быстро развеял эту фантазию, фыркнув: – Разумеется, были. Но когда обычный юношеский пыл поугас, я, кажется, перестал испытывать ту... тягу, что испытывают другие мужчины, или, по крайней мере, не в такой степени. В любом случае, я редко прибегаю к подобного рода… занятиям. Кроули переварил услышанное. – А вам нравилось, когда у вас все-таки случалось это... занятие? Азирафель все еще выглядел смущенным из-за откровенности беседы, но ответил: – Да. Ну, иногда. Хотя в последние годы, когда я пробовал, все это было как-то... – он замолчал, подбирая слово. – «Противно» – не совсем верное слово. Просто весь процесс казался каким-то странным, неловким, будто я совершаю заученные движения не потому, что хочу, а потому, что так положено. И я часто не могу сохранить... интерес, скажем так. В общем, опыт выходил довольно разочаровывающим и для меня, и для партнера, так что я бросил эти попытки довольно давно. – И так было всегда? – Не совсем. Как я уже сказал, в молодости это было не так заметно. Я смирился с этой своей особенностью, был доволен тем, что могу просто не брать все это в голову и доживать свои дни за работой и хобби... а потом случилось вот это… наследство. Он на мгновение замолчал, глядя на огонь, а затем хмуро продолжил: – Пока я не стал графом, никого не заботило – и меня меньше всех, – что я останусь холостяком до конца своих дней. Но мне выпало несчастье стать последним в роду Истгейтов, и теперь мой долг – продолжить этот род и, в идеале, наполнить поместье оравой крепких парней. Он оглядел комнату, словно ожидая, что эта толпа отпрысков возникнет по мановению волшебной палочки. – Но как я должен исполнять свои обязанности графа и мужа с какой-нибудь бедной женщиной, если я так прискорбно обделен мужской удалью? К концу фразы в его голосе зазвучала горечь. Наступила тишина, пока Кроули обдумывал слова Азирафеля. Он знал, что не всем соитие в радость и не все его хотят. У него были покровители с разной степенью влечения – был даже один, кому любое прикосновение было противно, но он приходил в бордель и платил парам, чтобы те трахались на его глазах. Но признание Азирафеля в том, что он чувствует себя неловко при близости, удивило его. Лорд не выказывал никаких признаков дискомфорта в те моменты, когда Кроули касался его, и даже, казалось, наслаждался этим. А потом этот поцелуй на балу... Азирафель ответил несомненно, пылко и со страстью, воспоминанием о которой Кроули до сих пор упивался. В тот момент он был озадачен выражением ошеломления на лице Азирафеля после того, как тот прервал их поцелуй. Кроули прекрасно умел читать знаки интереса; он каталогизировал язык тела графа, его тон, шутливый флирт, как доказательство того, что лорд будет только рад поцелую. Но в свете новой информации все встало на свои места. Возможно, Азирафель настолько не привык чувствовать и замечать признаки интереса и возбуждения, что оказался не готов к ним и был потрясен собственным неожиданным откликом. Так вот... если дело было в этом – если Азирафель страдал скорее от нехватки уверенности и опыта в делах сердечных, нежели от отсутствия интереса, – то это была решаемая проблема. С этой мыслью в голове Кроули начал обретать форму дразнящий, искусительный план. – Я могу вас научить. – Что? – Я могу расширить программу наших уроков и включить в нее более... интимные материи. Я научу вас чувствовать себя уверенно и непринужденно в постели, и покажу, как доставить удовольствие вашей будущей жене. Азирафель вытаращился на него. – И речи быть не может! Сама мысль об этом! Я... я же говорил вам, что не хочу, чтобы вы оказывали мне подобные услуги. Кроули покачал головой, все больше загораясь этой идеей. – Не думайте об этом в таком ключе – я многому могу вас научить, даже не доходя до самого соития. Меня учили искусству близости всеми мыслимыми способами; считайте, что я обучаю вас этому мастерству, как и любому другому. Собеседник начал было качать головой, открывая рот для явного отказа, но Кроули поспешно перебил его: – Этому не выучишься по книгам, Азирафель. Представьте, что вы нанимаете учителя фехтования или танцев. Вы бы без тени сомнения воспользовались их знаниями и опытом; чем же мой случай хуже? – Вы ведь это не всерьез. – Однако тон графа был задумчивым, взвешивающим. Кроули ждал, раздумывая, не стоит ли поднажать еще немного, и ощутил вспышку триумфа, когда Азирафель пробормотал: – Ваши доводы звучат довольно убедительно. – Значит, мы договорились? В ответ он получил острый взгляд – граф явно заметил его рвение. – И что именно вы предлагаете? – Ну, мы могли бы проводить самые разные уроки. Я весьма искушен во всех видах плотских утех, – сказал он без тени ложной скромности. – Я могу научить вас разным видам прикосновений, поцелуям, умению читать реакции партнера и отвечать на них... хм... Разумеется, я не смогу продемонстрировать, как ублажить женщину между ног, но я дам вам пару советов и уж точно смогу показать, как доставить удовольствие мужчине. Азирафель посмотрел на него с укором. – Вряд ли этот конкретный урок пригодится моей будущей жене. Кроули ухмыльнулся. – Зато это будет увлекательно. Азирафель прижал руку к лицу, издав невольный смешок. – Вполне возможно, дорогой мой, вполне возможно. Но нет. Я уже высказал свое отношение к этому вопросу. Раздражение Кроули тем фактом, что герцог Хейвен выкупил этот проклятый контракт, только усилилось – именно это, казалось, было главной преградой между ними. Чем больше времени он проводил с Азирафелем, тем сильнее ему хотелось иметь с ним настоящий, традиционный контракт. Он был все больше убежден, что Азирафель к нему не безразличен, и если он правильно разыграет карты, то наверняка сможет убедить лорда продлить соглашение честь по чести в конце месяца. – Хорошо, – легко согласился он. – Но остальное приемлемо? – М-м-м. – Азирафель все еще выглядел сомневающимся, но, похоже, всерьез обдумывал затею. – Прежде чем... если я соглашусь, у меня будут условия. Кроули вопросительно вскинул бровь. – Я не хочу, чтобы вы, э-э, притворялись или изображали интерес ко мне – ни в этом конкретном деле, ни в каком другом. Я знаю, что ваша... работа – угождать покровителю, но мне хочется верить, что мы становимся друзьями, а друзья не лгут друг другу. Кроули замялся. Что ж, это было в новинку. Он мог бы легко согласиться и солгать, но интуиция подсказывала – Азирафель видит его насквозь. – Понимаю, – медленно ответил он. – Я согласен на это условие. Что-то еще? – Да. Вы не должны соглашаться делать то, о чем я прошу, если сами того не хотите. Кроули разразился недоверчивым смешком. – Вы ведь понимаете, что я не краснеющая девица? Вы заплатили за мое общество – ну, технически это сделал герцог Хейвен, но в контракте стоит ваше имя. Мое тело принадлежит вам на ближайшие три недели. Азирафель одарил его таким яростным взглядом, что Кроули даже отпрянул. – Нет! Вы не вещь, которой можно владеть! Ваше тело принадлежит только вам, что бы там ни было написано в этом треклятом контракте. Вы должны поклясться мне: если вы чего-то не захотите, если что-то покажется вам неприятным – вы немедленно мне об этом скажете. Иначе ничего не будет. Опешив, Кроули выпрямился и открыл рот, чтобы заверить, будто Азирафель никогда не сможет сделать ничего такого, на что Кроули не согласился бы с радостью... а потом замолчал, когда в памяти всплыло несколько сцен из прошлого с другими покровителями. Вещи, которые он скорее терпел, чем наслаждался ими. Он ответил осторожно: – Хорошо. Клянусь, я скажу вам, если не захочу чего-то делать. Азирафель помедлил и добавил: – Даже если мы будем в самом разгаре... урока, если вы захотите остановиться по любой причине, по самой пустяковой – вы скажете мне. И я тут же прекращу, несмотря ни на что. Кроули кивнул, странно тронутый этим, хотя и не мог представить себе ситуации, в которой ему потребовалось бы остановиться посреди того, на что он уже согласился. – Да. Обещаю. Взгляд Азирафеля смягчился, а затем сменился удивлением. – Ну и ну. Полагаю, мы договорились. – Он откинулся на спинку кресла, выглядя ошарашенным. Кроули ухмыльнулся. – Обещаю, это будет не так уж плохо, когда вы привыкнете. Азирафель закатил глаза и фыркнул. – Не слишком ли рано вы начали столь высоко себя ценить? Ухмылка Кроули стала еще шире. Он отложил альбом, подался вперед и протянул руку. – Вот увидите. Ну что, скрепим уговор рукопожатием? Азирафель послушно сжал его ладонь. Тогда Кроули изменил положение пальцев и провел большим пальцем по нежной коже на внутренней стороне запястья Азирафеля. Когда глаза лорда метнулись к его глазам, Кроули, не разрывая контакта, опустился на колени и придвинулся ближе, оказавшись между ног Азирафеля. Подняв его руку, он коснулся губами костяшек пальцев, а затем перевернул ее и запечатлел поцелуй на ладони. – О... Я... мы начинаем прямо сейчас? – прерывистым голосом спросил Азирафель. – Нет времени лучше, чем настоящее. Думаю, урок прикосновений будет отличным началом, не так ли? – прошептал Кроули, снова мягко целуя ладонь, которую держал в своих руках. Будто он мог хоть на миг дольше сдерживать себя и не соблазнять – то есть не «давать уроки» – Азирафелю теперь, когда получил разрешение. Азирафель ответил лишь медленным выдохом, пока Кроули осыпал поцелуями его запястье, пока не наткнулся на одежду. Он поднял голову и потянул за рукав сюртука. – Вы не против снять это? – Э-м... – Азирафель заколебался. – Для начала только сюртук, – успокаивающе произнес Кроули. Он посмотрел из-под ресниц. – Обещаю, я не стану овладевать вами без вашего на то согласия. Если только... – добавил он с лукавой усмешкой, – вы не захотите дать мне это самое согласие? О, и я весьма силен в искусстве овладения. Как он и рассчитывал, его острота помогла Азирафелю расслабить плечи; тот лишь хмыкнул и едва заметно покачал головой. Он высвободил руку, подался вперед и скинул сюртук. Кроули взял его, отложил в сторону и снова придвинулся к графу, взяв его руку и плавно скользя по ней кожей о кожу. Коснувшись края сорочки, он расстегнул латунную пуговицу и закатал рукав Азирафеля до локтя. Предплечье Азирафеля было именно таким, как Кроули и представлял: крепким, с твердыми мышцами под кожей, намекающими на притягательную силу. Он провел пальцами по волоскам на руке, наслаждаясь их приятной упругостью, затем перевернул руку и, наклонив голову, проложил дорожку из поцелуев вверх по внутренней стороне предплечья. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине и их дыханием. Азирафель сидел совершенно неподвижно, его рука была податливой в руках Кроули. Кроули кожей чувствовал жгучий взгляд графа, когда принялся за вторую руку, обнажив ее и одарив такими же скользящими ласками пальцев и губ. Завершив исследование рук нежным покусыванием локтевого сгиба и дразнящими движениями языка, что вызвало у графа судорожный вдох, Кроули отстранился и положил ладони на колени Азирафеля. Он повел руками вверх, поглаживая большими пальцами внутреннюю сторону бедер. Почувствовав, как ноги Азирафеля напряглись под его ладонями, Кроули вскинул глаза, оценивая реакцию. Взгляд Азирафеля был прикован к нему. Глаза его потемнели, став цвета штормового моря, и слегка расширились, будто от шока, но страха в них не было. Кроули не отрывал взгляда, продолжая медленно ласкать его широкие бедра. Одно лишь это действие пробудило внизу его собственного живота томительное желание. Будь это обычное соглашение, он бы уже расстегнул пуговицы на панталонах Азирафеля и скользнул рукой внутрь, чтобы раздуть тлеющую искру в настоящее пламя. И он этого хотел. Хотел почувствовать, как Азирафель твердеет под его руками. Он мастерски умел доводить мужчин до разрядки, даже тех, кому это давалось с трудом, и жаждал узнать, сможет ли он подарить Азирафелю то наслаждение, которого тот, очевидно, был лишен в прошлом. Но нет. По крайней мере, не сейчас. «Это урок, – напомнил он себе. Простой урок прикосновений перед тем, как переходить к... более продвинутым занятиям». Несмотря на эти мысли, его взгляд невольно опустился к паху Азирафеля, и волна самодовольного удовлетворения накатила при виде пока скромного бугорка, обозначившегося под коричневыми полосатыми брюками. Азирафель явно возбудился – не до конца, но это было лишь начало, и Кроули ни на секунду не сомневался в своем триумфе там, где другие потерпели неудачу. Он продолжал скользить ладонями вниз по ногам графа, огибая мускулистые икры, и снова вверх к этим маняще широким бедрам, нажимая пальцами на внутреннюю их сторону. Кроули был так поглощен своим делом, что вздрогнул, почувствовав прикосновение руки к своей руке. Он поднял голову и встретился с глазами Азирафеля – тот смотрел на него из-под полуопущенных век. – Можно мне... прикоснуться к вам? – спросил Азирафель голосом, едва слышным из-за шепота. – Да-а-а, – выдохнул Кроули, прижимаясь лицом к его ладони. – Прошу вас. Глаза его сами собой закрылись, когда рука Азирафеля начала гладить его по лицу – поначалу робко, но потом со все большей уверенностью. Пальцы графа очертили высокие скулы, линию челюсти, скользнули к уху, обрисовав раковину и нежно сжав мочку... а затем Кроули пробила дрожь во всем теле, когда он почувствовал, как кончики пальцев Азирафеля мазнули вниз по его шее. Пальцы замерли, но когда Кроули вслепую качнул головой, безмолвно прося еще, они возобновили свои ласки. Кроули открыл глаза и придвинулся еще ближе; колени Азирафеля разошлись шире, уступая ему место. Он положил ладони на жилет графа, ощущая под ним изгиб живота, затем провел выше, по широкой груди, к щеке, подернутой легкой щетиной, а другой рукой обхватил его затылок. Он чуть нажал, притягивая лицо Азирафеля к себе, пока их дыхание не смешалось; Кроули кожей чувствовал жар другого мужчины, его собственные губы приоткрылись в предвкушении. Руки Азирафеля крепче сжали его лицо, их губы едва соприкоснулись, желание дрожало в Кроули, точно задетая струна клавесина, когда Азирафель... остановился. Он отстранился, его пальцы медленно соскользнули со щек Кроули и упали вниз. Лицо графа пылало, дыхание было частым. Он смотрел на губы Кроули так, будто это был последний десерт, оставшийся на земле. Кроули едва не лишился самообладания – ему стоило огромных трудов не податься вперед, не впиться в этот рот, не повторить тот слишком короткий, но божественный поцелуй на балу. Но тут Азирафель отвел взгляд, разрушая чары момента. – Это было... – голос Азирафеля прозвучал хрипло. Он осекся и прочистил горло. – Да, это был хороший... урок. Ну конечно. Урок! Тот самый урок, о цели которого Кроули умудрился напрочь позабыть, пока ласкал его. Он нехотя опустился на пятки, а затем поднялся и пересел в другое кресло. Спустя мгновение он спросил: – Ну и как впечатления от нашего первого занятия? – Кроули ни капли не сомневался, что тому понравилось, но хотел услышать подтверждение. Азирафель бросил на него быстрый взгляд и ответил чопорно: – Это было на удивление сносно. Кроули раскатисто расхохотался. – Рад слышать, что мои прикосновения не вызывают у вас полного отвращения. – Да, что ж, я готов признать, что в вашей затее, возможно, есть доля смысла, – отозвался Азирафель с нарочитой небрежностью, озираясь по сторонам. Его взгляд упал на богато украшенную индийскую вазу. – Вы когда-нибудь бывали в Индии? Я еще нет, но очень хотел бы побывать. Я читал о совершенно поразительных... Кроули принял явную смену темы, и они проболтали до глубокой ночи, больше ни разу не упомянув о своем новом соглашении. Но когда они поднялись наверх, чтобы разойтись по комнатам и Азирафель уже попрощался в коридоре и собрался было уйти, как Кроули импульсивно перехватил его руку и прижался губами к костяшкам пальцев. Глаза Азирафеля расширились, затем он одарил его мягкой, почти робкой улыбкой и ответил крепким пожатием руки, прежде чем скрыться за дверью. Кроули погрузился в сон, который был полон образов тех уроков, которые он с величайшим удовольствием собирался преподать Азирафелю. Примечание автора. В этой истории я изобразила куртизанок несколько иначе, чем это было исторически, – по сюжетным причинам. Здесь они ближе к современным эскортницам, чем к реальным куртизанкам XVIII–XIX века. Исторически куртизанки были богатыми и известными личностями – настоящими знаменитостями своего времени. Любопытствующие толпы стекались посмотреть на них на светских мероприятиях: в опере, на воскресной мессе. Они не были ни проститутками, предлагавшими свои услуги любому, ни содержанками одного-единственного покровителя. Куртизанка сама выбирала своих покровителей – зачастую ради собственного удовольствия. Ее дары – общество, беседа, а также чувственная близость – предназначались лишь избранным, готовым платить баснословные, порой разорительные суммы. Лишь немногие мужчины могли позволить себе привилегию увидеть их нагими. Чтобы удерживать подобное положение, требовалась женщина исключительная. Одной красоты было недостаточно: она могла привлечь мужчину, но не удержать его. Ум, остроумие, вкус и стиль ценились не меньше, если не больше. Это были высококультурные, поразительно самостоятельные женщины в эпоху, когда женская независимость казалась почти невозможной. В XVIII и XIX веках, когда жизнь женщин была строго ограничена частной сферой и была практически едва заметна, куртизанки сияли. И все же для значительной части общества они оставались невидимыми. Для многих аристократических дам куртизанок словно не существовало. В разговоре о них упоминали лишь шепотом и только в узком кругу. Ни одна уважающая себя леди не призналась бы публично, что знает об их существовании, а кварталы, где они жили, считались полностью запретными. Одна из знаменитых куртизанок, Кэтрин Уолтерс, вызвала настоящий скандал, осмелившись появляться на ежедневном конном променаде в Роттен-Роу в Гайд-парке* – негласной территории высшего света. Толпы обычных лондонцев, прежде не допускавшихся к аристократическому параду, приходили поглазеть. В «The Times» летели возмущенные письма. И все же, несмотря на скандал, аристократки поспешили копировать безупречный крой ее амазонки. Куртизанки нередко становились законодательницами мод. Стоило одной из них ввести новый фасон платья или прическу, как дамы света стремились воспроизвести новинку. Характерная цитата того времени гласит: «Обладая изысканным вкусом, она постоянно разъезжает по столице, давая советы относительно мод и фасонов дня. Ее приглашают, словно врача, и вознаграждают, как художника». Куртизанки не следовали моде – они и были модой. *В XIX веке Роттен-Роу по будням был заполнен всадниками. Каждый, кто что-либо значил, имел верховую лошадь и выезжал, облачившись с безупречным шиком.