Храм Муз

Эм… держитесь крепче, господа, потому что с этого места все становится… скажем так, довольно пикантным. Клянусь, в этих флэшбеках я совершенно не владела своей музой – она просто сорвалась с цепи. Этот флэшбек не является обязательным для понимания основной сюжетной линии. Париж, Франция, 1832 год Вскоре в расписании наконец-то появились уроки по доставлению удовольствия, что было куда увлекательнее, чем зубрежка правил о том, как правильно держать вилку. Когда объявили, что сегодняшнее занятие будет посвящено фелляции, они с энтузиазмом взялись за дело, уверенные в своем прежнем опыте. Но вскоре выяснилось, что научиться нужно гораздо большему, чем просто елозить ртом по фаллосу, на котором они практиковались. Их обучали различным техникам работы языком, положению и силе нажатия рук, тому, где еще нужно касаться и ласкать, как дразнить ровно столько, сколько нужно, когда ускоряться, а когда замедляться. И при всем этом, координируя столько усилий сразу, они должны были выглядеть радостными и полными энтузиазма. – Представь, что этот член – самая лучшая конфета, которая когда-либо попадала тебе в рот, – строго выговаривала им наставница Амели. – Это, черт возьми, настолько вкусно, что ты должен убедить меня, будто ты – грудной младенец, которому дали сиську. Мари с дерзкой ухмылкой сообщила остальным, что слава о ее мастерстве в сосании членов разошлась так широко, что Люсьен сам разыскал ее для личной демонстрации и, вкусив ее талантов, тут же нанял. Кроули скептически отнесся к правдивости этого заявления, так как Люсьен, казалось, не проявлял ни малейшего интереса к тому, чтобы пробовать своих работников. Однако Кроули не мог не испытывать невольного восхищения тем, как ловко Мари умела с самодовольным видом заглатывать по самые гланды костяной фаллос, на котором они тренировались, в то время как остальные мучились от кашля и рвотных позывов. Но все они прилежно трудились, и когда Люсьен заглянул в конце дня, чтобы узнать об их успехах, то остался доволен и похвалил их за старания. Они отправились спать, добродушно подтрунивая над тем, кто больше всех мучился с глубоким горлом, и заключая пари, кто сможет отсосать «Давиду» Микеланджело так, что тот оживет. Позже той ночью Кроули разбудили шорохи. Спросонья он подумал, что кто-то встал воспользоваться ночной вазой, но когда открыл глаза, увидел, что все четыре кровати по-прежнему заняты. Он окончательно проснулся, напрягая слух. Тихие звуки доносились с другой стороны занавески, висевшей перед их кроватями; казалось, там кто-то двигался. Гадая, что происходит, он начал приподниматься, как вдруг почувствовал, что чьи-то ищущие руки по ту сторону занавески коснулись его бедер, а затем скользнули выше, стаскивая одеяло до самого таза. Его испуганное: «Что..?» было прервано незнакомым мужским голосом, который властно приказал ему замолчать. Озадаченный, Кроули ждал, что будет дальше, и издал сдавленный звук, когда почувствовал, как руки вернулись к его бедрам и скользнули между ними, потискали его яйца, а затем обхватили член. Когда его начали ласкать, мужской голос прошептал: «Ты был очень хорошим мальчиком, а хорошие мальчики заслуживают награды». Кроули широко раскрытыми глазами уставился на темную занавеску, чувствуя какое-то сумбурное наслаждение от этой совершенно случайной встречи – неужели это еще один урок? Его член не испытывал никаких сомнений: он быстро и охотно отозвался, наполняя кулак, двигавшийся вокруг него. Следуя указаниям, он не прикасался к себе с тех пор, как прибыл в бордель, и теперь ему остро напомнили о том, что он не разряжался гораздо дольше, чем привык: жар стремительно скопился внизу живота, словно поток лавы. Глухой вскрик слева заставил Кроули повернуть голову к другим кроватям, где в тусклом лунном свете он различил очертания остальных учеников. Они ворочались, словно в лихорадке, и когда он услышал прерывистое дыхание и приглушенные, короткие вздохи, его прошибло ошеломляющее осознание: их наверняка ласкали точно так же, как и его, люди за занавеской. Прислушавшись, Кроули уловил непристойные влажные звуки пальцев, скользящих в мягких складках, поглаживающих, вероятно, набухшие клиторы, и, скорее всего, дрочащих член Филиппа... Жар пронзил его, словно вбитый кузнечным молотом железнодорожный костыль, заставляя пот выступить на коже. Он вспыхнул, когда осознание лишь умножило интенсивность эротической нереальности происходящего. Кроули подавил дрожащий стон, поспешно зажав рот ладонью. Казалось, он совершает нечто невыразимо запретное, получая удовольствие в одной комнате со всеми остальными, и он старался вести себя тихо, боясь, что его услышат. Это было почти нелепо – беспокоиться об этом, ведь он определенно слышал других: ритмичные вздохи и стоны, которые поначалу были тихими, будто они тоже пытались сдерживаться, но становились громче по мере того, как учащались звуки влажного скольжения и скрип кроватей под раскачивающимися бедрами. Все это было до крайности эротично. Это будоражило кровь. Кроули чувствовал, как под кожей вспыхнул огонь, скручивая его в тугой узел желания и возбуждения так сильно, что его позвоночник выгнулся навстречу удовольствию. Он застонал, звук глухо отозвался в ладони, а сердце гулко застучало в груди, в висках, в члене. Когда послышался протяжный, вибрирующий стон экстаза одной из девушек, кулак вокруг него сжался и задвигался быстрее. Кроули содрогнулся всем телом, забыв о попытках скрыть звуки. Его руки заметались в поисках опоры – хоть чего-нибудь – и в итоге так сильно вцепились в ночную рубашку, что он мельком обеспокоился, не порвет ли ее. Пик наступил быстро и мощно: Кроули хрипло вскрикнул, бедра рванулись навстречу сжимавшему его кулаку. Он лежал без сил, тело превратилось в кисель, а по коже пробегали остаточные волны дрожи. В руку ему сунули кусок фланели, он услышал шепот «Хороший мальчик», а затем – звуки шагов уходящих из комнаты людей. Все еще ошеломленный характером своей «награды», но сладостно удовлетворенный, Кроули неуклюже вытерся, его конечности были тяжелыми и непослушными. Некоторое время он лежал, пока дыхание и сердцебиение не замедлились, размышляя о том, что это, черт возьми, отличный способ мотивировать их работать хорошо. *** Наши дни, 1841 год, Лондон, Англия. Чистое наслаждение прокатилось по телу, словно приливная волна, Азирафель застонал от невероятного ощущения. Он и представить не мог, что это может быть так хорошо: его бедра медленно и тягуче скользили в податливое тело – тело Кроули под ним, руки и ноги обвивали его, лаская спину, а пальцы спускались ниже, сжимая ягодицы и притягивая глубже... Азирафель был неистово возбужден, все его тело словно бы ощущало фейерверки под кожей, готовые взорваться в финальном крещендо. Но он хотел, чтобы это великолепное чувство никогда не заканчивалось... он пытался удержаться от оргазма, который уже подступал тяжелым давлением в паху, когда очередной сдавленный стон сорвался с его губ. Этот звук заставил его очнуться настолько, чтобы... погодите... очнуться..? Его глаза распахнулись, ловя бледные лучи раннего утреннего солнца, льющегося в окна. Азирафель лежал на животе, его пульсирующая эрекция была плотно прижата к подушке, которая ночью сползла между ног. Он замер, в безумном порыве думая, что все еще спит, когда почувствовал, как рука скользнула по задней стороне его бедра и поднялась к изгибу ягодицы под ночной рубашкой. – Ангел, – промурлыкал Кроули низким, чувственным голосом, прижимаясь губами к плечу Азирафеля и – о боже – прижимая нечто совсем иное к его бедру. Азирафель изо всех сил пытался собраться с мыслями, что было довольно трудно: остатки сна цеплялись за сознание, как липкая паутина, а его член совершенно не понимал, почему он не поворачивается, чтобы принять столь явное предложение Кроули. Едва проснувшись, Азирафель с трудом соображал. Ему было до крайности лестно, что этот красивый, притягательный мужчина в его постели, кажется, желает его – уж точно Кроули не мог подделать (весьма внушительную) эрекцию, которой сейчас упирался в бедро Азирафеля. Но даже если убеждения Азирафеля против мимолетной интрижки стремительно превращались в прах, прошлая ночь заставила его остро вспомнить об Элиасе. Он вспомнил, как гордился его кузен наследием Истгейтов и как важно для него было, чтобы сыновья пошли по его стопам, поддерживая и продолжая род. Теперь, когда от семьи остался только Азирафель, он был связан долгом чести продолжить эту линию и хоть в малой степени отплатить за доброту, которую проявил к нему кузен. И хотя Азирафель прекрасно осознавал, что предпочитает мужчин, он обязан был жениться на женщине. И продолжение связи с мужчинами явно мешало бы исполнению этого обязательства. Хотя это казалось самым трудным делом в жизни, а его собственные конечности сопротивлялись желанию отстраниться от невероятно соблазнительного тела, прижатого к нему, он стиснул зубы и заставил себя сесть на край кровати. – Боже мой, я умираю с голоду! А ты не голоден? Думаю, я спущусь позавтракать, но, пожалуйста, не чувствуй себя обязанным спешить из-за меня; отдыхай сколько угодно. – Не глядя на Кроули, Азирафель поспешно вскочил на ноги и направился к комоду, чтобы порыться в одежде. – Азирафель. – М-м? – отозвался тот, стоя спиной к кровати и натягивая брюки. Его член немного опал, но все еще был в напряжении; яйца ныли от тяжести, и он с гримасой ослабил натяжение ткани. – Вернись в постель. Позволь мне позаботиться о тебе. Я хочу этого. Азирафель прерывисто вздохнул, глядя на рубашку, зажатую в руках. Он неохотно поднял глаза на Кроули. Тот сидел в постели, растрепанные после сна волосы придавали ему восхитительно небрежный вид; одеяло сползло к бедрам, а под ночной рубашкой (принадлежавшей Азирафелю!) был виден недвусмысленный бугорок. Рубашка была велика его худощавому телу и распахнулась, обнажая плечо; Кроули призывно протянул руку, и его теплые, цвета виски глаза были полны неги и соблазна. Он выглядел совершенно упоительно, готовый к разврату, к тому, чтобы его нежно вжали в матрас, чтобы его бедра широко и приветливо раскрылись, как во сне Азирафеля, чтобы этот чуть приоткрытый рот открылся шире для... Азирафель резко тряхнул головой, прогоняя наваждение и отказываясь от предложения Кроули, и отвел взгляд, поспешно собирая остатки одежды. – Ах... спасибо, но в этом нет необходимости. Он повернулся, чтобы уйти, надеясь одеться в одной из пустых комнат, но не удержался, бросил последний взгляд через плечо, и замер на месте, когда увидел, как Кроули поморщился, а уголки его губ поползли вниз – он выглядел... обиженным. Прежде чем его лицо приняло бесстрастное выражение, Кроули натянул одеяло до талии и опустил взгляд. Стыд подступил к горлу, как желчь. Азирафель знал, возможно, даже лучше самого Кроули, что под маской лощеного фаворита скрывается человек со своими чувствами и потребностями. Азирафель поступил дурно, обойдясь с ним так холодно. Особенно после той близости, что они разделили прошлой ночью, и того, как нежно Кроули заботился о нем. И он заслуживал лучшего. С дрожащим выдохом Азирафель набрался храбрости, вернулся к кровати и тяжело опустился на нее. Кроули поднял на него глаза, удивленно вскинув брови. Азирафелю удалось заговорить сквозь комок, сдавивший горло, и он произнес искренне: – Разумеется, я желаю тебя, мой дорогой мальчик, как я мог бы не желать? Но, пожалуйста, пойми, что я не могу... это не входит в наши договоренности. Если бы мы встретились при других обстоятельствах... – он замолчал, представляя, какой могла бы быть их жизнь, если бы они с Кроули встретились как обычные люди с обычными обязанностями. У них могли бы быть такие утра в постели... и дело не только в соитии, хотя, видит Бог, он хотел этого с пылом, который был столь же удивителен, сколь и упоителен. Но он также хотел просыпаться от ощущения губ Кроули на своем плече, иметь возможность повернуться, увидеть его улыбку, прижать его к себе и нежиться в объятиях, прежде чем встать. Тяжелый груз, словно железный обруч, сдавил грудь чувством, очень похожим на скорбь. Азирафель прогнал эту фантазию, решительно сказав себе, что нет смысла предаваться мечтам о несбыточном. Он откашлялся и попробовал снова. – Я... м-м, в любом случае, я... прошлую ночь... – Азирафель посмотрел на свои руки, крепко сжимавшие одежду, и продолжил неровным голосом: – То, что ты сделал, когда я... в общем. Ты должен знать, что это значило для меня очень много. – Он поднял взгляд в золотисто-карие глаза Кроули и искренне добавил: – Ты значишь для меня очень много. Надеюсь, я не испортил нашу дружбу своей... несдержанностью этим утром. Лицо Кроули смягчилось. – Вовсе нет, ангел. Его взгляд опустился к губам Азирафеля, и на мгновение тому показалось, что Кроули наклонится для поцелуя. И видит небо, Азирафель не был уверен, что сможет удержаться и не ответить... но затем Кроули тяжело вздохнул и откинул одеяло, выбираясь из кровати. Он собрал свою одежду, помедлил, а затем подошел вплотную, наклонился и запечатлел поцелуй на виске Азирафеля. – Увидимся за завтраком. Кроули повернулся и выскользнул из комнаты. Азирафель смотрел ему вслед, ощущая призрачное прикосновение губ к своему виску и гадая, как ему, черт возьми, удастся не распускать руки до конца месяца. На следующий день Кроули осматривал кабинет Азирафеля, ожидая, пока тот допишет письмо, чтобы они могли отправиться на ланч. Несмотря на вчерашнюю утреннюю неловкость, они быстро вернулись к своему обычному непринужденному общению. Само по себе это было удивительно. Единственным человеком, с которым Кроули чувствовал себя так же уютно и близко, была Мари, но даже она никогда не заставляла его кровь бурлить так, как этот скромный, но неотразимый мужчина. Глубина чувств, которые Кроули начинал испытывать, вызывала у него явное беспокойство, но он не мог остановиться. Он определенно никогда не чувствовал ничего подобного ни с кем из своих немногочисленных личных партнеров. Он редко заводил отношения вне работы. Отчасти потому, что большинство людей не горело желанием делить его с его покровителями, но в еще большей степени потому, что, помимо начального трепета от новой связи, он не встречал никого, кто пробудил бы в нем желание чего-то долгосрочного. И, возможно, он слишком привык сохранять определенную долю эмоциональной отстраненности. Было неразумно влюбляться в своих клиентов. Кроули мельком бросил взгляд на мужчину, занимавшего его мысли. Частью его работы было умение выслушивать клиента так же внимательно, как и доставлять физическое удовольствие. Поэтому он поднаторел в том, чтобы изображать сочувствие и издавать понимающие звуки в нужных местах во время обычных признаний о бездушных родителях, утраченной любви или иных несправедливостях мира. Но в том, как он утешал Азирафеля, было нечто совсем иное. Ему не удавалось сохранять привычную отстраненность: его собственное сердце ныло так, словно это была его личная утрата. Им овладело страстное желание укрыть этого мужчину своими объятиями, словно щитом, чтобы спасти его от всех бед на свете. И когда они стояли у двери спальни Азирафеля, мысль о разлуке с ним, когда тот все еще выглядел таким уязвимым, с покрасневшими глазами и поникшими плечами, причиняла почти физическую боль, словно сердце рвали когтями и острыми зубами. Кроули захлестнуло облегчение, когда Азирафель наконец потянул его в комнату, очевидно, испытывая ту же острую потребность. Когда на следующее утро он проснулся и увидел, как Азирафель ворочается в постели, чувство облегчения вернулось: он был уверен, что знает, к чему приведет это утро. Он был более чем счастлив способствовать развитию их отношений до логического завершения. Но затем, к его величайшему разочарованию, Азирафель в буквальном смысле ускользнул из его рук. Кроули подавил вздох. Что ж, как сказал Азирафель, если бы только они встретились при других обстоятельствах, они могли бы заключить между собой настоящий контракт. Но Кроули умел быть терпеливым. Осталось всего несколько недель до окончания контракта Габриэля, а затем они с Азирафелем смогут договориться о чем-то куда более удовлетворительном для обоих. Разумеется, Кроули придется отойти в тень, когда Азирафель решит подыскивать себе жену, но как только все уладится, они смогут быть вместе более открыто. Общество будет заинтриговано, но не шокировано, так как для лорда было обычным делом иметь спутника на стороне. Возможно, Кроули даже повезет поладить с женой Азирафеля. Редко, но случалось, что жена и фаворит становились друзьями и даже создавали своего рода партнерство, вместе ведя хозяйство и воспитывая детей. Ему нравилась идея быть рядом с детьми Азирафеля. Хм. Возможно, он сможет уговорить Анафему выйти за Азирафеля. Она была немного странной, но могла подойти к делу практично, и они уже были друзьями. Вполне возможно, что она отнеслась бы к такому особому соглашению с пониманием... Кроули очнулся от своих грез, пораженный тем, что пустился в такие дикие фантазии. О, конечно, это звучало заманчиво, но он слишком хорошо знал, что не стоит рассчитывать на «долго и счастливо». Было крайне странно, что он вообще думает о долгосрочных обязательствах. Раньше он никогда этого не делал, предпочитая короткие связи. Он приписывал это своему стремлению подняться по социальной лестнице и нелюбви к ограничению свободы, но сейчас его озарило: возможно, его подталкивала к уходу односторонность таких отношений. Он был к услугам своих любовников, они – нет, а физическое удовлетворение было слабой заменой эмоциональному. Но теперь... Азирафель не вел себя так, будто Кроули был в его полном распоряжении; он, казалось, заботился о его благополучии, его мыслях, его предпочтениях. Пожалуй, было бы неплохо иметь надежное будущее с кем-то, с кем ему так приятно быть рядом. Но тут Кроули забегал вперед. Сначала им нужно было заключить новый контракт и посмотреть, как пойдут дела, прежде чем обсуждать что-то более серьезное. Чтобы отвлечься от глупых мечтаний, он оглядел кабинет и взгляд упал на фотографии, расставленные на книжной полке, Кроули подошел поближе, чтобы рассмотреть их. На одной, скорее всего, были кузены Азирафеля: темноволосые мужчина и женщина сидели в креслах, а трое их сыновей стояли вокруг. Очевидного сходства с нынешним графом он не нашел, но у них были приветливые лица, и они казались добрыми людьми. Он переключил внимание на другую фотографию и указал на нее: – Можно? – М-м? – Азирафель поднял взгляд. – О, конечно. Кроули взял фотографию в руки, поворачивая так, чтобы рассмотреть изображение сквозь блики на стекле. На снимке Азирафель в официальной позе сидел в кресле, положив локоть на стол и выпрямив спину. На первый взгляд он выглядел торжественно, но Кроули заметил едва уловимые морщинки в уголках глаз и характерный изгиб губ, словно он нашел что-то забавное в самом объективе камеры. – Когда я впервые увидел фотографию, я был поражен тем, насколько совершенным рисунком она кажется. Меня изумило, что это чудо создала наука, а не магия, – заметил Кроули. Азирафель сложил письмо. – Это удивительная наука. Я подумал о том же, когда впервые увидел снимок. – Тебе пришлось долго сидеть неподвижно? Я слышал, что нужно замереть минут на пятнадцать, а то и дольше. – Нет, всего пару минут, кажется. Человек, который делал этот снимок, мистер Клоде, работал над какими-то выдающимися улучшениями – использованием красного света и более совершенных линз, которые сокращают время выдержки. – О? Ты что-то смыслишь в том, как это делается? Азирафель поднес сургуч к свече, чтобы расплавить его и запечатать письмо. – Я не эксперт, но нахожу процесс весьма увлекательным и внимательно слежу за развитием фотографии. У нас с мистером Клоде было много долгих бесед на эту тему. – Не знал, что ты интересуешься фотографией, – с удивлением сказал Кроули. Азирафель взглянул на него. – И неудивительно. Не припомню, чтобы эта тема всплывала в наших разговорах. – Просто Трейси обычно так дотошна; странно, что она это упустила. Азирафель нахмурился. – Что ты имеешь в виду? – Она дает мне список интересов моего покровителя, чтобы я мог подготовиться, – небрежно ответил Кроули. Наступила тишина, а затем Азирафель произнес с резкими нотками в голосе: – Так вот почему ты предложил почитать мне на днях? Потому что это было в твоем списке? Кроули удивленно посмотрел на него. – Что? Нет! Конечно, я знал, что ты любишь читать, но я предложил это, потому что сам того хотел. И потому что мне показалось, что тебе это понравится. Лицо Азирафеля помрачнело. – Я не хочу, чтобы ты делал что-то только ради того, чтобы угодить мне, – отрезал он. Кроули нахмурился, обошел стол и облокотился на него рядом с Азирафелем, ожидая, пока тот поднимет взгляд. Он поймал его взор и, наклонившись к нему, искренне сказал: – Азирафель. Я могу делать то, что приятно тебе, и при этом получать удовольствие сам. И я получаю. Я дал тебе обещание, что не буду притворяться или обманывать тебя, и я намерен сдержать это обещание. Щеки Азирафеля порозовели; он опустил глаза и принялся убирать письменные принадлежности, потом потер переносицу и виновато посмотрел на Кроули. – Да, разумеется. Видимо, я все еще не в лучшей форме, и с моей стороны было дурно сомневаться в твоей искренности. Ах... мне это очень понравилось. Правда. Спасибо. – Обращайся. Взгляд Азирафеля упал на фотографию, которую Кроули держал в руках. – А ты фотографировался? – При цене больше фунта стерлингов? – усмехнулся Кроули. – Нет. Хотя хотелось бы, когда-нибудь. – Хм. – Азирафель окинул фигуру Кроули оценивающим взглядом, в котором сквозило... нечто такое, от чего нервные окончания Кроули внезапно затрепетали. Ему вдруг стало слишком жарко под одеждой, и он пытался понять, что, черт возьми, он уловил в этом взгляде, вызвавшем такую реакцию, когда Азирафель поднялся и бодро спросил: – Ну что, идем? Я знаю одно чудесное место, где можно перекусить. Кроули отогнал странные мысли и вернул фотографию на полку, после чего последовал за Азирафелем к экипажу. Примечание автора. Для контекста одного разговора в этой главе: в 1841 году фотография стоила около 1,05 фунта стерлингов – по тем временам это была баснословная сумма. В пересчете на современные деньги это примерно 110 фунтов или 152 доллара США.