Храм Муз

Что касается настойчивости Азирафеля в вопросе согласия по отношению к Кроули в последней главе: лишь получив несколько комментариев, я поняла, что этот эпизод, вероятно, прозвучал слишком современно. Когда я писала его, я вовсе не вкладывала в него подобный подтекст. Мне было важно другое: Азирафель видел в Кроули прежде всего мужчину, человека, друга – и лишь в последнюю очередь фаворита. Но сам Кроули не раз говорил вещи, из которых следовало, что он привык считать своей главной ценностью для окружающих собственное тело и те услуги, которые мог оказать. Это поразило Азирафеля; он решительно не соглашался с таким взглядом и все сильнее тревожился из-за того, как Кроули воспринимал самого себя. Кроули, 1832 год. Париж, Франция В Париже Люсьен привел Кроули к черному ходу ничем не примечательного шестиэтажного здания. Они вошли в комнату, где сидели три девушки и юноша, с любопытством воззрившиеся на новоприбывшего. Люсьен представил им Кроули как Антуана – видимо, имя Энтони казалось недостаточно французским, – и пояснил, что отныне они будут вместе проходить обучение в «Вечном Пламени». Люсьен ненадолго оставил их одних, отправившись проверить, как шли дела в заведении в его отсутствие. Воспользовавшись этим, юноши и девушки, оказавшиеся весьма любопытными, тут же принялись засыпать друг друга вопросами. Юноша по имени Филипп был просто белокурым Адонисом: высокий, широкоплечий, с лазурными глазами и классически правильными, точеными чертами лица. Он был четвертым сыном лавочника и почти не имел надежд на наследство, а потому вовсю пользовался своей красотой, заваливая в постель любую девку или парня, которые ему подворачивались, нимало не заботясь о последствиях. Но однажды он совершил оплошность, приглянувшись дочери местного лорда. Его застукали прямо в ее спальне, и Филипп едва унес ноги – лишь потому, что желание бежать босиком и в чем мать родила, спасая свою шкуру, оказалось куда сильнее стремления стражи его изловить. Эту историю он рассказывал девчонкам с величайшим пафосом, хотя позже Кроули не раз забавляло то, как этот рассказ обрастал все новыми подробностями: в конце концов дошло до того, что в погоне якобы участвовали даже ручные тигры лорда. У трех девушек были схожие судьбы: им выпала удача родиться с прелестными личиками, но к несчастью принадлежать к низшему сословию без малейших видов на будущее. Мари была смуглой красавицей с копной иссиня-черных кудрей и экзотическими миндалевидными глазами цвета шоколада. Ее пышные формы едва удерживал тесный корсет платья, а полная грудь так и притягивала мужские взгляды, взывая к их первобытному желанию прильнуть к ней. Две другие девушки, Шарлотта и ее сестра Тилли, были светло-русыми, с карими глазами и круглыми щечками. Высокие и стройные, они обладали такими талиями, которые с помощью корсета можно было затянуть до невероятной тонкости. Они не были столь ослепительны, как Мари, но безусловно радовали глаз. Их главная ценность для борделя заключалась в том, что они были близнецами – настолько похожими, что Кроули потребовались недели, чтобы начать их различать, да и потом он частенько ошибался. Когда Люсьен вернулся, то устроил им экскурсию по «Вечному Пламени», благо был еще полдень и заведение пока не открылось для посетителей. Кроули был не единственным, кто в немом восторге пялился на царившую здесь роскошь. Гостиная была обставлена на манер подземного грота: стены облицованы искусственным камнем, а с потолка даже свисали бутафорские сталактиты. Стены украшали светильники в средневековом стиле, всюду стояли изысканные кресла и кушетки, обтянутые винного цвета бархатом; боковые столики были выполнены в форме причудливых грибов. Вдоль одной из стен тянулась длинная стойка из красного дерева, за которой, на фоне огромного зеркала в золоченой раме, красовалось невероятное разнообразие напитков на любой вкус. В дальнем конце залы располагалась приподнятая сцена перед темно-красным бархатным занавесом с золотыми кистями, сбоку от которой стояли рояль и большая арфа. Люсьен пояснил, что сцена служит для представлений, так как господа приходят в бордель не только ради плотских утех, но и ради общения и зрелищ, прежде чем выбрать себе спутника и подняться наверх. Заинтригованный, Кроули спросил, придется ли и им выступать на сцене. Люсьен усмехнулся, ответив, что для его клиентов поют и танцуют только лучшие, причем многие из артистов даже не занимаются продажной любовью, так что это маловероятно. Когда они покидали гостиную, направляясь наверх, Кроули задержался, бросив на сцену оценивающий взгляд. Каждая из тридцати комнат борделя была обставлена с экзотическим великолепием, и у каждой была своя тема. Комната в стиле Людовика XVI предлагала монархическую ностальгию для тех, кто желал почувствовать себя королем: золоченые стенные панели, роскошные обои и массивная кровать под балдахином с золотыми шторами. Затем они посетили Египетскую комнату, где стояла медная ванна, выполненная в форме сфинкса с обнаженной грудью. Люсьен обронил, что иногда эту ванну до краев наполняют шампанским. Кроули никогда в жизни не пробовал шампанского, не говоря уже о том, чтобы в нем мыться, и он поразился такой расточительности. Индийская комната утопала в складках красного и оранжевого шелка, но еще большее впечатление производили картины на стенах. Глаза Кроули стали размером с блюдца, когда он увидел то, чего никогда прежде не встречал. На картинах были изображены пары в самых разных стадиях наготы, предававшиеся всевозможным видам соития. Он даже наклонил голову набок, пытаясь понять, возможна ли вообще одна из тех невероятных поз, как вдруг осознал, что группа уже ушла, и ему пришлось догонять остальных. В комнате «Помпеи» красовались эротические полотна маслом, изображавшие кентавров в пылу страсти. Кроули был не на шутку заинтригован и с радостью бы задержался, чтобы изучить их получше, но их уже вели дальше – и каждая следующая комната казалась великолепнее предыдущей. Мавританская комната с искусной мозаикой на стенах и огромной мозаичной же ванной; Венецианская комната с кроватью в форме гигантской раковины; Японский салон, где шесть расшитых шелком подушек лежали кругом у затейливой курильницы; Пиратская комната, обставленная как каюта капитана с настоящими иллюминаторами... К концу обхода в голове Кроули все смешалось. Каждая комната сама по себе стоила больше, чем он мог вообразить, и он был совершенно ослеплен этой роскошью и диковинным искусством. На следующий день началось обучение. Занятия вели опытные работники борделя, наемные учителя, а иногда и сам Люсьен. Первые уроки оказались куда прозаичнее, чем Кроули ожидал. Их учили правильной английской и французской речи, преподавали политику и последние новости, танцы, правила этикета и высокой кухни – все было направлено на то, чтобы превратить их в идеальных спутников как в постели, так и за ее пределами. От них также требовали идеальной физической формы. «Вы должны относиться к своим телам как к храмам и беречь их соответственно, – наставлял их Люсьен. – Покровители платят за то, чтобы преклонять колени у алтаря вашей плоти. Постоянные упражнения и здоровая пища – закон, лень – недопустима». Распорядок включал ежедневный бег, который не любил никто, кроме близнецов. Филиппу и Кроули назначили упражнения с весом, а девушкам – растяжку для гибкости. К досаде Кроули, Филипп играючи справлялся с тяжестями и за короткий срок еще больше раздался в плечах, в то время как худощавое тело самого Кроули поддавалось с трудом. Со временем его руки и ноги приобрели четкий рельеф, но мышцы упорно отказывались становиться такими же массивными, какими Филипп с гордостью похвалялся уже через пару недель. В конце дня, изнуренные телом и духом, поужинав постным мясом и овощами, запив это разбавленным элем, они получали немного времени на отдых перед сном. Они упражнялись в изысканной речи, беседуя о городках, где выросли, и делясь предвкушением того, какой станет их жизнь в борделе и в Париже. Улегшись в постели, они еще недолго переговаривались, пока сон не брал свое. Дома Кроули привык рукоблудствовать на сон грядущий, чтобы быстрее уснуть, но здесь им дали строгий наказ: не доставлять удовольствия ни себе, ни друг другу вне учебных классов. Кроули это ограничение показалось странным, учитывая саму суть их будущей работы, но так как к концу дня он уставал настолько, что грезил лишь о сне, он не придал этому значения. Их общая спальня была обставлена довольно причудливо. Пять кроватей стояли в ряд, а с потолка свисал тяжелый черный занавес, который делил все кровати пополам и складками ложился на пол. Амели, одна из работниц борделя, помогавшая им устроиться, велела не трогать занавес во время сна. На вопрос «почему», она лишь ухмыльнулась и покачала головой, не желая отвечать. Когда все забирались под одеяла, занавес тяжелым грузом ложился им на бедра, скрывая от взора вторую половину комнаты и дверь. Они долго ломали над этим голову, но так и не нашли объяснения. Однако к концу первой недели назначение этого занавеса стало предельно ясным. *** Наши дни, 1841 год. Лондон, Англия Следующий день прошел без происшествий, и Азирафель сам не понимал, чувствует он облегчение или разочарование. Не то чтобы он ожидал, что Кроули бросит все дела, утащит его в спальню и немедленно приступит к интимным урокам. Он решил позволить Кроули самому задавать темп, если тот вообще еще хотел продолжать эти занятия. Сам он ни за что бы не посмел предложить подобное, боясь внушить Кроули мысль, будто тот ему чем-то обязан. Его, бесспорно, подмывало поддаться флирту Кроули и его явному интересу. Но при всей многообещающей физической тяге к этому человеку, застарелый страх разочарования в постели заставлял Азирафеля нервничать. Попробуй он с Кроули, чьим мнением он так дорожил, и провались снова... что ж, это было бы невыносимо стыдно. К тому же, его никогда не прельщали интрижки на одну ночь, а раз Кроули должен был покинуть его через несколько недель... лучше было не заходить так далеко. Азирафель и представить не мог, каково ему будет узнать Кроули столь близко, а потом видеть его с другим покровителем. Он не был уверен, что найдет в себе силы снести это хладнокровно. С этими мыслями граф старался выкинуть их новый «уговор» из головы, но то и дело ловил на себе оценивающий взгляд Кроули и его едва заметную многозначительную улыбку, которая ясно говорила: он-то об этом помнит. От этого взгляда щеки Азирафеля обдавало жаром, а внутри разливалось щекочущее чувство предвкушения, заставлявшее его вновь и вновь вспоминать их первый урок и тот поцелуй. Тот поцелуй... к которому он оказался совершенно не готов, когда желания, спавшие годами, вдруг взревели во всю мощь. Это скользящее касание губ, влажный напор языка Кроули, их прижатые тела – все это внезапно ощутилось как пламя, вырвавшееся из давно остывших углей. Боже милостивый, Азирафель был в шаге от того, чтобы прижать Кроули к дереву и овладеть им прямо там. Осознание этого повергло его в шок, когда он пришел в себя. До того дня он считал Кроули привлекательным, и безусловно любовался им – так же, как любуются прекрасным произведением искусства, – но он настолько привык не думать ни о ком в интимном ключе, что всерьез не рассматривал Кроули в этой роли. Но тот поцелуй пробудил в Азирафеле нечто такое, что, как он искренне полагал, давно истлело. Он уже и позабыл, каково это – испытывать безумное, сладкое томление. Азирафель не смог устоять перед искушением принять вчерашнее дерзкое предложение Кроули, так как втайне жаждал вновь почувствовать то возрождение страсти. И впрямь, их первый урок был весьма... многообещающим. Он не воспламенил его тело так, как тот поцелуй, но граф все же ощутил несомненный, дурманящий трепет желания, которого не знал годами. Возможно, эти уроки станут чем-то вроде лечения атрофированной мышцы: упражнениями, возвращающими здоровье и силу. Да, он поздравил себя с таким практичным решением. Вечером после ужина они, по обыкновению, удалились в гостиную к камину. Азирафель устроился в своем мягком кресле и попытался погрузиться в книгу, но мысли путались, и сосредоточиться не выходило. Он украдкой поглядывал на человека, занимавшего все его думы. Кроули притащил из прихожей папоротник в большой китайской вазе и теперь увлеченно делал наброски. Он выглядел таким красивым, сидя там в расслабленной позе, отложив сюртук; альбом покоился на колене, а взгляд то и дело метался от бумаги к растению. Казалось, он совсем не замечает внимания Азирафеля. Словно он был здесь на своем месте. Азирафель вновь уткнулся в книгу, будто лишив глаза этого зрелища, он мог бы отогнать и свои нелепые мысли. В груди возникло давящее чувство – он с пугающей ясностью осознал, что рискует влюбиться без памяти. Это было бы верхом безрассудства. Азирафель прекрасно понимал, что Кроули платят за его общество, и это лишь временная сделка. Наверное, он просто истосковался по близости: после переезда из Брайтона ему пришлось оставить там всех друзей, и было естественно, что он так жадно впитывает внимание своего умного и красивого спутника. Он не был настолько слеп, чтобы не понимать: когда Кроули уйдет, тоска по нему станет постоянной болью. Ведь помимо обаяния и харизмы фаворита, Кроули просто ему нравился. Им было невероятно легко вместе – невозможно было поверить, что знакомству этому меньше двух недель, настолько естественно они вписались в жизнь друг друга. Конечно, нельзя позволять себе терять голову, но нет ничего дурного в том, чтобы наслаждаться компанией Кроули. Он был бесспорно очарователен и дьявольски хорош собой; аура притягательности окутывала его, точно плащ. «Или щит», – размышлял Азирафель, вновь бросая взгляд на медную шевелюру Кроули, склонившегося над рисунком. Ему порой удавалось разглядеть всполохи того, что скрывалось за тщательно выстроенным фасадом, и он начал подозревать, что Кроули так долго жил в этой роли, что сам позабыл, какой человек прячется под ней. В его глубинах таилось нечто куда более уязвимое, и Азирафель чувствовал себя совершенно завороженным – словно видел блеск перламутровых раковин под колышущимся песком. Ему безумно хотелось просеять этот песок сквозь пальцы, пока не откроются все тайны. «Но полно, хватит этой сентиментальной чепухи», – строго приказал он себе. Нужно думать о том, как эти уроки помогут ему в будущем. Ему необходимо жениться, и открытие того, что Кроули обладает знаниями, способными исцелить его недуг по части плотских отношений, было как нельзя кстати. Граф попытался представить, как касается жены так же, как Кроули касался его вчера, как руки скользят по ее телу... но безликий женский образ упорно сменялся видением поджарого мужского торса, сильных боков, мускулистых бедер, впадинок под коленями... Азирафель был очень чувствителен к ласкам под коленями, и он мечтательно гадал, так же ли обстоит дело у Кроули... Ему казалось, что Кроули поглощен рисованием, но тот, не отрываясь от листка, вдруг заметил: – Я все думаю, какой урок преподать вам сегодня. Азирафель почувствовал, как щеки обдало жаром, будто Кроули подслушал его грезы. Он поспешно уткнулся в книгу и перевернул страницу, делая вид, что поглощен чтением, и лишь непринужденно промычал: – Эм-м? – Расскажите мне о вашем первом разе. Азирафель недоуменно поднял глаза, не сразу поняв, о чем речь. – О соитии. Ох. Азирафеля обдало такой волной жара, что ему захотелось скинуть сюртук, как это сделал Кроули. Но не примет ли Кроули это за безмолвный знак того, что он жаждет нового урока прикосновений? Это казалось слишком дерзким. Но ведь он сам согласился на это предложение... Боже, опять слишком много мыслей. Азирафель оставил попытки читать и закрыл книгу, обдумывая вопрос Кроули. Он не привык говорить о таких вещах столь прямо, но, полагал, это было необходимо, чтобы Кроули понял, какие уроки будут полезны. Азирафель прочистил горло и постарался придать голосу деловой тон. – Ах. Гм, ну давайте посмотрим. Мне было... шестнадцать, кажется. С сыном садовника, который был куда опытнее меня. Сначала... только руками. Поначалу я был в совершенной панике, так что ему потребовалось немало времени, чтобы склонить меня к... прочему. Кроули перестал рисовать и поднял взгляд. – В панике? Почему же вы паниковали? Азирафель заерзал в кресле. – Мой отец был викарием и очень любил проповеди об адском пламени и муках. Он с неистовством гремел с кафедры о грехах похоти. Мальчишкой я смутно понимал, что соития необходимы для продолжения рода, но в голове засело путаное убеждение, что это также некий ужасный грех, который прямиком отправит человека в Преисподнюю. Кроули в изумлении расширил глаза, выглядя совершенно обескураженным. – Какая же это чушь несусветная. Чертова преисподняя? Азирафель, скажите мне, что вы больше в это не верите. – О нет, вовсе нет, – поспешно ответил он. – За это я должен благодарить Элиаса – лорда Элиаса Истгейта, прежнего графа. Увидев недоумение на лице Кроули, он пояснил: – Моя мать скончалась, когда я был совсем маленьким, а отец умер, когда мне исполнилось четырнадцать. Оказалось, что Элиас – мой единственный живой родственник. Мы никогда не встречались, так как он был дальним кузеном, и, как вы понимаете, наше положение в обществе было весьма различным. Кроули кивнул. – Когда отца не стало, Элиасу отправили письмо, известив о моих обстоятельствах – скорее просто из вежливости, так как никто не ожидал – и меньше всего я сам, – что он хоть как-то откликнется. Но он не только ответил, но и прислал за мной, своим осиротевшим бедным кузеном, которого никогда в глаза не видел и перед которым не имел никаких обязательств. Он принял меня в своем доме, где тогда жили его беременная жена и двухлетний сын. Азирафель умолк, осознав, что в последнее время думает о кузенах все чаще – с тех самых пор, как эта нелепость с Брайтонским Ангелом вернулась и начала его преследовать. Он старательно избегал приближаться к той мучительной пустоте в сердце, что была связана с памятью о погибших кузенах, с самой трагедией. Но сейчас, под ободряющим взглядом Кроули, он подумал, что, возможно, было бы облегчением наконец хоть с кем-то поговорить о них. – Сказать, что я был ошеломлен, когда прибыл к ним – значит ничего не сказать. И они были добры ко мне! Немудрено, что я очень скоро начал боготворить их всех, а Элиаса – особенно. Азирафель отхлебнул вина и с грустью взглянул на Кроули. – Эта история немного постыдная. После того как я прожил у них несколько месяцев, я случайно застукал их во время соития. Я тут же сбежал, пребывая в полном ужасе. Кузен в конце концов нашел меня в конюшне – я там прятался и рыдал взахлеб. Он был в полном недоумении, почему я так расстроен, и сквозь всхлипы мне удалось выдавить, как я убиваюсь из-за того, что они оба теперь попадут в Ад. При всей горечи воспоминаний об утрате, эта конкретная сцена спустя столько лет казалась Азирафелю комичной. Он тихо рассмеялся, качая головой. – Видели бы вы его лицо. Как можете представить, он тоже был в ужасе, но совсем по иным причинам. Кроули хмыкнул. – Могу себе представить. Полагаю, он наставил вас на путь истинный? – Да. Он сел рядом и очень мягко объяснил мне, что соитие – это не грех, а акт любви, который двое должны беречь и которым должны наслаждаться, и что в нем нет ничего постыдного. Он торжественно поклялся мне, что они не попадут за это в Ад. Не знаю, поверил ли я ему сразу, но с тех пор он взял за правило время от времени приходить ко мне и беседовать об интимных делах. И все же, когда в первый раз дело дошло до неловких ласк с тем парнем, которые привели к... ну, вы понимаете... я в ту ночь не сомкнул глаз. Честно говоря, я был удивлен, что земля не разверзлась и не поглотила меня, отправил прямиком в огненную бездну. Но той ночью, когда я наконец осознал, что Господь не собирается убивать меня на месте, я спросил себя: кому мне верить? Отцу, который всегда был холоден и недоволен мной, или Элиасу – одному из лучших людей, которых я знал? Который принял меня и заботился обо мне как о родном сыне? Его голос дрогнул, когда волна скорби внезапно поднялась в душе. Азирафель плотно сжал губы, пытаясь загнать эти непрошеные чувства обратно. Сейчас не время. Он поплачет – снова – позже, в одиночестве своей спальни. – Это интересная история, и Элиас, судя по всему, был потрясающим человеком, – произнес Кроули с такой нежностью в голосе, которая едва не доконала хрупкое самообладание Азирафеля. Азирафель уставился на огонь; глаза щипало, пока он боролся с собой. Огонь начал угасать. Надо бы подбросить дров. Взгляд переместился к поленнице у камина. Да. Нужно выбрать полено. Может, вон то, расколотое, или побольше, круглое. Он сосредоточенно разглядывая дрова, ответил: – Так и было. Они все были замечательными – Элиас, Ханна, Стефан, Иосия, Натаниэль. Самому младшему было всего четырнадцать, когда он погиб – столько же, сколько было мне, когда Элиас меня приютил... И я потерял их всех. А взамен получил этот треклятый титул, который я бы не задумываясь отдал, лишь бы вернуть их! Проклятье. Теперь он не видел дров, потому что все перед глазами расплылось. Он поспешно смахнул влагу с глаз. Движение сбоку привлекло внимание: Кроули встал и отодвинул свое кресло. К недоумению Азирафеля, Кроули подошел к небольшому мягкому диванчику в другом конце комнаты и притащил его к самому камину. Установив его так, как ему хотелось, он встал перед Азирафелем и протянул руку в явном приглашении. Азирафель нахмурился, глядя на него снизу вверх. Кроули нетерпеливо взмахнул рукой. – Вставайте. Ничего не понимая, Азирафель взял Кроули за руку, позволил поднять себя и подвести к диванчику. Кроули усадил его и опустился рядом. Он взял книгу из рук Азирафеля и отложил ее, а затем, к изумлению графа, обхватил его своими длинными руками и крепко прижал к себе. Азирафель не сопротивлялся, но сидел скованно, не привыкнув к таким прикосновениям – они почему-то казались куда более интимными, чем все остальное. Голос Кроули прошептал у самого уха: – Вы их очень любили. Я могу лишь догадываться, какой болью стала для вас эта утрата. Азирафель закрыл глаза; горло сдавило спазмом, точно мертвой хваткой. Когда пришло известие, он был раздавлен, конечно, но тогда было столько дел, столько всего нужно было уладить немедленно. Встречи с юристами для оформления поместий на его имя, изучение новых обязанностей, знакомство с прислугой и арендаторами, попытки освоиться в причудливом мире аристократии... Он был благодарен за эти заботы – они не давали ему думать о том невыносимом факте, что он лишился всей семьи в одночасье. Азирафель и не заметил, как слеза скатилась из-под сомкнутых век, пока не почувствовал мягкое касание пальцев Кроули, смахивающих ее со щеки. Его глаза распахнулись, встретившись с теплыми золотисто-карими глазами Кроули, смотревшими на него с состраданием. Новая слеза набежала и сорвалась вниз; дыхание Азирафеля сбилось, пока он из последних сил пытался удержать остатки самообладания. – Иди сюда, – нежно сказал Кроули и притянул его еще ближе, уткнув голову Азирафеля в сгиб своей шеи и поглаживая его по спине, а другой рукой обнимая за талию. Азирафель снова судорожно вдохнул, борясь с чувствами, раздиравшими его изнутри; в желудке завязался такой тугой узел, что он испугался, как бы его не стошнило. Он смутно осознал, что его трясет. Кроули обнял его крепче и прижался губами к макушке, шепча: – Все хорошо, отпусти это. Я с тобой, я держу тебя. Прерывистый всхлип вырвался у Азирафеля. Затем еще один. И еще, пока плотина сдерживаемого горя наконец не рухнула, и он не зарыдал в голос так, как не рыдал с самого детства. Его руки обвились вокруг худощавого тела Кроули, он цеплялся за него так отчаянно, будто тот был спасительным обломком в беспощадном море. Это не были картинные слезы нежной девы в беде; это были безобразные, тяжелые рыдания: нос заложило слизью, текущей по верхней губе, легкие горели от судорожных глотков воздуха между всхлипами, а тело прошиб горячий липкий пот. Но все это время Кроули не выпускал его из объятий; его хватка была почти яростной. Разлетаясь на куски под тяжестью своего горя, Азирафель чувствовал, что его поддерживают, так, как никогда прежде. Он все ждал, что Кроули отстранится, начнет бормотать банальности о том, что все образуется, велит взять себя в руки, вспомнить о достоинстве и всем прочем, но Кроули лишь мерно качал его, шепча слова, которые Азирафель не мог разобрать в своем состоянии, но которые были целебным ритмом, омывающим его, пока он выплакивал в шторме слез почти год подавленной скорби. Постепенно рыдания стихли до слабых прерывистых вздохов, и его обмякшее, измученное тело навалилось на Кроули. Тот чуть ослабил объятия, чтобы просунуть руку между ними, вытащил из внутреннего кармана сюртука платок и молча протянул ему. Азирафель глубоко, содрогаясь всем телом, выдохнул; сознание начало возвращаться к нему, а вместе с ним – и чувство жгучего стыда. Боже. Разрыдался на плече у Кроули как безутешный младенец. Ему было страшно подумать, что теперь о нем думает этот человек. Он взял платок и сделал попытку отстраниться, но рука Кроули сжалась крепче, не отпуская. Азирафель помедлил, но сопротивление требовало слишком больших сил, которых у него не осталось, и он снова приник к Кроули, отвернув голову, чтобы вытереть лицо и высморкаться, стараясь не думать о том, что он только что перепачкал весь жилет Кроули. – Простите меня, – жалко пробормотал он в плечо Кроули. Тот печально вздохнул и поцеловал Азирафеля в макушку. – Ох, ангел. Вам совершенно не за что просить прощения и нечего стыдиться. Это была ваша семья, вы их любили, и ваше горе вполне естественно. Потерять их всех разом – это невообразимая трагедия. Он помолчал, медленно поглаживая Азирафеля по спине. – Хотите поговорить о них? Я с радостью выслушаю. Азирафель задумался. Он чувствовал себя выжатым как лимон, но на душе было странно спокойно. Казалось, стены, возведенные им против волн скорби, рухнули, но сами волны улеглись, превратившись в мерный плеск у берега. Однако он был настолько изнурен, что не мог связать и пары мыслей. Он тяжело вздохнул и покачал головой. – Спасибо. У меня сейчас просто нет на это сил. Может быть, в другой раз. – Все хорошо, – успокаивающе произнес Кроули. – Хм. Может, тогда немного отвлечемся? Полагаю, вашим глазам сейчас трудно сосредоточиться на тексте, так что как насчет того, чтобы я вам почитал? Азирафель поднял голову и удивленно воззрился на него. – В самом деле? Я... это было бы чудесно. Кроули улыбнулся ему, потянулся в сторону и взял книгу, которую читал Азирафель. Тот показал, где остановился, и Кроули начал читать вслух. У него был приятный голос – ровный, плавный ритм и верные интонации делали чтение истинным удовольствием. В какой-то момент Азирафель шевельнулся, вновь подумав, что нужно дать бедному человеку хоть немного личного пространства, но, как и прежде, стоило ему попытаться отодвинуться, рука Кроули на его плече сжималась, ясно давая понять, что он против. Тогда Азирафель расслабился и с тихим вздохом прильнул к нему покрепче, вслушиваясь скорее в музыку голоса Кроули, чем в сами слова. Это было так убаюкивающе, что он начал моргать все медленнее, а когда он в третий раз широко зевнул, Кроули закрыл книгу. – Ну все, вам пора в постель. Азирафель заставил себя открыть глаза и позволил увлечь себя на верх; конечности были налиты свинцовой усталостью, хотя час был куда более ранним, чем время, в которое он обычно ложился. Кроули взял свечу и обхватил Азирафеля за талию. Тот нашел некое сонное утешение в близости чужого тела, пока они поднимались по лестнице и шли по коридору к спальне. У самого порога он нехотя отстранился от Кроули, чтобы повернуть ручку и толкнуть дверь. – Спасибо вам, дорогой мой, – тихо сказал он. Он сделал шаг внутрь, но не удержался и бросил взгляд через плечо. Кроули стоял неподвижно, словно изваянный из мрамора; его светло-карие глаза в свете свечи казались почти золотыми. Их взгляды встретились, и время в этой притихшей пустоте между ними словно замерло. Когда Азирафелю уже показалось, что они так и простоят неподвижно, пока первые лучи солнца не озарят землю, Кроули прошептал: «Доброй ночи, спите крепко», – и начал отворачиваться. Рука Азирафеля сама собой метнулась вперед, пальцы вцепились в жилет, на котором все еще виднелись следы его слез. – Прошу вас, – взмолился он; голос его дрожал. Он и сам не знал, о чем просит, но мысль о том, что Кроули сейчас уйдет, была невыносима. Глаза Кроули расширились, затем взгляд его смягчился, став таким нежным, что новая волна чувства, почти похожего на горечь, захлестнула Азирафеля. – Конечно. Все, что пожелаете, ангел, – мягко ответил он. Что ему было нужно? Нужно, нужно, нужно... Это слово гулко отдавалось в его мозгу, точно удары церковного колокола, пока он тянул Кроули за руку, пятясь в комнату и увлекая его за собой. Когда дверь за ними закрылась, Азирафель впал в ступор; измученный разум отказывался соображать, что делать дальше. Кроули склонил голову набок, разглядывая его, а затем ласково произнес: – Давайте-ка готовиться ко сну, хорошо? Где вы держите ночное платье? Радуясь, что у него появилась цель, Азирафель указал на комод. – Верхний ящик. Кроули подошел и выдвинул широкий ящик из красного дерева, порылся в нем и выудил ночную сорочку. Обернувшись к Азирафелю, он спросил: – Не возражаете, если я надену вашу? Азирафель сглотнул; в груди стало тесно. – Ничуть. Он взял сорочку, которую протянул ему Кроули, и отвернулся, чтобы раздеться, стараясь не думать о том, что прямо за его спиной Кроули занят тем же самым. Натянув сорочку, Азирафель обернулся и увидел, что Кроули уже переоделся – его собственная ночная рубашка висела мешком на поджаром теле гостя. От вида Кроули в его (его!) вещах внутри что-то сладко екнуло – какое-то первобытное удовлетворение, будто он имел на этого человека некие права. Что было вздором, конечно. Глупо было и думать об этом. Азирафель с опозданием осознал, что стоит столбом и слишком долго пялится на Кроули в своей сорочке. Тот улыбнулся и подошел ближе, беря его за руку. – Пойдем в постель? – мягко спросил он. Во рту пересохло, и Азирафель смог лишь кивнуть. Кроули подвел его к кровати, откинул одеяло и забрался внутрь. Он откинулся на подушки и приглашающе похлопал по матрасу. Азирафель последовал за ним; привычные движения – лечь, поправить подушки, натянуть одеяло – совершались автоматически, хотя сознание того, что Кроули лежит в его постели, грохотало в голове, как барабанный бой. Азирафель любил, когда подушек много, и часто спал, обняв одну из них. Ему показалось, что будет невежливо класть подушку между ними, поэтому он лег на бок, спиной к Кроули, и привычно обхватил подушку руками. Наступила тишина, а затем он почувствовал, как рука обвила его талию, а спина ощутила легкое тепло чужого тела. Дыхание Кроули коснулось затылка Азирафеля, когда тот прошептал: – Вы не против? – Нет, – прошептал он в ответ. Волна тепла разлилась в груди, когда он положил свою руку поверх руки Кроули, притягивая его еще ближе. – Доброй ночи, ангел. – Доброй ночи. Азирафель закрыл глаза, уверенный, что еще долго не уснет от этой будоражащей странности – чувствовать Кроули, прижавшегося к нему в постели. Но не успел он и глазом моргнуть, как провалился в глубокий сон. Примечание автора. Я действительно собиралась устроить для вас в этой главе пикантный урок, но стоило мне начать писать, как все повернуло совсем не туда, куда я ожидала. Впрочем, сцена hurt/comfort по-своему тоже получилась нежной и важной. Отчасти она выросла из личного опыта. Когда я была значительно моложе и впервые столкнулась с христианством, я не имела ни малейшего представления о том, что такое секс. И под влиянием того, как об этом говорили в церкви, я всерьез помнила, что считала это чем-то вроде греха, за который отправляют в ад. Поразительно нелепая идея – внушать, будто добровольная близость может быть чем-то греховным или безнравственным. Бордель Люсьена в этой истории был вдохновлен парижским Le Chabanais, существовавшим с 1878 по 1946 год, одним из самых роскошных и прибыльных домов подобного рода в европейской истории (в Париже бордели были окончательно запрещены в 1976 году). Это было шестиэтажное здание с тридцатью комнатами, каждая из которых была оформлена в собственной тематике; многие из них я описала в этой главе. Входной зал действительно был устроен в виде каменной пещеры. Заведение привлекало богатейших клиентов Европы – среди них были короли, наследные принцы (у Альберта, принца Уэльского, там даже имелось специально изготовленное кресло), представители аристократии и главы государств. Минимальная стоимость входа составляла сто франков – примерно семьсот пятьдесят долларов в пересчете на современные деньги. Далее посетителю оставалось лишь выбрать свою фантазию: индуистскую комнату, турецкий кабинет, салон Людовика XV, венецианскую комнату, японский салон, пиратский кабинет и так далее.